Жанр: Любовные романы
Вышел месяц из тумана (повести и рассказы)
...осился на девочку, но та
спокойно шагала рядом и, кажется, не замечала его удивления.
- А фамилия?
- Да вы что только меня спрашиваете? Вот
вежливо!
Гурька снова смутился и, должно быть, покраснел.
- Меня зовут Гурьяном. А фамилия Захаров.
- Очень приятно, - сказала девочка.
- А ваша фамилия?
- Моя? Ну, это пока военная тайна. Матиль
да - и все.
Она повернулась и сказала:
- До свидания.
- Куда вы? Нам же по пути.
- Я передумала. Надо к подруге зайти.
- До свидания.
Матильда пошла обратно, а Гурька смотрел на Золтавшиеся на ее спине косички и
думал:
"Матильда... Пока военная тайна... А может, просто Матрена и никакая не Матильда. А
кто этих девчонок разберет!..."
Он пошел своей дорогой, продолжая думать о девочке. В прошлый раз щипалась, не
давала спокойно слушать концерт, а сегодня разговаривала, улыбалась, и они с ней
теперь почти знакомы.
"Хитрая, - решил Гурька. - И смелая тоже".
30
На столике дневального лежат белые, синие, голубые, розовые конверты,
самодельные конверты-треугольники, открытки. Юнги шумно разбирают их с
радостными возгласами:
- Ура!
- Ваня, тебе два письма!
- Тебе, Толя, пишут! Скоро придет!
- Дайте я сам посмотрю!
Получивший письмо уединяется, чтобы никто не мешал перенестись мыслями туда, где
сам недавно жил и где теперь жили близкие и родные. Отсюда, с острова, дом на
Большой земле казался очень далеким.
Первое время, когда приходила почта, Гурька с надеждой шел к столику
дневального, но оказывалось, что письма ему нет. Николай получал часто. Алевтина
Сергеевна наполняла письма нежными, ласковыми словами, советами и тоской по
сыну. Николай иногда давал Гурьке читать свои письма, и Гурька вспоминал о своей
матери. Будь она жива, у нее тоже нашлись бы для него хорошие материнские слова.
Письмо Гурьке все не приходило и не приходило. Что же с отцом? Почему он не
отвечает на его письма? Гурька не мог допустить, чтобы с отцом случилось в
госпитале что-нибудь плохое.
Он уже не бегал сломя голову к столику дневального, а терпеливо ждал в сторонке,
не крикнет ли кто-нибудь, что ему тоже есть письмо. Случалось, что и кричали, но
это была шутка, она больно ранила сердце, и он готов был избить шутника.
На этот раз Гурьки в кубрике не было. Он дежурил по классу и задержался:
приводил его в порядок для передачи следующему дежурному. А когда вошел в
кубрик, еще от двери увидел у себя на подушке долгожданный конверт. Сначала
подумал, что ошибся - смотрит не на свою койку, потом решил, что кто-нибудь
случайно бросил ему чужое письмо.
Он подбежал к койке и сразу узнал на конверте почерк отца. Схватил письмо и
некоторое время вертел его в руках, не зная, с какого конца разорвать конверт.
Все письмо Гурька прочитал быстро и сразу, потом принялся перечитывать медленно,
каждое предложение в отдельности, вглядываясь в неровные буквы дорогого почерка.
Василий Михайлович писал:
"Дорогой мой сынок Гуря!
Долгое время меня возили из одного госпиталя в другой, и я не знал, когда придет
этому конец. Потом привезли в Сибирь. Здесь мне стало хуже, и я едва поправился.
Писем ни от кого не получал и не знал, что погибла наша дорогая мама, а ты
остался один. Ох, и ненавижу я фашистов!
Сейчас я снова в строю. Бьем проклятых извергов фашистов и гоним их с нашей
земли.
Вчера мы ненадолго задержались в деревне, которую освободили. Деревни нет. Ее
сожгли гитлеровцы. Из жителей почти никого не осталось. Гады согнали их в школу
и сожгли живыми. Из всего населения остались две старухи и девочка твоих лет.
Живут они вместе, в одной яме, то есть землянке. Мы им дали хлеба, сахару и
немного пшенного концентрата. Больше ничего не успели для них сделать. Надо
скорее вызволять других наших людей.
