Жанр: Любовные романы
Побежденное одиночество
...и едва поспевая за широкими шагами Коула. Она была сейчас благодарна
Богу за мир и покой, компанию взрослого человека, и ей как-то не приходило в
голову, что спокойствие может быть каким-нибудь необычным. И это только
доказывало отсутствие у нее достаточного опыта общения с детьми.
В гостиной не было никаких признаков пребывания Кельвина, хотя весь пол был
усеян смятыми страницами из журналов. Скользящая балконная дверь прочно
сидела на своем месте, Эшли отметила это с облегчением.
Странная и совершенно неуместная дрожь пробежала по ее спине, когда она шла
за Коулом в спальню. Гнездо из подушек, которое она использовала как
временную постель для Кельвина, было пусто, так же как и ее кровать. С
легким смущением она заметила, что украшенные цветочным орнаментом простыни
и гармонирующее с ними покрывало были все еще разбросаны в беспорядке, как и
утром, когда она сбросила их и побежала в ванную, чего потребовал
разбудивший ее Кельвин.
Ванная казалась уже единственным местом, где он мог быть. Она даже слышала,
как он счастливо болтает, но намного более приглушенным тоном, чем его
обычные стереофонические вопли.
Коул рывком открыл дверь ванной и застыл на месте. Она увидела его
искаженное ужасом отражение в зеркале и посмотрела через него. Кельвин был в
мазках помады с головы до ног, но не это повергло в ужас его отца: в руке у
малыша была пара ножниц и он с удовольствием отрезал у себя пряди волос. То,
что от них осталось, торчало в разные стороны диковинными маленькими
островками, что напомнило ей об одной рок-звезде с ее решительным и быстрым
парикмахером.
— Кельвин! — загремел голос Коула, и ножницы полетели на
пол. — Что ты делаешь?
Кельвин взглянул на отца, и его лицо, несмотря на штрихи ярко-розовой
помады, выражало безмятежную невинность. Эшли еще сдерживала смех, готовый
прорваться наружу.
— Играю в клоуна, папа.
Теперь уже Коулу пришлось бороться со смехом. Эшли видела, что его губы
перекашивались, а плечи дергались, но он стойко пытался сохранить строгое
выражение лица.
— Нельзя, Кельвин, — с досадой сказал он. Его глаза встретились с
глазами Эшли в зеркале, и в его взгляде она прочла упрек, причину которого
поняла, когда он добавил:
— Тебе нельзя играть с ножницами.
— Это моя вина, — вмешалась Эшли. — Я не должна была
оставлять их там, где он мог их достать.
— Он сам это знает, — твердо произнес Коул, но это нисколько не
уменьшило ее вины в ее собственных глазах. Было, конечно, чудом то, что
малыш пережил эти выходные. Кто знает, сколько еще опасных для него
предметов находилось вокруг в пределах его досягаемости? Два года
сосуществования с трудными приемными детьми не научили ее ничему.
Она резко повернулась и пошла на кухню, где сразу же начала с грохотом
ставить тарелки на стол, взбивать яйца для тоста, укладывать бекон на
салфетку, чтобы засунуть его потом в микроволновую печь.
И вот что она поняла, когда сворачивала салфетки в правильные треугольники.
Она может справиться с завтраком. Она даже может справиться с утонченным
обедом; наконец, с вызывающим поведением актеров и отвратительными
сценариями. Но вот уж с чем она не может справиться, так это дети — ни ее
приемные, ни этот любознательный двухлетний малыш.
Так же, черт бы все это побрал, она не могла ничего поделать с человеком,
который несмотря на все его оскорбительные выпады и покровительственное
отношение к ней, вызывал покалывание в пальцах ее ног. Она потерла голые
ступни о ледяной кафельный пол, надеясь, что это принесет отрезвляющий
эффект холодного душа. Покалывание прекратилось, но это не помогло ей
выбросить слишком возбуждающий образ Коула из головы.
Зато помогло воспоминание о прическе Кельвина. Оно же заставило ее задать
себе вопрос, а не готовит ли она обед для человека, который через пять минут
ворвется сюда как ураган и будет грозить привлечь ее к суду за нанесенный
ему материальный ущерб.
