Жанр: Любовные романы
Тихая гавань
...спешно проговорила
она, так и не решив, уйти ей или остаться. У нее было такое чувство, что эта
часть пляжа принадлежит только ему, как мастерская — художнику.
— Местечко тихое, но мне нравится.
Почти все обитатели близлежащих коттеджей приезжали сюда только на лето.
Конечно, были и такие, кто, подобно Мэтту, жил тут круглый год, но, когда
лето кончалось, их оставалось немного. Зимой поселок выглядел вымершим. Мэтт
тоже производил впечатление довольно одинокого человека, но, казалось, его
это ничуть не огорчает. Похоже, что он живет в мире и согласии с самим
собой. Один из тех чудаков, кто предпочитает
вариться в собственном соку
,
как говорят французы, решила Офелия.
— Вы часто ездите в город? — спросила она.
Этот человек заинтересовал ее, теперь она понимала, почему он сразу
понравился Пип. Не слишком общительный, он, однако, принадлежал к числу тех,
с которыми всегда легко.
— Почти никогда. Да и зачем? У меня было свое дело, но я продал его
десять лет назад и переехал сюда. Сначала я думал, что ненадолго... так, что-
то вроде короткого отпуска. А потом решил остаться здесь.
Продав свое рекламное агентство, когда дела его шли в гору, Мэтт понял, что
может позволить себе жить, как ему хочется, даже после развода с Салли. А
небольшое наследство, полученное после родителей, только укрепило его в
своем решении. Все, о чем он мечтал тогда, — это отдохнуть годик-
другой, прежде чем заняться чем-то еще. Но потом его бывшая жена переехала в
Новую Зеландию, и он раз за разом мотался туда, чтобы повидать детей. Через
четыре года он оставил свои попытки, но к этому времени у него окончательно
пропало всякое желание заняться чем-то еще. Теперь он хотел только одного —
писать. За прошедшие годы у Мэтта было несколько персональных выставок, но
он решил, что с него хватит. Он больше не чувствовал желания показывать свои
работы — только рисовать.
— Мне тут нравится, — тихо поведала Офелия, опустившись на песок в
нескольких ярдах от него — достаточно близко, чтобы видеть картину, и в то
же время достаточно далеко, чтобы не мешать ему.
Ни ему, ни ей не хотелось казаться навязчивым. Так же как и Пип, Офелия
долго сидела молча, наблюдая за работой Мэтта. Прошло довольно много
времени, прежде чем Мэтт решился прервать затянувшееся молчание.
— Детям тут хорошо, — задумчиво проговорил он, вглядываясь в свою
работу и снова переводя взгляд на разъяренный океан. — Да и потом здесь
безопасно — они могут целый день бегать по берегу. Жизнь тут куда проще, чем
в городе.
— Мне тоже это нравится. Можно уехать ненадолго и оставить Пип одну.
И.ходить никуда не надо. Тут хорошо.
— Мне тоже нравится. — Мэтт улыбнулся ей.
Ему очень хотелось знать об этой женщине как можно больше. Мэтта снедало
любопытство. Конечно, кое-что рассказала ему Пип, и, однако, Офелия
заинтересовала его. Чувствовалось, что жизнь бьет в ней ключом, но этому
странно противоречил ее вечно затравленный взгляд и постоянная печаль,
которая просто бросалась в глаза.
— А вы работаете?
Он почему-то был уверен, что нет. Накануне она ни словом не упомянула об
этом, а Пип ничего не рассказывала.
— Сейчас нет. Когда-то раньше работала. Мы тогда еще жили в Кеймбридже.
А потом переехали сюда, родились дети, и я бросила работу. Моего заработка
явно не хватило бы, чтобы платить няне, так что какой смысл? А в Гарварде я
работала лаборанткой в лаборатории биохимии. Мне это нравилось.
Работу лаборантки подыскал ей Тед, когда она еще продолжала мечтать о
медицине. Но прошло немного времени, и об этих планах пришлось забыть.
Впрочем, ее главной и единственной мечтой всегда был Тед. Он и дети стали
для нее всем миром.
— Звучит неплохо. А вы не думали о том, чтобы вернуться к своим планам?
Я имею в виду медицинский колледж?
Офелия грустно рассмеялась в ответ.
