Жанр: Любовные романы
В добрый час
...ул, что делал
постоянно, когда не считал нужным сдерживаться; напротив, он даже оживился.
— А разве вам не нравится его теперешний образ мыслей?
Шихтмейстер робко взглянул на него, потом опустил глаза. — Мне нечего
вам об этом рассказывать, Артур. Вы, вероятно, уже много слышали об
Ульрихе. — Да, помню, отец говорил мне о нем. Ваш сын, Гартман, на
плохом счету у начальства.
Старик тяжело вздохнул. — Да, но я ничего не могу сделать. Он не
слушает меня, да, говоря правду, и никогда не слушал. Он всегда хотел жить
своим умом и делал все по-своему. Я позволил ему учиться... может быть, это
и послужило ему во вред. Я считал, что, благодаря этому, он скорее
выдвинется по службе, что и случилось — он уже штейгер, а со временем
станет и оберштейгером, но учение же принесло и вред: все-то ему нужно, все-
то хочет знать, просиживает ночи напролет над книгами; товарищи в нем души
не чают. Уж как это получается, что он верховодит всеми, не знаю, будучи
еще мальчиком, он держал своих товарищей в ежовых рукавицах, а теперь еще
больше, чем прежде. Они слепо верят всему, что он скажет, где Ульрих, там и
они, кажется, если бы он повел их в ад кромешный, они пошли бы за ним. А
это совсем плохо, в особенности на наших рудниках. — Почему именно на
наших? — спросил Артур, задумчиво водя ключом по деревянной
решетчатой ограде, как бы рисуя какие-то узоры. — Потому что рабочим
у нас очень плохо живется, — сказал шихтмейстер. — Не
сердитесь, Артур, что говорю вам правду в глаза. Я лично не могу
пожаловаться: мне всегда жилось хорошо, потому что ваша покойная матушка
очень любила мою жену, ну, а другим... работают изо дня в день и едва могут
дать жене и детям самое необходимое. Тяжел и горек такой хлеб, видит Бог.
Конечно, все мы должны трудиться, и многие делали бы это охотнее, будь у
нас все, как на других рудниках. А у нас прижимают каждый грош и без того
скудного жалованья, а в шахтах-то как плохо стало! Спускаясь туда, каждый
читает про себя
Отче наш
, ожидая всякую минуту, что все обрушится ему на
голову. На ремонт никогда нет денег, не бывает их и тогда, когда нужно
оказать кому-нибудь помощь в беде, в то же время всем известно, что сотни
тысяч посылают в резиденцию, чтобы...
Старик вдруг умолк, смертельно испугавшись, и зажал себе рукой рот. Он так
увлекся, что совсем забыл, с кем разговаривает, и опомнился только потому,
что при последних его словах молодой человек сильно покраснел. — Ну,
— сказал Артур, когда он замолчал, — продолжайте, Гартман! Ведь
вы видите, что я вас слушаю. — Ради Бога, — пролепетал
смущенный старик, — я не хотел сказать... Я совсем забыл... —
Кому нужны были эти сотни тысяч? Не извиняйтесь и говорите смело все, что
хотели мне сказать. Неужели вы думаете, что я донесу на вас отцу? —
Нет, — сказал откровенно шихтмейстер, — этого вы ни за что не
сделаете. Вы не такой, как ваш отец: если бы я ему такое наболтал, то,
наверное, лишился бы места. Я и хотел вам сказать, что все это очень
раздражает рабочих. Артур, — продолжал старик робким, неуверенным
голосом и подвинулся к нему на шаг, — вы бы сами занялись делами!
Ведь вы сын и наследник господина Беркова. Вас это касается больше всех.
— Меня? — спросил Артур с горечью, которой, к счастью, его
собеседник по простоте душевной не заметил. — Я ничего не понимаю в
делах и не знаю даже, что здесь творится, мне это всегда было чуждо.
Старик печально покачал головой. — Господи, да что тут понимать-то!