ГЛАВА 3
Когда Коул наконец вернулся на кухню, рядом с ним шел очень пристойный
маленький мальчик. Помада была стерта с лица, рук и ног Кельвина, но
несколько пятен ее осталось на его ярко-голубой футболке. Его волосы были
подровнены, насколько это было возможно, но прическа теперь больше походила
на очень короткую стрижку, чем на те великолепные густые рыжие локоны,
которые были у него.
Эшли с первого взгляда подтвердила свое предположение о том, что скорее
всего он не будет участвовать в съемках рекламы в ближайшее время, и снова
задала себе вопрос, станет ли Коул подавать на нее в суд за причиненный
ущерб. Судя по тому, как выглядел Кельвин, ему, пожалуй, удастся выиграть
процесс.
Голубые глаза Кельвина блестели от слез, и он умоляюще протянул к ней руки.
— Эшли... — послышался просящий шепот.
—Эшли готовит обед, — решительно сказал его отец,
усаживая сына на стул.
Слезы покатились по щекам Кельвина, и он еще раз протянул руки. Эшли
растерянно переводила взгляд с него на Коула и обратно. Ее сердце резко
сжалось, это ощущение было совершенно не похоже на все испытанное ею ранее.
Она никогда не чувствовала такого с Андреа и Джейсоном... Это, должно быть,
изжога, убежденно сказала она себе. Это никоим образом не мог быть какой-то
тайный материнский инстинкт, рвущийся к жизни так поздно...
Она успокаивающе погладила Кельвина по голове, вытерла ему слезы, но не
взяла его на руки: не хотела бросать вызов решительности во взгляде Коула.
Кроме того, кто она такая, чтобы подрывать родительский авторитет? Кельвин
вел себя плохо. Он заслужил наказание.
Только он выглядит так жалко!
— подумала она со вздохом. И потом, ведь это
в основном была ее вина, напомнила она себе. Она взрослая. Ей надо было все
предусмотреть, прежде чем оставлять ножницы там, где он мог достать их. Она
чувствовала себя настолько виноватой, что не могла даже смотреть в глаза
ребенку. А так как материнство казалось ей чередой моментов, похожих на
этот, она вновь поняла, почему именно не хотела повторения ни капельки всего
этого.
— Итак... — веселый голос Коула заставил ее вздрогнуть, когда она
клала тост в кипящее масло. — О чем же мы говорили? Она в удивлении
взглянула на него и увидела его сверкающие глаза. Эшли озадаченно
промолчала. Что это: извращенное чувство юмора, и он наслаждается ужасными
моментами вроде этого или случившееся не было таким уж бедствием, как
считала она? Гаррисон давно бы уж нарезал из нее ремней за преступную
неосторожность. Хотя он и сам всегда внимательно относился к детям, привозя
им из своих долгих отлучек обильные дары, он ждал, чтобы и она отдавала все
свое внимание детям. Его ожидания становились как бы элементами ее целей в
карьере, чем вызывали много яростных споров поздними ночами.
— Вы не кажетесь разозленным, — наконец сказала она.
— А почему я должен быть таким?
— Ножницы...
— Да, это было немного неосторожно, но ведь вы, очевидно, просто не
привыкли еще к маленьким проворным рукам, которые добираются до
всего, — улыбнулся Коул, отбрасывая назад свои волосы так, чтобы можно
было прислониться к стене. Его глаза закрылись, открылись... и снова
закрылись.
По какой-то причине, из-за резкого поворота в мыслях, Эшли едва удержалась
от того, чтобы произнести короткую реплику об одном человеке, которого она
знала и чьи руки двигались быстрее, чем пуля из известной пословицы. Она
научилась встречать движения этих рук ледяным взглядом, и если это не
срабатывало, у нее всегда оставалось в резерве знание приемов каратэ. Она
была в свое время лучшей ученицей.
Она нехотя подумала о том, насколько быстро может парировать движения,
которые, возможно, предпримет Коул в этом направлении. Все-таки недостаточно
быстро, наконец, решила она, раздумывая над тем, что так привлекло ее в этом
человеке. Когда в студии их глаза встретились, она практически мгновенно
осознала это. Тот факт, что это притяжение не казалось взаимным, только
усиливало искушение.
