Жанр: Любовные романы
Анна Каренина
...;Вы, впрочем, уже давно собираетесь.
— Но теперь уже решительно, — сказала Анна, глядя прямо в глаза
Вронскому таким взглядом, который говорил ему, чтобы он и не думал о
возможности примирения.
— Неужели же вам не жалко этого несчастного Певцова? — продолжала она
разговор с Яшвиным.
— Никогда не спрашивал себя, Анна Аркадьевна, жалко или не жалко. Ведь
мое все состояние тут, — он показал на боковой карман, — и теперь я богатый
человек; а нынче поеду в клуб и, может быть, выйду нищим. Ведь кто со мной
садится — тоже хочет оставить меня без рубашки, а я его. Ну, и мы боремся, и
в этом-то удовольствие.
— Ну, а если бы вы были женаты, — сказала Анна, — каково бы вашей жене?
Яшвин засмеялся.
— Затем, видно, и не женился и никогда не собирался.
— А Гельсингфорс? — сказал Вронский, вступая в разговор, и взглянул на
улыбнувшуюся Анну.
Встретив его взгляд, лицо Анны вдруг приняло холодно-строгое выражение, как
будто она говорила ему:
Не забыто. Все то же
.
— Неужели вы были влюблены? — сказала она Яшвину.
— О господи! сколько раз! Но, понимаете, одному можно сесть за карты,
но так, чтобы всегда встать, когда придет время rendez-vous. А мне можно
заниматься любовью, но так, чтобы вечером не опоздать к партии. Так я и
устраиваю.
— Нет, я не про то спрашиваю, а про настоящее. — Она хотела сказать
Гельсингфорс; но не хотела сказать слово, сказанное Вронским.
Приехал Войтов, покупавший жеребца; Анна встала и вышла из комнаты.
Пред тем как уезжать из дома, Вронский вошел к ней. Она хотела притвориться,
что ищет что-нибудь на столе, но, устыдившись притворства, прямо взглянула
ему в лицо холодным взглядом.
— Что вам надо? — cпросила она его по-французски.
— Взять аттестат на Гамбетту, я продал его, — сказал он таким тоном,
который выражал яснее слов:
Объясняться мне некогда, и ни к чему не
поведет
.
Я ни в чем не виноват пред нею, — думал он. — Если она хочет себя
наказывать, tant pis pour elle
. Но, выходя, ему показалось, что она сказала
что-то, и сердце его вдруг дрогнуло от состраданья к ней.
— Что, Анна? — спросил он.
— Я ничего, — отвечала она так же холодно и спокойно.
А ничего, так tant pis
, — подумал он, опять похолодев, повернулся и пошел.
Выходя, он в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел
остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из
комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он провел вне
дома, и когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему, что у Анны
Аркадьевны болит голова и она просила не входить к ней.
XXVI
Никогда еще не проходило дня в ссоре. Нынче это было в первый раз. И это
была не ссора. Это было очевидное признание в совершенном охлаждении. Разве
можно было взглянуть на нее так, как он взглянул, когда входил в комнату за
аттестатом? Посмотреть на нее, видеть, что сердце ее разрывается от
отчаяния, и пройти молча с этим равнодушно-спокойным лицом? Он не то что
охладел к ней, но он ненавидел ее, потому что любил другую женщину, — это
было ясно.
И, вспоминая все те жестокие слова, которые он сказал, Анна придумывала еще
те слова, которые он, очевидно, желал и мог сказать ей, и все более и более
раздражалась.
Я вас не держу, — мог сказать он. — Вы можете идти куда хотите. Вы не
хотели разводиться с вашим мужем, вероятно, чтобы вернуться к нему.
Вернитесь. Если вам нужны деньги, я дам вам. Сколько нужно вам рублей?
Все самые жестокие слова, которые мог сказать грубый человек, он сказал ей в
ее воображении, и она не прощала их ему, как будто он действительно сказал
их.
А разве не вчера только он клялся в любви, он, правдивый и честный человек?
Разве я не отчаивалась напрасно уж много раз?
— вслед за тем говорила она
себе.
