Жанр: Любовные романы
Грехи юности
...шивается?
— Над чем смеешься? — спросил Боб с соседнего шезлонга и, потянувшись к ней, взял за руку.
Сверчки продолжали свою симфонию. Пи Джей уставилась невидящим взглядом в
угасающие сумерки. Она понимала, пришло время сказать ему, но не знала, с
чего начать.
— Ты сам не захочешь жениться на мне, — внезапно услышала она
собственный голос.
Боб, повернув голову, взглянул на нее. В мерцающем свете свечи черты лица
его казались мягкими, ничего удивительного, все дела и заботы остались в
городе. Он ждал продолжения разговора.
Какое счастье, что он у меня есть, — подумала Пи Джей, — и какое
горе, что я его потеряю
.
— Ты сказал, если мы поженимся, никаких неприятных сюрпризов нас не
поджидает. Ну так вот... — Она отвернулась, не было сил смотреть ему в
глаза. — Ты ошибаешься.
Слава Богу, сказала.
— Пи Джей...
Она лишь отмахнулась.
— Нет, поверь мне, лучше будет, если все останется по-прежнему.
Времени у нас, быть может, осталось не так много
, — подумала она, но
ничего не сказала.
Отпустив ее руку, он повернулся спиной.
— Извини, но я так не считаю.
— А может, ты не все про меня знаешь?
— Чего же я о тебе не знаю? — Повернувшись к Пи Джей, он
перебросил ноги через подлокотник шезлонга. — Мы уже пять лет работаем
вместе, три — спим вместе. Какие у тебя могут быть от меня тайны? Ведь не
проститутка же ты на самом деле! — Он взмахнул руками и взял тоном
выше. — И вряд ли прячешь где-то в тайнике мужа.
Пи Джей не смогла сдержать улыбки.
— Это верно.
— Тогда в чем заключается твой большой секрет? Я даже видел твою мать.
Она... — После легкой заминки он договорил:
— Она производит впечатление несколько суровой женщины, однако я
сомневаюсь, что ее дочь какая-нибудь закоренелая убийца.
— Боб, я не шучу.
— Я тоже. Я хочу жениться на тебе.
Пи Джей закрыла глаза, ночной ветерок приятно холодил лицо.
— Если бы я вышла замуж, поверь мне, то только за тебя, — тихонько
проговорила она, понимая, что это правда, хотя и понятия не имея почему.
Действительно, чем Боб лучше других мужчин? Тем, что старше? Может быть.
Однако Пи Джей чувствовала, что дело не в этом. Самое главное — это то, что
рядом с ним она ощущает себя спокойно и уверенно. Она всегда любила
работать. Еще в самом начале карьеры решила стать в своей области по-
настоящему высококлассным специалистом. Она всегда знала, что Бобу в общем-
то все равно, достигнет она каких-либо высот, нет ли, он будет любить ее в
любом случае, будь она даже не высококвалифицированным дизайнером, а простой
домохозяйкой. Так она считала вплоть до сегодняшнего дня, однако сейчас не
была в этом уверена.
Она никогда не рассказывала ему, что у нее есть сын.
Впрочем, этой своей тайной она не делилась ни с одним мужчиной. И только
теперь Пи Джей поняла, что, держа свою тайну при себе, она, наоборот, так и
не смогла отделаться от гнетущих воспоминаний.
Открыв глаза, она взглянула на Боба. Расскажи она ему о сыне, он бы все
понял, однако Пи Джей беспокоило еще и другое: если у нее отнимут грудь, она
никогда больше не сможет позволить ему дотрагиваться до себя, ни за что не
поверит, что он по-прежнему ее хочет, никогда не допустит, чтобы он женился
на ней, зная о приближающейся смерти.
— Я тебя не понимаю, — после долгого молчания произнес Боб.
Откинувшись на спинку шезлонга, она сказала:
— У меня есть сын.
— Что?!
Пи Джей выпрямилась и, закинув ногу на ногу, взглянула на Боба.
— У меня есть сын, — повторила она. — Ему скоро будет
двадцать пять лет.
Боб не шелохнувшись смотрел на нее во все глаза:
— О Господи! Ты это серьезно?
— Вполне.
Он перевел взгляд на бетонные плитки пола. Ему показалось, что сверчки
застрекотали еще громче.
— Может, расскажешь мне все? — спросил он.