Для этого не надо изучать ни машин, ни шахт, вам нужно только встретиться с
рабочими и выслушать их, как вот теперь вы слушаете меня. Правда, мало кто
решится высказаться, потому что тех, кто жалуется, немедленно увольняют
за
неповиновение
, и уволенный с трудом находит потом себе какую-нибудь
работу. Я говорю вам правду, Артур, что у нас очень плохо, а Ульрих не
может этого видеть, у него сердце разрывается от жалости, и, хотя я и ворчу
на него, по сути он все-таки прав: так не может продолжаться. Однако грешно
и безбожно исправлять все таким образом, как представляется Ульриху, это
повергнет в беду и его и других. — В глазах старика сверкнули слезы,
и он быстро взял лежавшую на решетке руку молодого человека. — Артур,
прошу вас, ради Бога, постарайтесь уладить все, ведь и для господина
Беркова нехорошо, если так будет продолжаться. Положим, и на других
рудниках идет борьба, но если начнется у нас, это будет ужасно.
Артур молча выслушал речь старого шихтмейстера, глядя вдаль, потом устремил
на старика долгий мрачный взгляд. — Я поговорю с отцом, —
медленно произнес он. — Вы можете на меня положиться, Гартман!
Шихтмейстер выпустил его руку из своей и отступил на шаг. Раскрыв свое
сердце, он ожидал чего-то большего, а не этого жалкого обещания.
Артур выпрямился и собрался идти. — Вот еще что, Гартман! Ваш сын
недавно спас мне жизнь, и его, вероятно, обидело то, что ему не сказали ни
одного слова благодарности. Я очень мало дорожу жизнью и потому, вероятно,
дешево оценил оказанную мне услугу, но я охотно исправил бы свой промах,
если бы... — Брови Артура насупились и голос зазвучал резко. —
Если бы он не был таким, как теперь. Я не желаю, чтобы мою признательность
отвергли так же, как недавно предложение, переданное через директора. Тем
не менее я не хочу остаться неблагодарным, скажите вашему сыну, что я очень
ему признателен. Относительно того, что вы мне сообщили, я непременно
переговорю с отцом. Прощайте!
Он направился в парк. Шихтмейстер грустно посмотрел ему вслед и прошептал,
тяжело вздохнув: — Дай Бог, чтобы из этого вышел толк, мне что-то не
верится!
На господском дворе стояла вывезенная из сарая карета, и кучер собирался
запрягать лошадей. — Это что-то новое! — сказал он лакею,
который только что передал ему приказ. — Молодые господа едут вместе.
Этот день надо отметить в календаре.
Лакей засмеялся. — Едва ли это доставит им удовольствие, но иначе
нельзя, потому что надо нанести визиты в городе знатным господам, которые
недавно были здесь на обеде. Отправляться с визитом порознь неловко, а то
бы ни за что не поехали вместе. — Смешно! — заметил кучер,
покачивая головой. — И это они называют супружеством! Спаси Бог
всякого от такой жизни!
Через четверть часа карета, в которой сидели Артур Берков с супругой,
катилась по дороге в город. Погода, довольно сносная до полудня,
становилась хуже и хуже. Все небо затянулось тучами, поднялся порывистый
ветер; время от времени разражался ливень, оставляя после себя огромные
лужи на земле, которая уже обильно пропиталась влагой. Вообще весна
выдалась суровой и дождливой и отбивала у городских жителей охоту жить на
дачах. Хотя стоял уже май, на деревьях парка едва показывались почки,
резкий ветер и холодные дожди приводили садовника Берковых в отчаяние,
губительно влияя на цветы, которые он вырастил с таким трудом; испорченные
дороги делали неприятным всякий выезд даже в карете, а иначе это было
решительно невозможно. Ежедневные бури и дожди; серое небо, горы, окутанные
туманом, сквозь который не прорывалось ни одного солнечного луча, и в
довершение всего — скучная одинокая жизнь, тоже окутанная
беспросветным туманом, в холодной атмосфере ненависти и отчужденности,
убивающей своим ледяным дыханием малейший готовый распуститься цветок,
когда супруги считают пыткой оставаться наедине, к чему другие новобрачные
стремятся как в высшему счастью, когда стараются быть как можно дальше друг
от друга, — всего этого достаточно, чтобы объяснить причину бледности
молодой женщины, горькую складку у рта и печальный взгляд, который она
бросала из окна кареты на размытый дождем пейзаж; несмотря на всю силу
воли, Евгения не могла скрыть своей тоски. Она слишком понадеялась на свои
силы. Легко было принести жертву сгоряча, в порыве дочерней любви... а
потом? Долгими часами и днями изнемогать под гнетом добровольно взваленной
на себя ноши, чувствовать свое бессилие и не быть в состоянии ничего
изменить! Вот когда требовались истинное мужество и стойкость, и, хотя
Евгения обладала и тем, и другим, она чувствовала, что это
потом
тяжело
для нее.