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два
часа, Анна провела в сомнениях о том, все ли кончено, или есть надежда
примирения, и надо ли ей сейчас уехать, или еще раз увидать его. Она ждала
его целый день и вечером, уходя в свою коммату, приказав передать ему, что у
нее голова болит, загадала себе:
Если он придет, несмотря на слова
горничной, то, значит, он еще любит. Если же нет, то, значит, все кончено, и
тогда я решу, что мне делать!...
Она вечером слышала остановившийся стук его коляски, его звонок, его шаги и
разговор с девушкой: он поверил тому, что ему сказали, не хотел больше
ничего узнавать и пошел к себе. Стало быть, все было кончено.
И смерть, как единственное средство восстановить в его сердце любовь к ней,
наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в ее
сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей.
Теперь было все равно: ехать или не ехать в Воздвиженское, получить или не
получить от мужа развод — все было ненужно. Нужно было одно — наказать его.
Когда она налила себе обычный прием опиума и подумала о том, что стоило
только выпить всю склянку, чтобы умереть, ей показалось это так легко и
просто, что она опять с наслаждением стала думать о том, как он будет
мучаться, раскаиваться и любить ее память, когда уже будет поздно. Она
лежала в постели с открытыми глазами, глядя при свете одной догоравшей свечи
на лепной карниз потолка и на захватывающую часть его тень от ширмы, и живо
представляла себе, что он будет чувствовать, когда ее уже не будет и она
будет для него только одно воспоминание.
Как мог я сказать ей эти жестокие
слова? — будет говорить он. — Как мог я выйти из комнаты, не сказав ей
ничего? Но теперь ее уж нет. Она навсегда ушла от нас. Она там...
Вдруг
тень ширмы заколебалась, захватила весь карниз, весь потолок, другие тени с
другой стороны рванулись ей навстречу; на мгновение тени сбежали, но потом с
новой быстротой надвинулись, поколебались, слились, и все стало темно...
Смерть!
— подумала она. И такой ужас нашел на нее, что она долго не могла
понять, где она, и долго не могла дрожащими руками найти спички и зажечь
другую свечу вместо той, которая догорела и потухла.
Нет, все — только
жить! Ведь я люблю его. Ведь он любит меня! Это было и пройдет
, — говорила
она, чувствуя, что слезы радости возвращения к жизни текли по ее щекам. И,
чтобы спастись от своего страха, она поспешно пошла в кабинет к нему.
Он спал в кабинете крепким сном. Она подошла к нему и, сверху освещая его
лицо, долго смотрела на него. Теперь, когда он спал, она любила его так, что
при виде его не могла удержать слез нежности; но она знала, что если б он
проснулся, то он посмотрел бы на нее холодным, сознающим свою правоту
взглядом, и что, прежде чем говорить ему о своей любви, она должна бы была
доказать ему, как он был виноват пред нею. Она, не разбудив его, вернулась к
себе и после второго приема опиума к утру заснула тяжелым, неполным сном, во
все время которого она не переставала чувствовать себя.
Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей в сновидениях еще до
связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее. Старичок с
взлохмаченной бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая
бессмысленные французские слова, и она, как и всегда при этом кошмаре (что и
составляло его ужас) чувствовала, что мужичок этот не обращает на нее
внимания, но делает это какое-то страшное дело в железе над нею. И она
проснулась в холодном поту.
Когда она встала, ей, как в тумане, вспомнился вчерашний день.
Была ссора. Было то, что бывало уже несколько раз. Я сказала, что у меня
голова болит, и он не входил. Завтра мы едем, надо видеть его и готовиться к
отъезду
, — сказала она себе. И, узнав, что он в кабинете, она пошла к нему.
Проходя по гостиной, она услыхала, что у подъезда остановился экипаж, и,
выглянув в окно, увидала карету, из которой высовывалась молодая девушка в
лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему лакею. После переговоров в
передней кто-то вошел наверх, и рядом с гостиной послышались шаги Вронского.
Он быстрыми шагами сходил по лестнице. Анна опять подошла к окну. Вот он
вышел без шляпы на крыльцо и подошел к карете. Молодая девушка в лиловой
шляпке передала ему пакет. Вронский, улыбаясь, сказал ей что-то. Карета
отъехала; он быстро взбежал назад по лестнице.