Твое решение учиться в школе юнгов я одобряю. Спасибо товарищам из райкома
комсомола, что они позаботились о тебе, хотя ты еще не комсомолец.
Уверен, что из тебя выйдет хороший мститель за нашу маму, за все.
С тем и остаюсь твой отец
В. Захаров".
К Гурьке подошел Николай и спросил:
- Получил?
- Получил.
- Что отец пишет?
- Возьми вот, почитай.
- Давай.
- А ты сегодня тоже получил? Дай почитать.
- Да что мать пишет интересного? Вздохи да
наставления разные.
- Так ведь мать! Ну, давай, давай! Мне всетаки
интересно. А как же! Из родного города.
Николай достал из кармана письмо матери и протянул Гурьке.
Алевтина Сергеевна писала:
"Милый, дорогой Коленька!
Почему ты так редко пишешь нам? Я очень по тебе скучаю и уже сто раз ругала себя
за то, что отпустила тебя. Береги себя, мой дорогой. Сейчас у вас, наверное,
ужасные морозы. Ведь ты еще маленький. Помни: береженого бог бережет. Послала
тебе денег, да ты не пишешь, нужны ли.
Немцы нас, слава богу, больше не тревожат, и мы живем помаленьку.
Пиши, как твои успехи и здоровье? Хотелось бы повидать тебя, но не знаю, как это
сделать.
Целую тебя, мой хороший.
Твоя мама".
Внизу другим почерком написано: "Коля, честно служи Родине. Наш народ победит
врага. Всем, чем можно, надо помогать ему в этом. А ты, надеюсь, расстался с
прежними привычками, хорошо ведешь себя и учишься.
Папа".
Адрес на конверте тоже написан рукой Кузьмы Антониновича.
Гурьке больше понравилось то, что написал Николаю отец, хотя еще несколько минут
назад он желал почитать именно письмо матери: ведь нет у него мамы, а он так
истосковался по материнской ласке.
Наступила весна. Бухта Благополучия освободилась ото льда. В зимнее время
единственным средством связи острова с Большой землей были самолеты. Теперь в
бухту снова заходили суда. Учебный отряд получил несколько новых кораблей.
Катер-охотник с несколькими небольшими пушками покачивался у пирса. Юнги уже
несколько раз были на катере, с нетерпением ожидая выхода в море.
Старшина первой статьи Цыбенко, моторист по специальности, помогал инженеркапитану
Вуку-лову во время практических занятий, и юнги второй смены снова
встретились с ним.
Катером командовал молодой офицер лейтенант Голощапов, провоевавший около года и
после ранения посланный на Соловки готовить новое пополнение для кораблей
Северного флота.
Наконец наступил день, когда инженер-капитан Вукулов объявил, что завтра юнги
выйдут в море.
Весна была в разгаре, и вдоль дорог бежали шумные ручьи. Из разлившихся озер в
них попадала рыба. Кое-где ручьи были совсем мелкими, и заплывших сюда окуней
можно было ловить руками. Но на трепыхавшуюся в траве рыбу никто не обращал
внимания.
Весенний ветерок играл ленточками бескозырок. Юнги шли к пирсу и пели:
По морям, по океанам
Красный вымпел над волной...
Гурька шагал в крайней шеренге и косил глазами на идущего рядом боцмана Язькова.
Боцман решил во время похода заняться с юнгами морской практикой. А Гурьке
хотелось сразу попасть к двигателю. Допустят ли? Может, заставят скатывать
палубу, вязать узлы, драить металл? К двигателю бы!
Но такой уж это был везучий день!... Как только юнги вступили на палубу, лейтенант
Голощапов, обращаясь прямо к Гурьке, скомандовал:
- Механизм осмотреть и провернуть!
Гурька стрелой бросился к люку моторного отделения. Он хотел все сделать сам. Но
у моторов уже стоял старшина первой статьи Цыбенко.
- Товарищ старшина первой статьи, - обратился к нему Гурька. - Приказано
осмотреть и
провернуть механизм.
- Давайте будем осматривать.
- Товарищ старшина первой статьи, разрешите мне самому?