Она была вынуждена признать, что надо стать в определенной степени
испорченной, чтобы принять такой вызов. Сотни книг написаны о дамочках,
которые всегда бросаются в погоню за такими недоступными мужчинами, как
Коул, настолько занятыми повседневными делами, что обычные отношения
оказываются для них на втором, а в случае с Коулом — даже на третьем месте.
Даже сейчас где-то в глубине души она надеялась ослепить его восхитительным
ароматом кофе, золотисто-коричневым тостом и хрустящим беконом. Она думала
об этой встрече много раз за выходные, представляя себе романтическую сцену,
которая, наверное, может произойти только в кино. Его ранний приход помешал
ей реализовать что-то иное, кроме обычного обеда, чтобы возбудить его
интерес. Просто не было времени, чтобы обильно опрыскать себя экзотическими
духами, переодеться в мягкий шелковый халат, который бы струился по ее
стройной фигуре, намекая на уточенные формы под ним... Очень плохо. Но,
может быть, ей повезет, и Коул окажется как раз таким человеком, для
которого аромат кофе так же соблазнителен, как аромат любой дорогой
импортной парфюмерии...
...Может быть, он также не обратит внимания на корнфлекс, прилипший к ее
блузке...
Осознав, что в комнате внезапно воцарилось молчание, Эшли посмотрела через
плечо и увидела, что Коул, тяжело опустившись на стул и опершись на стену,
заснул. Его глаза закрыты, длинные темные ресницы отбрасывают тени на
ввалившиеся щеки... Почти не дыша, она разглядывала могучие плечи,
выпирающие из-под рубашки, вьющиеся волосы под расстегнутым воротом, сужение
грудной клетки к тонкой талии и джинсы, провокационно обтягивающие его
бедра. Спящий он выглядел очень уязвимым.
Но он выглядел также и очень, очень мужественным человеком, который
относится к этому, как к само собой разумеющемуся, а поэтому производит еще
более сильное впечатление.
Пока она была поглощена этим смелым разглядыванием, масло брызнуло и обожгло
ей руку.
— Черт... — пробормотала она как раз в то время, как Кельвин,
вынужденный временно молчать, решил, видимо, что период наказания кончился,
и начал радостно барабанить ложкой по столу.
Коул при этом грохоте открыл глаза.
— Что такое?
Эшли с усмешкой посмотрела на него.
— Хорошо отдохнули?
Он встряхнул головой и моргнул.
— Извините... Я, кажется, заснул.
— Почти на середине фразы, — подтвердила она, думая, как же ей
повезло, что он уснул как раз в тот момент, когда она собиралась сделать
вызывающий определенные мысли комментарий, который мог бы разбудить его
влечение и настроить его на ее волну. Было бы намного лучше, если бы она
смогла выпроводить этого человека и его сына из квартиры, прежде чем сделать
какую-нибудь совершенную глупость; если она позволит своей тяге к нему
утихнуть, если наконец, вспомнит, что он не подходит для нее, что у них нет
ничего общего и (это самое важное!) что у него есть сын, хотя и довольно
милый.
Она покормит их обоих, попрощается и это будет концом всему. Она сможет
поспать, в чем так нуждается, прочитать сценарий, который предполагалось
начать снимать на следующей неделе, надолго засесть в горячую ванну, а затем
провести вечер с сестрой Элен и ее мужем, которых она не видела целый месяц.
Это будет очень успокоительным завершением напряженных выходных.
Эшли вздохнула от удовольствия, обдумывая все эти мелкие радости, затем
посмотрела на Кельвина и Коула. Ее удовольствие сразу же испарилось от
перспективы выставить их за дверь. Взбешенная этим новым рецидивом
собственной испорченности, она почти побросала обед на стол и уселась рядом
со своим гостями.
Она едва поднесла вилку ко рту, как Кельвин в очередной раз ударил ложкой по
столу и заревел. Ее тост полетел на пол, она опустила вилку и беспомощно
установилась на Коула.
— Кельвин!
Ребенок сразу же замолчал, но его ложка уже была занесена для очередной
атаки на стол.
— Что случилось? — встревожилась Эшли.