Туман, застилавший все в ее душе, вдруг рассеялся. Вчерашние чувства с новой
болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она могла
унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним в его доме. Она вошла к
нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
— Это Сорокина с дочерью заезжала и привезла мне деньги и бумаги от
maman. Я вчера не мог получить. Как твоя голова, лучше? — сказал он
спокойно, не желая видеть и понимать мрачного и торжественного выражения ее
лица.
Она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты. Он взглянул на
нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать письмо. Она повернулась и
медленно пошла из комнаты. Он еще мог вернуть ее, но она дошла до двери, он
все молчал, и слышен был только звук шуршания перевертываемого листа бумаги.
— Да, кстати, — сказал он в то время, как она была уже в дверях, —
завтра мы едем решительно? Не правда ли?
— Вы, но не я, — сказала она, оборачиваясь к нему.
— Анна, эдак невозможно жить...
— Вы, но не я, — повторила она.
— Это становится невыносимо!
— Вы... вы раскаетесь в этом, — сказала она и вышла.
Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова, он
вскочил и хотел бежать за нею, но, опомнившись, опять сел и, крепко сжав
зубы, нахмурился. Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то раздражила
его.
Я пробовал все, — подумал он, — остается одно — не обращать внимания
,
и он стал собираться ехать в город и опять к матери, от которой надо было
получить подпись на доверенности.
Она слышала звуки его шагов по кабинету и столовой. У гостиной он
остановился. Но он не повернул к ней, он только отдал приказание о том, чтоб
отпустили без него Войтову жеребца. Потом она слышала, как подали коляску,
как отворилась дверь, и он вышел опять. Но вот он опять вошел в сени, и кто-
то взбежал наверх. Это камердинер вбегал за забытыми перчатками. Она подошла
к окну и видела, как он не глядя взял перчатки и, тронув рукой спину кучера,
что-то сказал ему. Потом, не глядя в окна, он сел в свою обычную позу в
коляске, заложив ногу на ногу, и, надевая перчатку, скрылся за углом.
Уехал! Кончено!
— сказала себе Анна, стоя у окна; и в ответ на этот вопрос
впечатления мрака при потухшей свече и страшного сна, сливаясь в одно,
холодным ужасом наполнили ее сердце.
Нет, это не может быть!
— вскрикнула она и, перейдя комнату, крепко
позвонила. Ей так страшно теперь было оставаться одной, что, не дожидаясь
прихода человека, она пошла навстречу ему.
— Узнайте, куда поехал граф, — сказала она.
Человек отвечал, что граф поехал в конюшни.
— Они приказали доложить, что если вам угодно выехать, то коляска
сейчас вернется.
— Хорошо. Постойте. Сейчас я напишу записку. Пошлите Михайлу с запиской
в конюшни. Поскорее.
Она села и написала:
Я виновата. Вернись домой, надо объясниться. Ради бога приезжай, мне
страшно
.
Она запечатала и отдала человеку.
Она боялась оставаться одна теперь и вслед за человеком вышла из комнаты и
пошла в детскую.
Что ж, это не то, это не он! Где его голубые глаза, милая и робкая улыбка?
— была первая мысль ее, когда она увидала свою пухлую, румяную девочку с
черными вьющимися волосами, вместо Сережи, которого она, при запутанности
своих мыслей, ожидала видеть в детской. Девочка, сидя у стола, упорно и
крепко хлопала по нем пробкой и бессмысленно глядела на мать двумя
смородинами — черными глазами. Ответив англичанке, что она совсем здорова и
что завтра уезжает в деревню, Анна подсела к девочке и стала пред нею
вертеть пробку с графина. Но громкий, звонкий смех ребенка и движение,
которое она сделала бровью, так живо ей напомнили Вронского, что, удерживая
рыдания, она поспешно встала и вышла.
Неужели все кончено? Нет, это не
может быть, — думала она. — Он вернется. Но как он объяснит мне эту улыбку,
это оживление после того, как он говорил с ней? Но и не объяснит, все-таки
поверю. Если я не поверю, то мне остается одно, — а я не хочу
.
Она посмотрела на часы. Прошло двенадцать минут.