Цыбенко будто угадал настроение Гурьки и, помедлив немного, чтобы придать больше
значимости моменту, разрешил:
- Добро.
И после этого Гурька уже не отходил от моторов.
Стрелка телеграфа дрогнула, прыгнула и остановилась у надписи: "Самый малый
вперед!"
Гурька машинально двинул руками, услышал, как рокотнул, проворачиваясь, вал
машины, но, кажется, Гурька сделал это слишком нерешительно, потому что Цыбенко
положил свою широкую ладонь поверх его руки и плавно добавил оборотов. Рокот
мотора круто загустел, и стрелка тахометра1[TD9]резко двинулась вперед.
- Так держать,- сказал старшина.
- Есть так держать!
Хотя не все получалось хорошо, но Гурька торжествовал. Мощный мотор был в его
руках. Гурька мог его остановить и запустить снова, если это понадобится.
Но не успел Гурька как следует опомниться, как сверху поступила новая команда:
- Стоп!
Гурька остановил мотор и похолодел: "Может, что-нибудь не так сделал?"
1 Тахометр - прибор для измерения оборотов.
Но стоящий рядом Цыбенко спокойно улыбался.
Гурьку сменил у двигателя Митя Коробков. У других моторов стояли Лизунов и Жора
Челноков. Каждый из них выполнял команды лейтенанта Го-лощапова, а старшина и
инженер-капитан Вукулов следили, как они исполнялись юнгами.
Гурька поднялся на палубу. Винты будоражили утреннюю гладь моря, и за кормой
вскипали буруны, оставляя за катером широкий пенистый след. Вверху хлопало на
ветру полотнище военно-морского флага.
Лизунов получил телеграмму: мать сообщает, что тяжело заболела, и просит
немедленно выехать домой.
В тот же день Николай получил отпуск. На пароходе "Краснофлотец" он выехал в
Рабоче-островск. В Кеми пересел с пригородного на поезд дальнего следования. В
вагоне ехали одни военные. Школа юнгов открылась недавно, и никто еще не видел
такого маленького хлопчика в морской форме. Прослужив несколько лет в Заполярье,
где гражданского населения почти не было, весь военный народ вагона был рад
встрече с маленьким человеком во флотском костюме. И жадно тянулась к нему
истосковавшаяся по детям солдатская душа. Один матрос уступил место мальчику на
средней полке, другой угощал рыбой. Скоро все узнали, как его зовут и сколько
ему лет, узнали, что у него серьезно заболела мать, сочувствовали и утешали.
- Мама твоя поправится, - говорил матрос Петр Манухин, уступивший Николаю
полку. - Вот приедешь ты, увидит она тебя и поправится. Помяни мое слово,
поправится.
Другой, с забинтованной рукой, Семен Скворцов, ехавший куда-то в Сибирь, сказал:
- Эх, моего бы племянника Славку в эту вашу школу! На годок постарше тебя. Уж
как ему
хочется стать моряком!...
- Летом, наверно, новый набор будет. Пускай
подаст заявление в райком комсомола.
- А как ты думаешь, примут?
- Если он физически ничего...
- Парень крепкий. Седьмой класс кончает.
- В радисты, значит, возьмут. С семью классами на радистов учат.
- Специальность хорошая. А ты мотористом
будешь?
- Да.
- Тоже хорошо. И вообще на флоте все специальности хороши и нужны. На корабле
что
артиллерист, что минер, что моторист - одна
семья. Не то, что в пехоте. Там кто в поле, кто в лес
по дрова. Артиллерист говорит: "Я бог войны".
А пехота заявляет: она царица полей. Все боги да
царицы... Старорежимье какое-то...
Николай весело засмеялся. Лежавший на верхней полке солдат, имени которого он
еще не знал, откликнулся:
- Неправильные твои разговоры, Семен.
Вообще на флоте...
Семен перебил:
- На флоте не как в пехоте. Поговорка есть
такая: пехота, не пыли!
И началась взаимная подначка. На нее моряки особенно мастера, но и солдат за
словом в карман не лез и любил говорить складно.
- Флоту без пехоты не взять вражьи доты.