Пи Джей пересела, подложив под себя ноги.
— Да нет... — пробормотала она, понимая, что отступать уже поздно. — О... черт! Не знаю...
Перевела взгляд на свои аккуратно накрашенные ногти, однако в тусклом свете
свечи разглядывать их было бесполезно.
— Это случилось много лет назад, — начала она, — совсем в
другой жизни. История банальна до тошноты. Парень знакомится с девушкой.
Девушка влюбляется, через некоторое время выясняется, что у нее будет
ребенок. Парень ее бросает.
— О Господи!
Пи Джей подняла голову.
— Может, перестанешь говорить это свое
О Господи
?
Она заглянула ему в глаза, пытаясь прочесть в них, о чем он думает, но не
смогла — в спустившихся сумерках было невозможно разглядеть.
— Сколько тебе было лет?
— Двадцать.
Боб встал, обошел вокруг шезлонга и, сунув руки в карманы, глубоко вздохнул.
— А почему ты не сделала аборт?
— Боб, это же был 1968 год.
— Ах да!
Пи Джей тоже поднялась и подошла к нему.
— А сейчас мне предоставляется возможность встретиться с ним.
— Ты никогда его не видела?
— Ни разу, даже когда он родился.
— Неужели тебе не хотелось?
— Нет. — Пи Джей понимала, как ужасно это звучит, словно она и не
женщина вовсе, а какая-то свистушка, и попыталась оправдаться:
— Мне нужно было жить своей собственной жизнью. Кроме того, они
сказали, что так будет лучше.
— О Господи! — в очередной раз воскликнул Боб, поворачиваясь к ней
спиной. — Кто это
они
? И зачем тебе понадобилось встречаться с ним
сейчас?
Пи Джей закрыла глаза — не было сил смотреть на него, а потом рассказала ему
о Ларчвуде и визите Джесс.
— Значит, ты собираешься с ним встретиться?
— Может, да, а может, нет. Все это придумала Джесс.
Ни одна из нас не будет знать, приедут ли наши дети, пока мы сами не
окажемся в Ларчвуд-Холле.
— О Господи! — Боб опять подошел к шезлонгу, сел. — Пи Джей!
— Что?
— Как я понял, ты не хочешь выйти за меня замуж только потому, что у
тебя есть сын? Ты поэтому всегда оставалась одна?
— Нет. А впрочем, не знаю.
Она села с ним рядом. Надо же, столько рассказала, а облегчения нет.
Боб потер руки и глубоко вздохнул.
— Хансен и Хобарт, если обо всем узнают, будут неприятно
удивлены, — заметил он.
Она взглянула на Боба, даже в темноте было видно, что лицо его приобрело обычное жесткое выражение.
— Ты шутишь!
— Хотел бы.
— О Боже, Боб! Ведь на дворе девяностые годы! Неужели ты и в самом деле
считаешь, что факт рождения у меня сына почти четверть века назад, когда я
была не замужем, может негативным образом отразиться на моей работе?
— На работе — нет, — покачал головой Боб. — Нет, конечно.
Просто я представляю реакцию Хансена и Хобарта. Ты же знаешь, как они
гордятся безупречной репутацией агентства.
В его голосе появились холодные нотки, и Пи Джей охватило недоброе
предчувствие.
— Ты говоришь о них или о себе? — спросила она.
Боб, почесав подбородок, тихонько заметил:
— Я ведь неотделим от агентства, Пи Джей.
Сверчки внезапно смолкли, словно с нетерпением ждали продолжения разговора.
— Ты не хочешь моей встречи с сыном, — сказала Пи Джей. — Я
чувствую, что это вовсе не из-за того, что пострадает безупречная репутация
агентства. Ты думал бы иначе, если бы мы с тобой работали в разных местах? А
может, тебе просто неприятно, что у женщины, которой ты не далее как шесть
часов назад предложил руку и сердце, темное прошлое?
— К чему этот сарказм!
— Нет, Боб, это не сарказм. Просто я реально смотрю на вещи.
— Я беспокоюсь лишь о твоей карьере.
— А как насчет моей жизни? У меня ведь, помимо работы, есть и личная
жизнь. И я — живой человек, со своими мыслями и чувствами. Ты хочешь
жениться на мне или на том образе, который себе придумал?
Боб встал и заходил по внутреннему дворику взад-вперед.