Теперь уж он получил
записку и едет назад. Недолго, еще десять минут... Но что, если он не
приедет? Нет, этого не может быть. Надо, чтобы он не видел меня с
заплаканными глазами. Я пойду умоюсь. Да, да, причесалась ли я, или нет?
—
спросила она себя. И не могла вспомнить. Она ощупала голову рукой.
Да, я
причесана, но когда, решительно не помню
. Она даже не верила своей руке и
подошла к трюмо, чтоб увидать, причесана ли она в самом деле, или нет? Она
была причесана и не могла вспомнить, когда она это делала.
Кто это?
—
думала она, глядя в зеркало на воспаленное лицо со странно блестящими
глазами, испуганно смотревшими на нее.
Да это я
, — вдруг поняла она, и,
оглядывая себя всю, она почувствовала вдруг на себе его поцелуи и,
содрогаясь, двинула плечами. Потом подняла руку к губам и поцеловала ее.
Что это, я с ума схожу
, — и она пошла в спальню, где Аннушка убирала
комнату.
— Аннушка, — сказала она, останавливаясь пред ней и глядя на горничную,
сама не зная, что скажет ей.
— К Дарье Александровне вы хотели ехать, — как бы понимая, сказала
горничная.
— К Дарье Александровне? Да, я поеду.
Пятнадцать минут туда, пятнадцать назад. Он едет уже, он приедет сейчас. —
Она вынула часы и посмотрела на них. — Но как он мог уехать, оставив меня в
таком положении? Как он может жить, не примирившись со мною?
Она подошла к
окну и стала смотреть на улицу. По времени он уже мог вернуться. Но расчет
мог быть неверен, и она вновь стала вспоминать, когда он уехал, и считать
минуты.
В то время как она отходила к большим часам, чтобы проверить свои, кто-то
подъехал. Взглянув из окна, она увидала его коляску. Но никто не шел на
лестницу, и внизу слышны были голоса. Это был посланный, вернувшийся в
коляске. Она сошла к нему.
— Графа не застали. Они уехали на Нижегородскую дорогу.
— Что тебе? Что?... — обратилась она к румяному, веселому Михайле,
подававшему ей назад ее записку.
Да ведь он не получил ее
, — вспомнила она.
— Поезжай с этой же запиской в деревню к графине Вронской, знаешь? И
тотчас же привеэи ответ, — сказала она посланному.
А я сама, что же я буду делать? — подумала она. — Да, я поеду к Долли, это
правда, а то я с ума сойду. Да, я могу еще телеграфировать
. И она написала
депешу:
Мне необходимо переговорить, сейчас приезжайте
.
Отослав телеграмму, она пошла одеваться. Уже одетая и в шляпе, она опять
взглянула в глаза потолстевшей, спокойной Аннушки. Явное сострадание было
видно в этих маленьких добрых серых глазах.
— Аннушка, милая, что мне делать? — рыдая, проговорила Анна, беспомощно
опускаясь на кресло.
— Что же так беспокоиться, Анна Аркадьевна! Ведь это бывает. Вы
поезжайте, рассеетесь, — сказала горничная.
— Да, я поеду, — опоминаясь и вставая, сказала Анна. — А если без меня
будет телеграмма, прислать к Дарье Александровне... Нет, я сама вернусь.
Да, не надо думать, надо делать что-нибудь, ехать, главное — уехать из
этого дома
, — сказала она, с ужасом прислушиваясь к страшному клокотанью,
происходившему в ее сердце, и поспешно вышла и села в коляску.
— Куда прикажете? — спросил Петр, пред тем как садиться на козлы.
— На Знаменку, к Облонским.
Погода была ясная. Все утро шел частый, мелкий дождик, и теперь недавно
прояснило. Железные кровли, плиты тротуаров, голыши мостовой, колеса и кожи,
медь и жесть экипажей — все ярко блестело на майском солнце. Было три часа и
самое оживленное время на улицах.
Сидя в углу покойной коляски, чуть покачивавшейся своими упругими рессорами
на быстром ходу серых, Анна, при несмолкаемом грохоте колес и быстро
сменяющихся впечатлениях на чистом воздухе, вновь перебирая события
последних дней, увидала свое положение совсем иным, чем каким оно казалось
ей дома. Теперь и мысль о смерти не казалась ей более так страшна и ясна, и
самая смерть не представлялась более неизбежною. Теперь она упрекала себя за
то унижение, до которого она спустилась.