Семен парировал:
- Доты... Видали мы их в Финскую кампанию да такие, что покрутилась бы эта самая
пехота вокруг дота без флота.
- Флотский, известно, до тех пор бахвалится,
пока в море не свалится.
- Флотский моря не боится. Пехоте море - горе.
Эта веселая словесная перепалка кончилась ужином, потом все вместе затянули:
Споемте, друзья, ведь завтра в поход Уйдем в предрассветный туман.
Споем веселей, пусть нам подпоет
Седой боевой капитан...
У Беломорска поезд обстреляли немецкие самолеты. Убитых не было, но путь впереди
оказался разрушенным. Пассажиры пошли до города пешком.
На вокзале Николаю пришлось просидеть полсуток: ждал поезда на Вологду.
Петр и Семен ушли в продпункт получать по аттестатам паек. Солдат, которого
звали Иваном, и Николай сидели в уголке зала ожидания.
Николай все время думал о матери: что с ней случилось? Она прихварывала часто,
жаловалась то на голову, то на сердце, но никогда не болела подолгу и серьезно.
Заметив, что Николай невесел, Иван, взяв его за подбородок, сказал:
- Подними до места нос, а то он у тебя повис,
как гюйс 1[TD10] в штилевую погоду.
Николай поднял на солдата глаза. Откуда У него взялось столько морских словечек?
1 Гюйс - военно-морской флаг. Поднимается на носу корабля вместе с кормовым
флагом с восьми часов утра.
- Чего уставился? - спросил Иван.
- Откуда же вам знать, что такое гюйс?
- Гм... А ты думаешь, что в пехоте не может
быть моряка? А если потребуется, чтоб моряк помог пехоте на суше?
- Так вы моряк?
- Самый доподлинный. Электриком я на корабле плавал. Вот...
Иван развязал вещевой мешок и достал бескозырку с муаровой гвардейской
ленточкой.
- А почему вы не носите ее?
- Приеду домой - надену. А пока что вот
только это не снимаю...
Иван расстегнул ворот гимнастерки, и Николай увидел сине-белые полоски
тельняшки.
- Почему вы не сказали тогда, в вагоне?
- А чего говорить? С Семеном мы просто шутили. Он ведь зачем весь разговор
затеял? Видит,
что ты нос повесил, о матери горюешь. Ну и, что
бы тебя от этих мыслей отвлечь, начал шутить.
Сразу-то и я было не понял его, думал, серьезно.
А с Семеном мы кореши, хоть он постарше меня.
Он тоже моряк, электрик, понятно?
- А я-то думал!...
- "Думал, думал"... Сказано же, моряки -
одна семья. А раз ты запечалился, ну как тебя
оставить, чтобы ты невеселый был! То-то...
В Вологде Николай расстался с друзьями-матросами. Здесь пришлось сделать еще
одну пересадку. Когда оформил проездные документы на следующий поезд, отправил
домой телеграмму.
Почти всю остальную часть пути Николай лежал на верхней полке, думая о том, как
встретится с отцом и матерью, вспоминал о своих одноклассниках Толе Зубихине и
Аркаше Заводчикове. Они, конечно, сразу же прибегут к нему, как только узнают,
что он приехал, будут завидовать и расспрашивать о флоте, пригласят к себе в
класс. Классная руководительница Майя Трофимовна поведет его показывать учителям
и будет говорить о нем только хорошее, а не жаловаться на него, как бывало
прежде, что он испортил парту, вырезав ножом свои инициалы; или на то, что
дергал Соню Петрухину за косы во время урока.
В поезде на верхней полке было тепло и немного душно. Николай засыпал, видел
сны, просыпался и снова засыпал.
- Коленька! - услыхал он голос матери, как
только появился в дверях еще не совсем остановившегося вагона.- Коленька!
Алевтина Сергеевна шла за вагоном и протягивала к нему руки.
Наконец Николай сошел на перрон, и мать обняла его, целуя и плача.
- Мама, но ты же болеешь? - спросил Нико
лай, когда мать выпустила его из объятий.
- Болею. Но теперь мне лучше, и я вышла
встретить тебя.
- А папа?
- Папа недавно уехал на Урал. Там новый
завод строит. Я сообщила ему телеграммой, что ты
приезжаешь, и он завтра же прилетит.