Ее супруг, сидевший в другом углу кареты, стараясь находиться как можно
дальше от нее, так что складки ее шелкового платья действительно едва
касались его плаща, тоже не казался счастливым. Хотя он всегда был бледен,
глаза неизменно выражали усталость и движения никогда не отличались
живостью, но теперь в его лице появилась новая черта, которой прежде не
замечалось. Она появилась четыре недели тому назад, выражала затаенное горе
и становилась, несмотря на его обычные апатию и безучастность, с каждым
днем резче.
Он тоже молча смотрел в окно и не пытался начать разговор. В этот день они
виделись только перед тем, как садиться в экипаж, и обменялись несколькими
фразами о погоде и предстоящей поездке. В карете царило гробовое молчание,
которому, по-видимому, не суждено было прерываться до прибытия в город.
Поездка явно не обещала быть приятной: хотя карета защищала от ветра и
дождя, но испорченная непогодой дорога давала себя чувствовать, несмотря на
мягкие подушки, экипаж медленно подвигался вперед, невзирая на все усилия
лошадей. Почти на полпути, среди леса, карета чуть не опрокинулась от
сильного толчка. Кучер, тихо выругавшись, остановил лошадей и вместе с
лакеем сошел с козел; между ними завязался оживленный разговор. — Что
там такое? — с беспокойством спросила Евгения, приподнимаясь с места.
Артур даже не побеспокоился узнать, в чем дело, и, вероятно, продолжал бы и
дальше спокойно ждать, когда ему об этом доложат, однако теперь счел себя
обязанным опустить стекло и повторить вопрос жены. — Не беспокойтесь,
— сказал кучер, подходя к окну, — мы счастливо отделались, еще
немного — и карета опрокинулась бы — кажется, заднее колесо
сломалось! Сейчас Франц посмотрит.
Сообщение Франца после осмотра оказалось неутешительным: колесо было так
сильно повреждено, что не позволяло проехать и сотни шагов.
Слуги вопросительно смотрели на господ. — Очевидно, нам придется
отказаться от мысли нанести сегодня визиты, — равнодушно сказал Артур
своей жене. — Пока Франц съездит домой и вернется с другим экипажем,
будет уже поздно ехать в город. — Я думаю так же. Итак, надо выйти из
кареты и вернуться домой. — Выйти из кареты? — с удивлением
спросил Артур. — Разве ты намерена возвратиться пешком? — А ты
собираешься сидеть в карете до тех пор, пока Франц вернется с другой?
Артур, похоже, именно так и хотел сделать, он охотнее согласился бы
просидеть два часа в углу кареты, защищавшей его от непогоды, чем решиться
на прогулку пешком по лесу да еще в дождь и ветер. Евгения, должно быть,
угадала его мысли, потому что на губах ее заиграла презрительная усмешка.
— Что касается меня, я предпочитаю прогулку пешком этому томительному
ожиданию! Франц проводит меня, ведь ему все равно надо идти. Ты же
останешься в экипаже — я ни в коем случае не хотела бы взять на себя
ответственность за твое здоровье... Ты еще простудишься, пожалуй!
Случившееся с каретой не могло, разумеется, вывести Артура из его
привычного состояния, но столь явная ирония Евгении сразу оказала свое
действие. Он быстро поднялся с места, открыл дверцу кареты и через десять
секунд уже стоял на подножке, протянув руку жене, чтобы помочь ей сойти.
Евгения медлила. — Прошу тебя, Артур... — Я тоже прошу тебя не
разыгрывать по крайней мере комедии перед людьми, предпочитая взять в
провожатые даже лакея, только бы не идти со мной.
Молодая женщина слегка пожала плечами, но ей ничего не оставалось другого,
как без пререканий принять предложенную руку, поскольку лакей и кучер
стояли совсем близко.
Она вышла из кареты, и Артур, обратившись к слугам, сказал: — Мы
пойдем пешком, а вы постарайтесь доставить карету на ближайший хутор, где
можете ее оставить, и потом как можно скорее отправляйтесь вслед за нами с
лошадьми.