Я умоляю его простить меня. Я
покорилась ему. Признала себя виноватою. Зачем? Разве я не могу жить без
него?
И, не отвечая на вопрос, как она будет жить без него, она стала
читать вывески.
Контора и склад. Зубной врач. Да, я скажу Долли все. Она не
любит Вронского. Будет стыдно, больно, но я все скажу ей. Она любит меня, и
я последую ее совету. Я не покорюсь ему; я не позволю ему воспитывать себя.
Филиппов, калачи. Говорят, что они возят тесто в Петербург. Вода московская
так хороша. А мытищинские колодцы и блины
. И она вспомнила, как давно,
давно, когда ей было еще семнадцать лет, она ездила с теткой к Троице.
На
лошадях еще. Неужели это была я, с красными руками? Как многое из того, что
тогда мне казалось так прекрасно и недоступно, стало ничтожно, а то, что
было тогда, теперь навеки недоступно. Поверила ли бы я тогда, что я могу
дойти до такого унижения? Как он будет горд и доволен, получив мою записку!
Но я докажу ему... Как дурно пахнет эта краска. Зачем они все красят и
строят? Моды и уборы
, — читала она. Мужчина поклонился ей. Это был муж
Аннушки.
Наши паразиты, — вспомнила она, как это говорил Вронский. — Наши?
почему наши? Ужасно то, что нельзя вырвать с корнем прошедшего. Нельзя
вырвать, но можно скрыть память о нем. И я скрою
. И тут она вспомнила о
прошедшем с Алексеем Александровичем, о том, как она изгладила его из своей
памяти.
Долли подумает, что я оставляю второго мужа и что я поэтому,
наверное, неправа. Разве я хочу быть правой! Я не могу!
— проговорила она,
и ей захотелось плакать. Но она тотчас же стала думать о том, чему могли так
улыбаться эти две девушки.
Верно, о любви? Они не знают, как это невесело,
как низко... Бульвар и дети. Три мальчика бегут, играя в лошадки. Сережа! И
я все потеряю, и не возвращу его. Да, все потеряю, если он не вернется. Он,
может быть, опоздал на поезд и уже вернулся теперь. Опять хочешь унижения! —
сказала она самой себе. — Нет, я войду к Долли и прямо скажу ей: я
несчастна, я стою того, я виновата, но я все-таки несчастна, помоги мне. Эти
лошади, эта коляска — как я отвратительна себе в этой коляске — все его; но
я больше не увижу их
.
Придумывая те слова, в которых она все скажет Долли, и умышленно растравляя
свое сердце, Анна вошла на лестницу.
— Есть кто-нибудь? — спросила она в передней.
— Катерина Александровна Левина, — отвечал лакей.
Кити! та самая Кити, в которую был влюблен Вронский, — подумала Анна, — та
самая, про которую он вспоминал с любовью. Он жалеет, что не женился на ней.
А обо мне он вспоминает с ненавистью и жалеет, что сошелся со мной
.
Между сестрами, в то время как приехала Анна, шло совещание о кормлении.
Долли одна вышла встретить гостью, в эту минуту мешавшую их беседе.
— А, ты не уехала еще? Я хотела сама быть у тебя, — сказала она, —
нынче я получила письмо от Стивы.
— Мы тоже получили депешу, — отвечала Анна, оглядываясь, чтоб увидать
Кити.
— Он пишет, что не может понять, чего именно хочет Алексей
Александрович, но что он не уедет без ответа.
— Я думала, у тебя есть кто-то. Можно прочесть письмо?
— Да, Кити, — смутившись, сказала Долли, — она в детской осталась. Она
была очень больна.
— Я слышала. Можно прочесть письмо?
— Я сейчас принесу. Но он не отказывает; напротив, Стива надеется, —
сказала Долли, останавливаясь вдверях.
— Я не надеюсь, да и не желаю, — сказала Анна.