- А ты, мама, в самом деле болеешь?
Алевтина Сергеевна посмотрела на сына боль
шими, влажными от слез глазами.
- Ты же знаешь, что у меня слабое здоровье.
Папа уехал, и я почувствовала себя совсем плохо.
Врач Никита Федорович заверил мою телеграмму,
чтоб вызвать тебя. Я так по тебе истосковалась. Ну, дай я посмотрю на тебя. Ах
ты мой морячок! Но если бы не папа...
Она не договорила, взяла Николая за руку, и они пошли.
Николаю неудобно было идти так с матерью. Чтобы отнять у нее свою руку, он решил
поправить вещевой мешок, засунул пальцы за лямки, да так и пошел.
Город был прежним. Каким он его оставил. У продовольственных магазинов в
очередях стояли женщины и старики со старыми залатанными кошелками. Краска на
домах давно не обновлялась и сползала пятнами, отчего все дома выглядели рябыми.
Ворота во двор у многих домов выломаны, очевидно, на дрова. Бледные ребятишки
бегают в изодранных брезентовых туфлях на босу ногу, а запачканные заводской
грязью ремесленники ходят в непомерно больших шинелях и тяжелых ботинках из
яловой кожи.
Около самого дома, в котором жили Лизуно-вы, встретился Толя Зубихин. Он шел из
школы. Николай хотел, чтобы Толя сейчас же пошел к нему, но Алевтина Сергеевна
взяла сына за руку, сказала:
Коле надо отдохнуть после дороги. Приходи, Толя, завтра.
- Завтра с утра приходите с Аркашей,- сказал Николай, краснея оттого, что мать
взяла его за
руку, как маленького.- Обязательно приходите.
Дома мать спросила:
- Кушать будешь?
- Буду, мама.
Алевтина Сергеевна ушла на кухню, а Николай прошел в свою комнату. Здесь все
оставалось по-прежнему: кровать, покрытая светлым пикейным одеялом, столик, за
которым он готовил уроки, этажерка с книгами, а на стене висела голова лося с
широкими ветвистыми рогами - подарок отца ко дню десятилетия Николая.
В ящиках стола лежали его ученические тетради и учебники. Он развернул тетрадь
по русскому языку и на первой странице увидел жирную тройку. На второй странице
стояла жирная двойка.
"Куда все это,- подумал Николай.- Тетради надо выбросить, а учебники отдать
ребятам".
- Иди кушать,- позвала мать.
На другой день зашли Толя Зубихин и Аркаша Заводчиков. Они долго расспрашивали о
школе юнгов. Толя попросил у Николая примерить бушлат и бескозырку, а потом уже
не снимал их, хотя в комнате было тепло.
- Знаете, какие морские узлы бывают? -
спросил Николай товарищей и, когда те признались, что о морских узлах они только
что-то слыхали, но по-настоящему ничего не знают, принялся
показывать им на шнуре: - Вот этот узел вы, конечно, знаете. Это прямой узел,
каким бабы и вообще все гражданские завязывают. А вот как вяжется рифовый.
Попробуй, сорви его.- Он подал Толе
узел, тот потянул его за один конец, потом за другой, но узел держался.- А вот,
смотри. Раз!...
И узла нет. Если бы найти подходящий трос, я показал бы вам беседочный и
боцманский узлы. Они
посложнее. А вот "кошачьи лапки".
Толя спросил:
- А почему это говорят, что корабль идет со
скоростью стольких-то узлов в час?
- Неправильно говорят. "В час" не надо говорить. Просто: корабль идет со
скоростью, например, тридцати узлов. Если корабль проходит один узел, то значит,
что проходит он одну милю в час. Миля и есть узел. А чему равняется одна морская
миля? Одной тысяче восьмистам пятидесяти двум метрам. Есть еще кабельтов. Это
десятая часть мили.
Потом Николай рассказал о Соловках, о множестве рыбы в озерах, о древнем кремле.
Аркаша слушал внимательно, а потом сам рассказал другу, как они, ученики
седьмого класса, собирали металлический лом, готовили подарки для бойцов фронта,
организовали тимуровскую команду и помогали семьям тех, кто воевал.