Внезапно Коул ухмыльнулся так, что это напомнило ей о Рори и сильно снизило
его оценку в ее глазах. Если так пойдет дальше, с надеждой подумала она, то
не будет проблем с исключением этого человека из ее жизни.
— Я думаю, он голоден, — холодно сказал Коул.
— Но он уже съел целую миску каши, сок и кусок тоста! Кроме того, если
он хочет еще, тост прямо перед ним.
— Эшли, он еще не умеет пользоваться ножом, — терпеливо объяснил
Коул.
— О... — тихо сказала она, подвигая к себе тарелку Кельвина и
разрезая на мелкие кусочки его тост.
Она не хотела встречаться со взглядом Коула. Она чувствовала себя абсолютной
дурой, и ей нисколько не нравилось это ощущение. В самом деле, для женщины,
которая прекрасно управлялась со своей жизнью, эти выходные доставили очень
много хлопот, напомнив, насколько некомпетентна и плохо подготовлена она
была для того, чтобы справиться с
хулиганами Гаррисона
. И она ничуть не
усовершенствовалась с тех пор. Возникло даже несколько неловких моментов,
когда она была уверена, что Кельвин гораздо лучше смог бы позаботиться о
себе сам.
Удовлетворение, мелькнувшее во взгляде Коула, не укрыл ось от Эшли. Он
спросил:
— Чем вы оба занимались все эти выходные?
— Играли в триктрак! — торжественно объявил Кельвин.
Коул взглянул на Эшли:
— Это вы научили его игре?
— Ну, не совсем. Мы немного изменили правила. Это было что-то среднее
между триктраком и баскетболом. Он получал два очка и печенье за каждую
фишку, которая попадала в мусорную корзину.
— Понимаю... Интересный подход. И сколько печений он выиграл?
— Я точно не знаю. Он прикончил коробку к полуночи, но все равно хотел
продолжать игру.
— К полуночи... — упавшим голосом повторил Коул. Он обычно
укладывал Кельвина в постель в семь часов, так как считал, что распорядок
дня и хороший сон — самые важные вещи для ребенка этого возраста.
— Его всегда так трудно уложить спать? — полюбопытствовала
Эшли. — Этот дьяволенок был достаточно бодр в два часа ночи.
— В два часа? — Коул сглотнул.
— Да. Только тогда я заставила его лечь в постель.
— Вы имеете в виду, что до двух часов не старались сделать этого?
— Нет. Я просто подумала, что он сам запросится в постель, когда
почувствует себя усталым. Как он это сделал в пятницу. — Она не стала
говорить, что дети Гаррисона постоянно не спали далеко за полночь, несмотря
на ее постоянные намеки их отца на то, что их оценки улучшатся, если они
будут бодрыми в школе.
—С детьми это не всегда проходит... Они любят не спать
допоздна, особенно если думают, что пропустят что-нибудь интересное или что
это пройдет им безнаказанно.
— И вы рассказываете это мне... — пробормотала она.
— Что, прошу прощения?
— Ничего. Не обращайте внимания.
— Чем еще вы занимались?
— Ходили в магазин! — ответил Кельвин.
— Храбрая леди... — промурлыкал Коул, начиная понимать, почему
Эшли, приветствуя его сегодня утром, лишь отдаленно напоминала ту женщину,
которую он встретил в пятницу. По какой-то непонятной причине сегодняшняя
Эшли нравилась ему больше, хотя ее можно было бы сравнить с выжатой
тряпкой... Она была намного мягче, намного уязвимей, к ней было намного
легче подступиться. Это была женщина, которую он мог бы поцеловать, и он
внезапно понял, что хочет этого очень сильно. Неожиданный приступ
покровительственности, который он ощутил, как только вошел в дверь, теперь
перешел во все возрастающую потребность дотронуться до нее, посмотреть,
мягка ли ее бледная шелковистая кожа, подходят ли изгибы ее тела к его так,
как он думал, выяснить, бушует ли пламя под этой замороженной наружностью.
Именно такое нерациональное желание когда-то привело его к полностью
неудачному браку с Натали...
Эта мысль быстро вернула его к действительности.
— В какой магазин вы его водили?
— В кондитерский... — ответила Эшли и тяжело вздохнула. —
Обычно в мой запас еды не входят фруктовые леденцы и печенье.