Слуги почтительно поклонились и приступили к исполнению приказания.
Евгения чуть заметным движением отклонила руку мужа. — Едва ли нам
будет удобно идти под руку, — сказала она. — Каждому отдельно
легче выбирать дорогу.
Но при первой же попытке двинуться вперед ноги ее по щиколотку увязли в
грязи, когда же, испугавшись, она хотела перебежать на другую сторону
дороги, то попала в довольно глубокую лужу, забрызгав себя с головы до ног.
Поняв безвыходность положения, она остановилась. Из кареты дорога не
казалась ей такой плохой. — По дороге идти нельзя, — заключил
Артур, который так же, как и его жена, и с таким же результатом попытался
сделать несколько шагов. — Придется добираться лесом. — Не зная
дороги? Ведь мы можем заблудиться. — Не заблудимся! Я еще ребенком
знал тут одну тропинку, которая вьется по горе и спускается в долину,
значительно сокращая путь. Надо ее найти.
Евгения колебалась, но состояние размытой и изрытой колесами дороги
заставило ее решиться. Она последовала за мужем, который взял несколько
влево от дороги, и через несколько минут оба очутились под сенью густых темно-
зеленых елей.
По лесной почве, покрытой мхом и корнями деревьев, можно было хоть как-то
продвигаться вперед; конечно, такая дорога была нелегка для изнеженных
людей, привыкших к паркету, экипажам и верховым лошадям, и которые пешком
ходили только по парку, да еще в хорошую погоду. Хотя дождь прекратился, но
воздух был пронизан сыростью; туман окутывал окрестности, а темные тучи
грозили каждую минуту разразиться ливнем. Находиться на расстоянии часа
пути от дома, в лесу, по которому следовало идти наугад, как каким-то
искателям приключений, без экипажа и слуг, не имея, чем защититься от ветра
и дождя, было, мягко говоря, не совсем привычным делом для Артура Беркова и
его высокородной супруги.
Однако молодая женщина со свойственной ей решительностью покорилась
неизбежному. С первых же шагов она поняла, что невозможно сберечь светлое
шелковое платье и белую накидку, и потому, не заботясь о них, храбро
двинулась вперед". Туалет ее совсем не соответствовал такому путешествию и
нисколько не защищал от непогоды. Она озябла и, кутаясь в легкую
кашемировую накидку, вздрагивала при каждом порыве ветра.
Артур заметил это и остановился. По своей изнеженности, даже садясь в
карету, он накинул на себя плащ, который теперь оказался как нельзя кстати.
Он молча снял его и хотел накинуть на плечи жены, но она решительно
отказалась от этого. — Благодарю. Не надо! — Да ведь ты озябла.
— Вовсе нет, я не так чувствительна к холоду, как ты.
Артур, не говоря ни слова, оставил плащ у себя, но вместо того, чтобы
закутаться в него, небрежно перекинул через руку и, оставшись в легком
сюртуке, зашагал рядом с ней. Евгении стало досадно, она сама не знала,
почему ее так оскорбил его поступок, — ей было бы гораздо приятнее,
если бы он завернулся в отвергнутый ею плащ, чтобы сохранить свое
драгоценное здоровье, вместо этого он безрассудно подвергал себя опасности
простудиться. Спокойно подчиняться обстоятельствам свойственно было ей, и
она никак не могла смириться с тем, что ее супруг осмелился присвоить и
себе такое право, она не могла понять, каким образом он, приходивший в ужас
от одной мысли, что придется идти пешком по лесу, теперь, казалось, вовсе
не замечал всех неудобств пути, между тем как она начинала уж раскаиваться
в своем решении.
Порыв ветра сорвал с него шляпу и сбросил ее в обрыв, так что достать ее
было невозможно. Артур спокойно проводил ее взглядом, лишь резко тряхнув
головой, чтобы откинуть назад рассыпавшиеся волосы. Ноги его глубоко
уходили в мокрую мшистую почву, но никогда походка его не казалась Евгении
более легкой и твердой, чем сегодня. Его обычная вялость исчезала по мере
того, как они углублялись в чащу, а всегда как будто сонные глаза зорко
высматривали тропинку. Сырой мрачный лес, казалось, оживил его. Жадно
вдыхая смолистый воздух, пропитанный запахом елей, он быстро шел впереди
жены, отводя низкие ветви деревьев. Вдруг он остановился и радостно
воскликнул: — Вот и тропинка!