- Толина фюзеляжная модель,- сказал
Аркаша,- установила новый городской рекорд.
- Правда, Толик?
- Правда.
- Трави баланду! - усомнился Николай скорее для того, чтобы щегольнуть морским
словечком.
- Нет, правда, правда.
- Трави до жвака-галса!
- А что такое жвака-галс [TD11]1?
Николай снова овладел вниманием товарищей. Он рассказывал, а его слушали. Теперь
он чаще вставлял "полундру", "амбу", "курс", "дрейф", "пеленг" и другие мудреные
морские слова.
Аркаша все-таки выбрал момент в Николаевой трескотне, спросил:
- Захаров как там?
- Ничего, вкалывает.
1 Ж в а к а-г а л с - короткая цепь для прикрепления якорной цепи к судну.
Здесь: "Трави до жвака-галса" - лги до конца, до последнего.
Толя сказал:
- А отец его здесь, в городе.
- Ну?!
- Правда, правда. По ранению приехал.
С костылями ходит. В ногу ранили его. Мы ему
сказали про тебя. Обещал зайти к вам.
- Вот здорово! Гурьку бы сюда. Нельзя. Не
отпустят.
- А тебя отпустили?
- Меня? У меня мать больная. Врач телеграмму заверил.
Николай почувствовал себя неловко и заторопился пригласить друзей на вечер,
который решила устроить мать в честь его приезда.
Василий Михайлович Захаров зашел к Лизу-новым в тот же день.
- Моряк! - воскликнул он, глядя на Николая. - И Гурька мой таким же манером
одет? Моряки - сила! На юге фашисты зовут их "черной
смертью". Очень боятся фашисты моряков.
Он то вертел в руках костыль, то клал его рядом с собой на стул, то ставил и
опирался на него.
- Гурьян-то там как, а?
- Служит.
- Служит? Ишь ты! А школа ваша где находится?
- На Соловках. Остров есть такой в Белом море.
- Там монастырь, что ли, до революции был?
Николай рассказывал о Соловках, о том, как
ехали туда, как строили землянки, об учебе и первых выходах в море.
Василий Михайлович слушал, кивал головой, вздыхал, а иногда удивлялся:
- Скажите, а!
- В конце он справился:
- А фашистские самолеты у вас не бывают?
Ну, это хорошо, если они, подлецы, туда дорогу
еще не узнали. Я думаю поехать на Соловки. А что
мне здесь делать? Воевать я пока не могу, так хоть
с сыном повидаюсь. Сам-то ты когда собираешься
обратно уезжать?
- Он еще поживет дома,- вмешалась Алевтина Сергеевна.- Отпуск у него кончится
через восемь дней, тогда и поедет.
- А... Конечно, конечно, пускай поживет,
отдохнет.- Василий Михайлович расспросил Николая о дороге и сказал, что завтра
же оформит документы и отправится в путь. Он ушел, отказавшись от чая.
Вечером, когда к Лизуновым собрались гости, сУрала прилетел Кузьма Антонинович.
- Ну, моряк, как идет служба?
Отец обнял и поцеловал Николая, но при посторонних ни о чем больше спрашивать не
стал.
К Николаю пришли Толя, Аркаша, Соня Пет-рухина и Зина Мамусина.
Соня Петрухина не спускала с Николая глаз. Она о чем-то шепталась с Зиной,
бледной, застенчивой девочкой, жившей в одном доме с Николаем, через площадку
напротив.
Когда закусили и напились чаю, Николай пошел со своими друзьями к себе в
комнату.
Соня сказала, что в субботу в школе будет вечер седьмых классов, и Николай
обязательно должен на него прийти.
Аркаша предложил написать юнгам письмо, обсудить его на вечере и потом послать с
Николаем.
- О чем же мы напишем юнгам? - спросил
Толя.- О двойках да пятерках?
- И об учебе напишем,- ответил Аркаша.-
Ведь они тоже учатся.
- Учеба учебе рознь,- не сдавался Толя.-
Как ты думаешь, Николай?