— Послушай, Пи Джей. Ты долго и трудно шла к тому, что имеешь сегодня.
И мне неприятно, что ты собираешься наплевать на все, чего добилась в жизни,
ради какой-то сиюминутной прихоти. О Господи! Вот уж никогда бы не подумал,
что ты хочешь стать матерью! Да зачем тебе какие-то дети! Море забот, жуткая
ответственность. — Он остановился, взглянул на нее. — Но я люблю
тебя и всегда буду рядом, какое бы решение ты ни приняла.
— И ты поддержишь меня, если вдруг Хансен и Хобарт что-то узнают?
Он сунул руки в карманы.
— Приложу все усилия.
Но Пи Джей ему не поверила. Будет ли он на ее стороне, это еще вопрос. Как
он говорил?
Сиюминутная прихоть... Заботы... Ответственность...
Внезапно в
душу вкралось сомнение: а что, если Боб прав?
— Я хочу вернуться в город, — прошептала она. — Пожалуйста,
отвези меня домой.
Она не стала говорить ему про биопсию, язык не поворачивался. Ей необходимо
было остаться одной и подумать.
Мало того, что он продемонстрировал свое недовольство ее поведением, не хватало ей еще его жалости.
Последние два часа Пи Джей провела перед аппаратом для снятия маммограммы.
Грудь была вставлена в отверстие, плотно сжимавшее ее, и большерукий весельчак-
рентгенолог вплотную занялся ею: мял, щупал, а потом принялся тыкать в нее
какой-то проволокой, видимо, пытаясь определить точное местоположение
опухоли.
— Игольчатая локализация, — пояснил он, — без нее ваш хирург
не будет знать, где находится опухоль.
И, расхохотавшись, добавил:
— Не придется искать иголку в стоге сена.
Он забавно пошевелил губами, напомнив Пи Джей одного типа из рекламного
ролика — тот делал точно так же.
Однако попытки рентгенолога рассмешить ее ни к чему не привели — ей было не
до смеха.
Пи Джей взглянула на висевший на стене экран.
— Вовсе не похоже на опухоль, — заметила она. — Скорее на
звездную россыпь.
— Да нет, опухоль сидит в вас, уж поверьте мне, — сказал он и в
очередной раз помял ей грудь. — А то, что вы приняли за звездочки,
скорее всего кальциевые уплотнения.
Пи Джей поморщилась, но не от укола, а от боли в сдавленной груди. Было
трудно дышать, невозможно сконцентрироваться на чем-либо или попытаться
представить себе что-нибудь приятное, как ее учили, чтобы расслабиться. На
занятиях она проделывала это сотни раз, но здесь, в сверкающем чистотой
кабинете, ничего не получалось.
Лишь одна мысль сверлила, не давая покоя:
Вечером у меня уже, возможно, не
будет груди...
— Вот она! — наконец-то воскликнул рентгенолог, будто поймал
надоедливую муху. — А теперь быстренько в операционную, и чтоб я вас
больше никогда здесь не видел!
Когда в кино показывали операционную и суетящихся над больным хирургов и
медсестер, Пи Джей всегда отворачивалась. Теперь она сама лежала на жесткой
каталке и, охваченная жутким страхом, смотрела в потолок. Только раз в жизни
была она в подобной ситуации — в 1968 году, в предродовой палате. Тогда она
была одна, как и сейчас.
Как же ей хотелось, чтобы кто-то взял ее за руку, сказал Добрые, ободряющие
слова! И впервые Пи Джей пожалела о том, что ничего не сказала Бобу. Если бы
он был здесь, как было бы славно. Интересно, почему тут так холодно?
Размышления ее прервала медсестра.
— Пора спускаться вниз, — сказала она.
Пи Джей чуть не расплакалась, но быстро взяла себя в руки. Этого только не
хватало! Ведь это просто биопсия.
Припомнились слова доктора Рейнольдса:
Восемьдесят процентов опухолей груди
доброкачественные
. Глубоко вздохнув, Пи Джей задержала дыхание и медленно
сосчитала до трех. Внезапно ей представилось суровое лицо доктора Сент-
Джермена:
Непальпируемые опухоли могут быть такими же злокачественными, как
и пальпируемые
. Она похолодела.
— Вы почувствуете лишь легкий укол, — послышался голос сестры.
— И я засну?