Коул засмеялся.
— Вы выбрали самое любимое его место. И насколько плохо все это прошло?
— Я думаю, что могло бы быть и хуже. Они могли бы арестовать меня за
налет на частную собственность, — сухо ответила Эшли.
Он мигнул.
— Настолько плохо?
— Откуда я могла знать, что не успею и глазом моргнуть, как один
двухлетний ребенок успеет открыть пятнадцать коробок с кашей, выкатить целую
стойку с апельсинами в проход и надкусить все коробки с полуфабрикатами для
пирожных. Когда я наконец нашла его — с лицом, покрытым сахаром, — и
взяла на руки, он кричал и визжал так, что менеджер магазина и четыре мамаши
прибежали посмотреть, не бью ли я его.
Кельвин счастливо закивал головой.
— Это было весело, пап. Пирожные просто замечательные!
Коул старался не засмеяться, но напрасно. И он захохотал.
— Это было не смешно! — резко сказала она, сверкая глазами от
негодования. — Разве вы не понимаете, что если бы они вызвали полицию,
меня могли бы арестовать еще к тому же и за похищение ребенка? Это ведь не
мой малыш. У меня не было никаких бумаг, подтверждающих мои права на него.
— На ребенка нет таких бумаг! — сказал Коул, все еще смеясь. ~ Вы
получаете свидетельство о рождении.
Эшли уставилась на него.
— Это одно и то же.
— Может быть, но уверяю вас, что я не ношу таких вещей с собой в
кармане. Я не помню даже, где оно находится.
— Поскольку вы сами не возитесь с сыном, оно, наверное, находится у какой-
нибудь няньки, которую вы наняли, когда он родился, — ответила она.
— Нет. Возможно, оно где-нибудь на чердаке вместе с его первой детской
книжкой, погремушкой и колыбелью. Натали была очень пунктуальна в таких
вещах. Потому она и командует туристическим бюро сейчас. Она может провести
целую группу пожилых дам через Великую Китайскую стену, не потеряв ни одной
из них. Она всегда знала, где находится каждый билет и каков ближайший
маршрут к ресторану. В самом деле, — печально признался он, — я,
можно сказать, сводил ее с ума тем, что у меня все наоборот. Я никогда не
мог найти вещи, если только они не были спрятаны внутри компьютера. Худшим
же было, по ее словам, то, что меня никогда не заботило это. Если я терял
свои голубые носки, я покупал другую пару. Если я опаздывал на туристский
автобус, то садился в следующий...
— Так нельзя с ребенком.
Он серьезно посмотрел на нее.
— Я никогда не терял Кельвина. Внезапно Эшли улыбнулась ему, и эта
улыбка заставила его сердце учащенно забиться.
— Может быть, все зависит от приоритетов, — мягко предположила
она. — Мне кажется, что как раз с ними у вас все в порядке. Кельвин и
работа намного важнее для вас, чем носки и туристские автобусы.
— И свидетельства о рождении? — Ну...
— В следующий раз, когда я оставлю Кельвина у вас, я принесу его
свидетельство о рождении или оставлю вам записку, или что-нибудь еще.
В следующий раз?
Улыбка соскользнула с лица Эшли. Следующего раза не
будет. Она повторяла себе это все утро. Очень решительно. Но был взгляд
Коула, взгляд, который говорил обратное. Он обещал ей то, что она, вероятнее
всего, не имела в пятницу. Он обещал в будущем романтические приключения и
увлекательные беседы, о которых она... не позволит себе даже подумать. Она
хотела было сказать, что у нее нет оснований подвергаться пыткам, а именно
этим ей казалась жизнь с любым, кто был моложе двадцати... или, может быть,
тридцати лет. Коулу Доновану было тридцать пять или чуть больше, но он
рассматривался явно вместе с Кельвином...
— Что-нибудь не так?
— Ничего.
— Неправда. Скажите мне, в чем дело. Но Эшли не собиралась вдаваться в
дискуссию о конце отношений, которые еще даже не начались.
— Вам надо было быть с нами, когда мы ходили в парк, — просто
сказала она.
— Парк! — счастливо подхватил Кельвин. — Это качели, папа.
Эшли катала меня.