Николай, конечно, не мог согласиться, чтобы школу юнгов Военно-Морского Флота
равняли с гражданской школой. Но он не успел ответить Толе. Его опередила Соня:
- Вот и неправильно. За знания надо везде
бороться. А потом это интересно - переписываться с юнгами. Правда, Николай? Ведь
вам тоже будет интересно получать от нас письма?
- Да, это неплохо придумано,- согласился
Николай. Он уже устал рассказывать про школу
юнгов и Соловки, а к нему все приставали с рас
спросами, и он отвечал неохотно и коротко.
Почти все примерили бушлат и бескозырку Николая. Толе хотелось примерить и
тельняшку, но раздеваться при девочках было неудобно. А те заспешили:
- Пойдем, Соня, а то они решат еще и брюки
примерять.
Николай пошел проводить девочек. Зина простилась, как только вышли на площадку.
Света на лестнице не было. Николай поддерживал Соню за руку, чтобы она в темноте
не оступилась.
Когда спустились вниз, Соня спросила:
- На вечер придешь?
- Обязательно приду.
- А ты пораньше. К нам в класс приходи.
- Хорошо.
Николай наклонился и поцеловал Соню в щеку. Она отшатнулась и сказала:
- Ну вот, выдумал тоже. Я скажу матери.
И убежала.
Вскоре гости разошлись. Лежа в постели, Николай слышал, как в столовой нервно
ходил отец. Доносились отдельные слова:
- Нехорошо... Не надо было этого делать... Права и обязанности у всех одинаковы... Ты
портишь его...
А мать плакала.
Вторые сутки катер находился в плавании, далеко от Соловков, в самом горле
Белого моря.
В небольшом кубрике свободные от вахты юнги и матросы играли в домино.
Оба дня, пока катер находился в море, серые сплошные тучи не сходили с неба.
Густой, как завеса, туман вползал узкой полосой из Баренцова в Белое море.
Гурька смотрел на пенистый кильватерный след, на плотную пелену тумана, на
черные цилиндрики небольших глубинных бомб. Две такие бомбы были сброшены
накануне с учебной целью, когда была "обнаружена" лодка "врага".
Бомбы взрывались на небольшой глубине. При этом море точно лопалось. Высоким
лохматым султаном поднимался водяной столб, а от него молниями разносились во
все стороны водяные стрелы.
Навстречу катеру двигался караван транспортов. Громадные грузовые суда шли под
охраной эсминцев.
За спиной Гурьки кто-то воскликнул:
- Вот это сила!
Гурька оглянулся и увидел Жору Челнокова. Черные глаза приятеля возбужденно
блестели.
- Гурька, а!
Корабли шли неторопливо, точно устали после долгого пути и теперь им уже не надо
спешить. Только в стройных с четкими острыми обводами эсминцах угадывалась
какая-то порывистость, как будто их придерживали, а им хотелось ринуться вперед.
Над караваном появился самолет.
- Чей это? - спросил Жора.
- Наш, конечно. Если бы немецкий, корабли
открыли бы по нему огонь.
- Интересно, немцы нападали на них или не
нацадали?
Гурька пошутил:
- А ты спроси. Возьми сигнальные флажки и
просемафорь: "Доложите, встречались ли с вами
немцы".
- Да, так они и ответят.
А каравану, казалось, не было конца. Десятки кораблей вытянулись в одну
кильватерную колонну. Над некоторыми из них невысоко висели серые баллоны
аэростатов заграждения. Глаза ребят привлекла броня эсминцев и стройные стволы
их орудий. Корабли шли без дыма. Но от работы множества машин над морем стоял
глухой утробный гул.
Поднятые винтами кораблей волны докатывались до катера, ударялись о невысокий
борт и рассыпались брызгами, сливались с пенистым следом в кильватере.
Между тем катеру пора бы уже возвращаться и идти обратно к Соловкам. Но
лейтенант Голоща-пов решил дойти до мыса Воронова, через который в Белом море
проходит Северный полярный круг.
Юнгам тоже хотелось достичь Полярного круга. Они столько читали об
исследователях Северного полюса, о папанинцах, что Северный полярный круг для
них казался чем-то очень заманчивым, хотя от него до полюса еще очень и очень
далеко.
Тучи на небе сползали на восток, и море посветлело. Белые чайки пролета
...Закладка в соц.сетях