— Нет. — Сестра улыбнулась. — Я введу вам небольшую дозу
димедрола, а внизу вам дадут валерианы.
Валериана... Пи Джей в восьмидесятые годы выпила ее целое море. Поводов было
предостаточно: то какая-нибудь важная презентация, то мать приезжала как-то
на Рождество, то первое собеседование при поступлении на работу к Хансену и
Хобарту...
Она почувствовала укол, но показалось, что ее не укололи, а ударили ножом.
— Когда будете готовы, дайте знать, — неожиданно послышался
мужской голос, и Пи Джей вздрогнула.
— Готова, — отозвалась медсестра.
— Ну, держитесь, — сказал мужчина Пи Джей и улыбнулся.
Каталка тронулась с места и поехала к операционной.
Пи Джей судорожно глотнула и закрыла глаза. Хотела попросить, чтобы ее
накрыли еще одним одеялом, но промолчала, лишь покорно отдалась плавному
покачиванию.
Скоро все будет позади, уговаривала она себя. Подумаешь, какая-то опухоль.
Просто очередное изобретение умников-медиков, чтобы без нужды
терроризировать несчастных больных.
Каталка остановилась.
О Господи! Неужели приехали?
Послышался шорох, распахнулись двери, каталку немного тряхануло, словно
наскочила она на какую-то выпуклость, потом двери снова закрылись, и Пи Джей
почувствовала, как пол поплыл вниз. Понятно, они в лифте. Мужчина, который
вез каталку, принялся тихонько насвистывать. Пи Джей посмотрела на потолок —
лампа дневного света, затянутая проволочной сеткой. В нос пахнуло застарелым
запахом мочи.
Лифт, подпрыгнув, остановился. Свист прекратился, двери распахнулись.
Каталку опять тряхнуло — теперь Пи Джей догадалась, что они переехали через
порожек лифта.
Санитар повез ее сначала прямо, потом свернул налево и поехал вдоль какой-то
выкрашенной бледно-желтой краской стены. Добравшись до дверей, остановился.
— Желаю удачи, — проговорил он и исчез в глубине выложенного белой
плиткой холла.
Послышались чьи-то голоса, звяканье инструментов, музыка. Но оттуда, где она
лежала, Пи Джей никого не было видно. Она попыталась вспомнить, что будет
дальше.
Что же было в 1968 году? Было ужасно больно, это точно, но тогда она
испытывала совсем другие чувства: она знала, что скоро придет конец ее
мучениям, начнется новая радостная, счастливая жизнь. Сейчас ей не было
больно, однако жизнь могла вскоре кончиться.
Она подумала о сыне, ребенке, которого никогда не видела. Интересно,
вспоминает ли он когда-нибудь о ней, собирается ли приехать в Ларчвуд 16
октября? Пи Джей закрыла глаза. Как пройдет их встреча? А может, будет
лучше, если они никогда не увидятся? Зачем им знакомиться друг с другом,
если ей все равно придется умереть?
— Мисс Дэвис? — послышался чей-то приглушенный голос.
Пи Джей открыла глаза. Рядом стояла сестра. Она держала что-то вроде
резиновой трубки. Пи Джей снова закрыла глаза. Внезапно она ощутила
невероятную усталость.
— Сейчас вам введут внутривенное, — проговорила медсестра. —
Вы почувствуете легкий укол в руку. Постарайтесь не шевелиться...
Сказанное ею позже Пи Джей пропустила мимо ушей.
Она словно разделилась надвое. Одна половина прекрасно осознавала: сейчас ее
схватят, всадят в нее иглу, прикрепленную к трубке, соединенной еще Бог
знает с чем. Эта ее часть стремилась вырваться и бежать от кошмара куда
глаза глядят. А другая... Другой было все безразлично. Будь что будет!
Только все как-то странно, зыбко, неясно. Ну ничего, все пройдет. Именно эта
ее половинка победила первую, когда каталку снова куда-то повезли. Новое
место оказалось еще холоднее, чем холл. Гул голосов приблизился, стал совсем
рядом. Кто-то подсунул ей под спину руки.
— Поднимай!
Мозг только переварил услышанное, как Пи Джей почувствовала, что ее подняли
и перенесли с каталки на что-то еще более твердое и узкое. Она открыла глаза
— над ней склонились какие-то люди в зеленых масках, зеленых колпаках.