— Да? Могу поспорить, что тебе это понравилось.
— Я взлетал так высоко!
— Он действительно делал это, — пробормотала Эшли. — Я и
забыла о качелях.
— Это еще одна из его любимых вещей.
— Я поняла это после того, как в сорок пятый раз попросила его слезть с
них, а он отказался. Представляете, как у меня сегодня болят руки? Я
чувствую себя так, будто два дня поднимала тяжести в спортзале под
руководством маркиза де Сада.
— Как же вам удалось все-таки спустить его? Ведь наверняка что-то
традиционное, типа взять ребенка на руки и сказать
время кончилось, мы
уходим
, с ним не прошло.
— Да. Я подкупила его, — со вздохом призналась она. — Я
предложила ему мороженое. С шоколадом. Две порции. — Она взглянула на
Коула с кривой усмешкой. — Вы лучше присматривайте за ним, а то он
вырастет в такого же обманщика, как дядя Рори.
— Ну да уж, — возразил Коул тоже насмешливо. Кельвин не такой. Это
просто вам не хватает твердости в обращении с людьми.
— Я предпочитаю думать так в надежде сохранить здравый смысл. У меня
нет привычки проводить время с людьми, которые еще слишком малы ростом,
чтобы налить себе стакан воды, которым еще только предстоит узнать, что мир
не простая устричная раковина (а ее надо вскрыть), для которых
интеллектуальный разговор не сводится к двум словам с одной согласной,
произнесенным тоном главнокомандующего, отдающего приказ идти в наступление.
Коул с любопытством рассматривал ее.
— Вам действительно было так трудно? ...
И Эшли вдруг вспомнила моменты, в которые Кельвин смотрел на нее своими
широко распахнутыми голубыми глазами, полными доверия... когда плотно
прижимался к ней в кровати, а она читала ему сказку о паровозике, который
делал все, что ему взбредет в голову... когда он хохотал с откровенной
радостью под ее щекоткой... когда он крепко обнимал ее, перед тем как уснуть
с указательным пальцем во рту...
Нет, — решила она, — было не так уж плохо
. Это все... немного
выводило ее из себя. Но совершенно не походило на те психологические войны,
которые она вела с
хулиганами Гаррисона
за внимание их отца.
Эшли покачала головой.
— Просто после всех проблем, которые были меня с приемными детьми, я
чувствую себя неловко. Я боялась, что сделаю что-нибудь ужасное Кельвину и
он убежит, как дети всегда обещают, — откровенно призналась она. —
Когда он кричал, я всегда воспринимала это как личный крах.
— Тогда мне кажется, что он руководил вами, — подразнил Коул.
— Наверное, вы не сможете понять. Он ваш ребенок, а вы, похоже, один из
тех прирожденных отцов, которые растут, уже зная, как пеленать ребенка, как
заклеить пластырем порез или как надеть на малыша одежду, когда его руки и
ноги вертятся, словно ветряные мельницы...
Впервые Коул осознал, насколько тяжелыми были эти выходные дни для Эшли и
как отлично она справилась, несмотря ни па что. Все, что еще оставалось в
ней от образа эгоистичной и рафинированной леди, разлетелось в прах прямо на
глазах, и какая-то частица его души в ту же секунду влюбилась в нее. Это
озарило его как удар молнии, и он понял, что позже захочет обдумать это
более обстоятельно. Ему заодно придется определить, чего же он хочет от
всего этого... Как плохо, что он не может запрограммировать что-то похожее
на эту ситуацию в компьютер и попросить его совета! Компьютеры не принимают
в расчет эмоции, они разлагают их на вещественные элементы и рассчитывают
подходящий ответ. Их нельзя отвлечь от работы выразительными глазами или
нежными выпуклостями женских бедер.
...После того как Натали покинула его, он часто задавал себе вопрос, захочет
ли когда-либо снова быть с женщиной. Он любил Натали, несмотря на их
несхожесть, и очень беспокоился о Кельвине. Реакция Натали на беременность и
предстоящее материнство шокировала его. Он еле отговорил ее от аборта. Ее
просьба о разводе не удивила его, но он стал ожесточенным и никому не
доверяющим, так
...Закладка в соц.сетях