Что ж это, Кити считает для себя унизительным встретиться со мной? — думала
Анна, оставшись одна. — Может быть, она и права. Но не ей, той, которая была
влюблена в Вронского, не ей показывать мне это, хотя это и правда. Я знаю,
что меня в моем положении не может принимать ни одна порядочная женщина. Я
знаю, что с той первой минуты я пожертвовала ему всем! И вот награда! О, как
я ненавижу его! И зачем я приехала сюда? Мне еще хуже, еще тяжелее, — Она
слышала из другой комнаты голоса переговаривавшихся сестер. — И что ж я буду
говорить теперь Долли? Утешать Кити тем, что я несчастна, подчиняться ее
покровительству? Нет, да и Долли ничего не поймет. И мне нечего говорить ей.
Интересно было бы только видеть Кити и показать ей, как я всех и все
презираю, как мне все равно теперь
.
Долли вошла с письмом. Анна прочла и молча передала его.
— Я все это знала, — сказала она. — И это меня нисколько не интересует.
— Да отчего же? Я, напротив, надеюсь, — сказала Долли, с любопытством
глядя на Анну. Она никогда не видела ее в таком странном раздраженном
состоянии. — Ты когда едешь? — спросила она.
Анна, сощурившись, смотрела пред собой и не отвечала ей.
— Что ж Кити прячется от меня? — сказала она, глядя на дверь и краснея.
— Ах, какие пустяки! Она кормит, и у нее не ладится дело, я ей
советовала... Она очень рада. Она сейчас придет, — неловко, не умея говорить
неправду, говорила Долли. — Да вот и она.
Узнав, что приехала Анна, Кити хотела не выходить; но Долли уговорила ее.
Собравшись с силами, Кити вышла и, краснея, подошла к ней и подала руку.
— Я очень рада, — сказала она дрожащим голосом.
Кити была смущена тою борьбой, которая происходила в ней, между
враждебностью к этой дурной женщине и желанием быть снисходительною к ней;
но как только она увидала красивое, симпатичное лицо Анны, вся враждебность
тотчас же исчезла.
— Я бы не удивилась, если бы вы и не хотели встретиться со мною. Я ко
всему привыкла. Вы были больны? Да, вы переменились, — сказала Анна.
Кити чувствовала, что Анна враждебно смотрит на нее. Она объясняла эту
враждебность неловким положением, в котором теперь чувствовала себя пред ней
прежде покровительствовавшая ей Анна, и ей стало жалко ее.
Они поговорили про болезнь, про ребенка, про Стиву, но, очевидно, ничто не
интересовало Анну.
— Я заехала проститься с тобой, — сказала она, вставая.
— Когда же вы едете?
Но Анна опять, не отвечая, обратилась к Кити.
— Да, я очень рада, что увидала вас, — сказала она с улыбкой. — Я
слышала о вас столько со всех сторон, даже от вашего мужа. Он был у меня, и
он мне очень понравился, — очевидно, с дурным намерением прибавила она. —
Где он?
— Он в деревню поехал, — краснея, сказала Кити.
— Кланяйтесь ему от меня, непременно кланяйтесь.
— Непременно! — наивно повторила Кити, соболезнующе глядя ей в глаза.
— Так прощай, Долли! — И, поцеловав Долли и пожав руку Кити, Анна
поспешно вышла.
— Все такая же и так же привлекательна. Очень хороша! — сказала Кити,
оставшись одна с сестрой. — Но что-то жалкое есть в ней! Ужасно жалкое!
— Нет, нынче в ней что-то особенное, — сказала Долли. — Когда я ее
провожала в передней, мне показалось, что она хочет плакать.
Анна села в коляску в еще худшем состоянии, чем то, в каком она была, уезжая
из дома. К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорбления и
отверженности, которое она ясно почувствовала при встрече с Кити.
— Куда прикажете? Домой? — спросил Петр.
— Да, домой, — сказала она, теперь и не думая о том, куда она едет.
Как они, как на что-то страшное, непонятное и любопытное, смотрели на меня.
О чем он может с таким жаром рассказывать другому? — думала она, глядя на
двух пешеходов. — Разве можно другому рассказывать то, что чувствуешь? Я
хотела рассказывать Долли, и хорошо, что не рассказала. Как бы она рада была
моему несчастью! Она бы скрыла это; но главное чувство было бы радость о
том, что я наказана за те удовольствия, в которых она завидовала мне. Кити,
та еще бы более была рада. Как...
Закладка в соц.сетях