— Доброе утро, — послышался из-под маски приглушенный
голос. — Я — доктор Сент-Джермен. — Губы еще раз
шевельнулись. — Помните меня?
Пи Джей показалось, что глаза его улыбаются. Она закрыла глаза и попыталась
сосредоточиться на чем-нибудь.
Потом она почувствовала на своем лице чье-то дыхание.
— Прошу вас сосчитать от ста назад.
И вдруг она вспомнила. Тогда, в предродовой палате, ее попросили о том же. И
она, как и много лет назад, принялась считать:
— Сто.
А память уносила ее в прошлое, в те далекие дни.
— Девяносто девять.
Мой мальчик...
— Девяносто восемь.
Мой сын...
Над ней склонилось чье-то расплывчатое лицо.
— Привет, — произнес чей-то голос.
Боб...
Лицо начало постепенно приобретать более отчетливые очертания, он улыбнулся.
— Закончили операцию? — спросила Пи Джей.
Боб не ответил — должно быть, она спросила недостаточно громко.
— Закончили операцию? — повторила она.
Ей хотелось спросить его, что он здесь делает, откуда узнал...
Он кивнул.
— Тебя уже привезли из операционной.
— Что...
Ей необходимо было спросить, чем закончилась операция, но что-то отвлекло ее
внимание. Рядом с лицом Боба возникло другое, знакомое лицо: плотно сжатые
губы, вздернутый подбородок... Мать.
Пи Джей закрыла глаза и снова заснула.
Когда она окончательно проснулась, в комнате уже сгущались сумерки. Сначала
Пи Джей никак не могла понять, где находится, потом вспомнила. Протянула
руку вниз, к груди, и почувствовала толстый слой марли.
— Пи Джей?
Она повернула голову.
— Боб?
— Ты проснулась.
— Ммм... Очень хочется пить.
Взяв в руки пластиковую чашку с соломинкой, он подал ей соломинку. Пи Джей с трудом сделала глоток.
— Откуда ты узнал? — спросила она.
Боб улыбнулся.
— Это было проще простого. Когда ты не пришла на работу, я пошел к тебе
домой. Уолтер сказал, что ты попросила таксиста отвезти тебя в больницу Сент-
Мэри. Остальное, — он подмигнул, — вообще не составило никакого
труда.
— Биопсию уже сделали?
— Не могу поверить, что ты мне ничего не сказала, — не отвечая на
вопрос, укорил он ее.
— Я рассердилась на тебя, потому что...
Боб приложил палец к губам.
— Шш... Давай сейчас не будем об этом говорить. Есть более важные темы
для разговора.
Более важные темы...
Да, похоже, Боб прав.
— Грудь отняли? — спросила Пи Джей.
В этот момент к кровати приблизилась чья-то фигура.
— Памела...
— Привет, мама.
Переведя взгляд на соломинку, Пи Джей сделала еще один глоток.
— Я подумал, твоей маме следует знать, — пояснил Боб, и на лице
его появилось виноватое выражение.
— Почему ты не позвонила мне, Памела? — подхватила мама.
Пи Джей опустила голову на подушку.
— В этом не было необходимости. Я и сама ничего толком не знала.
— И тем не менее, — проговорила Флора Дэвис, недовольно поджав
губы, — я приехала, хотя весь день пришлось тащиться на поезде.
Весь день... — усмехнулась Пи Джей. — Всего каких-то четыре часа от
Беркширза
.
Она опять повернулась к Бобу.
— Так что, доктор...
Он погладил ее по голове, поспешно проговорил:
— Пойду скажу сестре, что ты проснулась.
И, поставив чашку на тумбочку возле кровати, он вышел из палаты.
Мать подошла чуть ближе.
— Тебе больно?
— Нет.
— Хорошо, — кивнула она, усевшись на самый краешек, — это
хорошо.
— Они отняли ее, да? Отрезали грудь?
Флора сложила руки на коленях. Она сильно постарела, казалась совсем
старухой. И хотя Пи Джей не видела ее почти два года, она все поняла по ее
лицу.
— Давай не будем сейчас говорить об этом, — сказала мать. —
Подождем, пока придет врач.
Пи Джей посмотрела на нее невидящим взглядом. О Господи, все-таки отняли
грудь...