В самом деле, перед ними лежала узенькая тропка, пересекавшая лес и, по-
видимому, спускавшаяся в долину. Евгения глядела на нее с изумлением: она
не верила, чтобы ее муж мог быть таким надежным проводником, и думала, что
они непременно заблудятся в этом огромном лесу. — Тебе, кажется,
знакома эта местность? — сказала она, вступая вместе с ним на
тропинку.
Артур улыбнулся, словно радостно приветствуя знакомые ему места. —
Как же мне не знать своего леса! Мы с ним старые друзья, хотя давно, очень
давно не видались.
Евгения снова удивленно взглянула на мужа — таким тоном он никогда
еще не разговаривал. — Ты так любишь лес? — спросила она,
невольно продолжая разговор. — Почему ты ни разу не отправился сюда в
течение четырех недель, что мы живем здесь?
Артур молчал, словно забывшись и грезя о чем-то, он обводил мечтательным
взором лес, подернутый туманом. — Почему? — вдруг повторил он
ее вопрос. — Я и сам не знаю, почему... должно быть, лень было. В
вашей резиденции от всего отвыкнешь, даже от леса с его тишиной и
уединением. — В вашей резиденции! Мне кажется, ты, как и я, тоже там
воспитывался. — Конечно! Только разница в том, что я перестал жить
там, когда началось мое так называемое воспитание, Все, что было мне
дорого, осталось далеко позади. Лучшие годы моей жизни — это годы
детства.
В словах его звучали печаль и жалоба, и это вызвало у Евгении прежнее
чувство неприязни к нему. Как смел он говорить о понесенных им утратах? Да
и испытал ли он когда-нибудь настоящее горе? Вот ее счастливая беззаботная
жизнь действительно кончилась вместе с детством; при первом вступлении в
жизнь она уже познала всю горечь забот, унижения и отчаяния, ведь она была
посвящена в дела своего отца! Она прошла горькую школу, это закалило ее
характер, но лишило беззаботного веселья юности. Можно ли после этого
сравнивать прошлую жизнь Артура с ее жизнью? А он считает себя несчастным!
Артур, очевидно, угадал ее мысли, когда обернулся к ней, отводя слишком
низко свисавшую ветку, мешавшую ей пройти. — Ты думаешь, что я не
имею права жаловаться на судьбу? Может быть! Мне, впрочем, часто говорили,
что моя жизнь достойна зависти, но, уверяю тебя, эта
завидная
жизнь так
пуста и бесцветна... Счастье осыпает тебя своими дарами, а ты топчешь их,
не зная, как воспользоваться ими... Пустая, бесцельная жизнь так тягостна,
что хочется во что бы то ни стало освободиться от этого счастья и даже
испытать бурю и непогоду.
Темные глаза Евгении в немом изумлении устремились на Артура, на лице
которого вдруг вспыхнул яркий румянец. Казалось, он спохватился, что
допустил непростительную ошибку, проявив перед женой такую
чувствительность, Он нахмурил брови и сердито посмотрел на лес, который
увлек его и заставил разоткровенничаться. — Пора бы уже и
прекратиться ветру и дождю, — заговорил он через минуту прежним
равнодушным тоном, продолжая идти впереди нее и не оборачиваясь больше.
— Ишь, как бушует на открытом месте! Нам придется немного подождать,
пока утихнет этот ураган: при таком ветре не спустишься в долину.
И действительно, когда они вышли из лесу, ветер подул с такой силой, что
они едва могли удержаться на ногах. Опасно было идти по тропинке, открытой
со всех сторон и круто спускавшейся в долину, так как ветром могло сбросить
с высоты. Пришлось под прикрытием деревьев ждать, когда ветер станет тише.
Они стояли под огромной елью, на опушке леса. Буря, налетая, трепала ее
зеленые ветви, распростертые над молоденькими деревцами. Ель покачивалась и
скрипела, но могучий сероватый ствол ее служил все-таки надежной опорой для
Евгении, которая прислонилась к нему. Там хватило бы места и для двоих, но
им пришлось бы тесно прижаться друг к другу, и потому, вероятно, Артур
остановился в нескольких шагах от жены, хотя там он не был защищен от
ветра, а тяжелые намокшие ветви ели, качаясь, щедро обдавали его водой.