Дверь в палату открылась. В дверном проеме появилась высокая, сухощавая
фигура Боба, ярко освещенная падающим из коридора светом. Рядом с ним стоял
еще один мужчина, еще выше и еще тоньше, — доктор Сент-Джермен.
— Ну, как вы себя чувствуете? — спросил он, заходя в палату.
— Отлично. Только немного кружится голова и тошнит.
Доктор кивнул и направился к ее кровати. Флора поспешно вскочила и пересела
на стул. Он подошел и, откинув простыню, проверил повязку. Потом
удовлетворенно кивнул.
— Ну что, доктор? Каков приговор?
Пи Джей старалась говорить легко и непринужденно, но внутри все сжалось от
страха.
Доктор сел рядом с ней, там, где только что сидела мать.
Боб стоял рядом.
— Как мы и подозревали, опухоль в груди была около пяти сантиметров в
диаметре.
— И?
— И к сожалению, она оказалась злокачественной.
Свет померк перед глазами, и Пи Джей поспешно закрыла их.
— Значит, вы отняли грудь.
— К сожалению, да.
В палате воцарилась такая тишина, что Пи Джей слышала биение собственного
сердца.
Боб поспешил нарушить гнетущее молчание:
— Когда ее можно будет забрать домой?
Пи Джей заставила себя открыть глаза. Врач сидел, сложив руки на коленях.
— Когда я узнаю, в каком состоянии находятся вспомогательные
лимфатические узлы.
Пи Джей вдруг вспомнила о своем белом купальнике.
Никогда уже ей больше не надеть его.
— Как только мы получим полный патологический отчет, назначим
химиотерапию.
Волосы... О Боже, волосы начнут выпадать!
— Эта разновидность рака лечится не облучением, а химиотерапией, —
продолжал объяснять врач. — После интенсивного курса лечения Пи Джей
сможет снова жить полноценной жизнью.
Они говорили так, словно не она лежит тут, рядом с ними, на кровати, или
будто она глухая, но ей было все безразлично.
— Когда вы сможете начать? — продолжал Боб свои расспросы.
Пи Джей отвернулась к стенке. Похоже, Боб взял все переговоры на себя, но и
на это ей было наплевать.
— Через пару недель. К счастью, рентген груди не выявил больше никаких
узлов.
— Сколько она пробудет в больнице?
— Несколько дней. Мы разработали курс амбулаторного лечения, который ей нужно будет проходить.
— А как она будет себя чувствовать в течение этого курса? Ей
потребуется кто-нибудь, кто неотлучно находился бы у ее постели?
Пи Джей взглянула на Боба. Он, в свою очередь, не сводил глаз с матери.
Каково было выражение ее лица, Пи Джей не видела.
— В первые день-два может появиться легкая тошнота и расстройство
желудка. Затем по мере заживания раны она будет чувствовать себя абсолютно
нормально.
Абсолютно нормально... О Господи, почему же никто не спросит главного —
умру я или нет?
— Она сможет вернуться к работе?
— Как она пожелает. Курс лечения рассчитан на полгода. Когда Пи Джей
почувствует себя достаточно окрепшей, не вижу причин, почему бы ей снова не
приступить к своим обязанностям.
— Это хорошо. Ее выдвинули в состав директоров крупного рекламного
агентства.
Пи Джей почему-то показалось, что в словах Боба нет никакого смысла. Значит,
ее утвердили, но какое это имеет значение сейчас?
— Доктор, — позвала она, и в палате воцарилась тишина, все с
нетерпением ждали, что она скажет. — Я умру?
Врач украдкой глянул на Боба, потом перевел взгляд на свою пациентку.
— На пациентов, имеющих опухоли еще большего размера, чем у вас,
лечение химиотерапией оказывало самое благотворное влияние. Так что нет
никаких поводов для беспочвенных переживаний.
Я умру, — подумала Пи Джей. — Грудь отрезали, и теперь я умру.
Что ж, может, это и к лучшему?
Она снова закрыла глаза. Почему они все сидят и не уходят?
— Ей нужно отдохнуть, — заметил доктор.
В палате стало тихо. Пи Джей услышала, как скрипнула кровать, и, не открывая
глаз, поняла — врач поднялся.
— Спасибо, доктор, — послышался голос Боба. — Я пойду вместе
с вами и поговорю с медсестрой по поводу режима. Пи Джей, — он положил
руку на край кровати, — я скоро вернусь.
Е
...Закладка в соц.сетях