Волосы его, не прикрытые шляпой, развевались ветром, и лицо было мокро от
дождя, но он и не думал перейти на другое место. — Не хочешь ли ты...
не лучше ли тебе встать здесь, — сказала нерешительно Евгения,
отодвигаясь немного в сторону, чтобы он мог также прислониться к стволу
дерева. — Благодарю. Я не хотел бы стеснять тебя своей близостью.
— Ну, так накинь хоть плащ на себя!
В голосе ее звучала почти просьба. — Ты ведь совсем промокнешь.
— Пустяки! Я вовсе не так изнежен, как ты думаешь.
Молодая женщина закусила губы. Не очень приятно быть побитой собственным
оружием, но больше всего ее раздражало упорство, с каким Артур стоял под
дождем для того только, чтобы дать ей урок. Евгения, разумеется, находила
это упорство смешным, она от этого нисколько не страдала и относилась почти
равнодушно к тому, простудится ли ее муж, но ее раздражало, что он так
спокойно переносил непогоду, продолжая стоять на том же самом месте. Трудно
было представить, что это тот самый человек, который полчаса тому назад,
развалясь на мягких подушках кареты, казался таким вялым и сонным, морщился
от малейшего дуновения ветерка, проникавшего в окна кареты! Неужели нужна
была буря, чтобы показать ей, что он вовсе не такой неженка, каким она его
считала?
По лицу Артура было видно, что он и не думал что-либо доказывать ей, в эту
минуту он, казалось, даже забыл совсем о ее присутствии. Скрестив руки, он
смотрел на лесистые горы, которые открывались их взору с этой
возвышенности. Взгляд его медленно скользил с одной вершины на другую, и
Евгения заметила, что у ее мужа очень красивые глаза. Это ее весьма
удивило, так как до сих пор она знала только, что там, под этими
полуопущенными ресницами, скрывалось что-то безжизненное, сонливо-
спокойное, и не дала себе труда внимательнее разглядеть глаза мужа. Правда,
он всегда так медленно и лениво поднимал их, как будто для этого надо было
употребить немало усилий. Судя по выражению его лица, она почему-то
считала, что глаза мужа бледно-голубые, без всякого огня, на самом же деле
они оказались ясные, темно-карие, в них, действительно, не хватало жизни,
но видно было, что они могли вдруг загораться страстью и энергией, как
будто в глубине их дремал в заколдованном сне забытый чудный мир, ожидая
лишь магического слова, способного разрушить чары. У Евгении шевельнулось
подозрение, что всему виной отец, который своим воспитанием убил и
уничтожил в сыне то, что потом не в силах был уже вернуть и поправить.
Они все еще стояли на возвышенности. Лес тонул в тумане, окутавшем его со
всех сторон и клубившемся над горами и долинами, то сгущаясь, то
разрываясь. Ураган бушевал, раскачивая столетние ели, как колосья; гнулись
и стонали могучие стволы, с шумом покачивались их вершины, а над ними
быстро проносились бесформенными массами тяжелые свинцовые тучи. Такие бури
бывают только в гористых местностях, где они предвещают наступление весны,
которая летит на крыльях грозы. Но весна является сюда не с ярким солнечным
светом, как в долинах, она здесь холодная и неласковая. И все же в порывах
бури слышалось ее дыхание, звучал ее призыв. В шуме весенней бури есть что-
то обещающее скорое наступление ясных теплых дней с ярким блеском солнца, с
благоуханием цветов, которые вдруг появляются по всей земле, как первое
проявление ее могучей жизненной силы. И шумящие леса, и низвергающиеся
потоки, и дымящиеся долины, услышав этот призыв, откликаются на него.
Журчанье потоков и шелест деревьев сливаются в общий гул — радостный
отклик природы, которая, сбросив последние оковы зимы, приветствует свою
спасительницу: весна идет!
Что-то таинственное совершается в те часы, когда начинается шествие весны,
и легенды горных жителей приписывают ей романтические чары. Они
рассказывают о горном духе, который обходит тогда свои владения и может по
желанию либо осчастливить, либо обездолить людей, оказавшихся в тот момент
в его владениях, и если такие люди соединятся, то будут вечно принадлежать
друг другу, если же расстанутся, то тоже навеки. Но двум
...Закладка в соц.сетях