— Для этого я слишком стара. Колледж, ординатура, диплом... к тому
времени, как я смогу приступить к практике, мне стукнет пятьдесят.
Теперь ей было сорок два, и все ее прежние мечты о медицине давно уже
развеялись как дым.
— Ну и что? Не вы первая, не вы последняя. Это даже забавно.
— Да уж, действительно забавно! Но я была счастлива просто в качестве
замужней женщины.
Во многом она по-прежнему оставалась француженкой. Офелию вполне устраивала
роль
второй скрипки
. Правда, сама она называла себя
группой поддержки
,
и, в сущности, так оно на самом деле и было. Именно поэтому их брак
продержался столько лет. Тед нуждался в ней, она выполняла роль связующего
звена между ним и внешним миром. Офелия — единственная, кто поддерживал его
в черные дни. И вот теперь она осталась одна, и вокруг никого, кто бы сделал
то же самое для нее, — кроме Пип.
— Я думала о том, чтобы подыскать себе работу. Нет, если честно, то об
этом думают другие. В основном— те, с кем я занимаюсь в группе. Ну и моя
близкая подруга, конечно. Они считают, что мне нужно отвлечься. В конце
концов, Пип целый день в школе, а у меня не так уж много дел.
Теперь, когда Теда и Чеда больше нет, ее миссия окончена. С Чедом, с его
вечными приступами раздражительности было столько проблем, что Офелии
приходилось крутиться как белка в колесе. Да и Тед требовал постоянного
внимания. А вот Пип — нет; она весь день была занята — днем в школе, а конец
недели девочка обычно проводила с приятелями. С самых первых дней она —
удивительно самостоятельная и независимая личность. И вот сейчас Офелия
чувствовала, что потеряла не только семью и любимое дело.
— Да и потом — чем мне заняться? У меня ведь нет никакой
профессии, — задумчиво проговорила она.
— А что вас интересует? — живо спросил Мэтт, украдкой бросив на
нее взгляд. Он продолжал рисовать, и Офелии это почему-то нравилось.
Благодаря этому у нее не возникало чувства, будто ее допрашивают. Ей было
легко и приятно рассказывать ему о себе — так же как раньше Пип.
— Забавно, но я давно уже не занималась тем, что бы мне хотелось
делать. Понимаете... дом, муж, дети. А Пип нуждается во мне гораздо меньше,
чем муж и сын.
— Зря вы так думаете, — негромко бросил Мэтт. Ему очень хотелось
открыть ей глаза, сказать, какой одинокой чувствует себя ее дочка, но он не
решился. — А как насчет того, чтобы поработать добровольцем в какой-
нибудь благотворительной организации?
Дом, который они здесь снимали, и собственный самолет мужа наводили на
мысль, что в деньгах они не нуждаются.
— Я об этом уже думала, — кивнула Офелия.
— Раньше я вел уроки живописи в интернате для психически больных детей.
Это потрясающе, уверяю вас. Мне Кажется, это лучшее, что я делал в своей
жизни. Правда, не я их учил, а они меня. Учили терпению, мужеству, любви к
жизни. Но потом я переехал сюда, и с уроками было покончено.
На самом деле все обстояло несколько сложнее. Когда Мэтт понял, что отлучен
от детей навсегда, он впал в глубокую депрессию, и от уроков пришлось
отказаться. А к тому времени, как он оправился, ему так понравилось
одиночество, что не захотелось ничего менять. Он даже практически перестал
бывать в городе.
— Люди с психическими расстройствами часто бывают весьма неординарными
личностями, — мягко проговорила Офелия.
То, как это было сказано, заставило Мэтта внимательно посмотреть ей в лицо.
И по выражению ее глаз он сразу понял, что она знает об этом куда больше,
чем говорит. Глаза их встретились. И Мэтт отвернулся, почувствовав в груди
холодок. Что-то подсказывали ему, что спрашивать не стоит. Но Офелия
почувствовала его замешательство.
— Мой сын страдал маниакально-депрессивным психозом... потеря
ориентации... Он был мужественный мальчик... но в последний год он дважды
пытался покончить с собой.
Сказанное ею было знаком огромного доверия. Но теперь Офелия, так же как и
прежде Пип, подсознательно чувствовала, что Мэтту можно доверять. И его
молчаливое сочувствие приятно на нее подействовало.
— А Пип знает?.. — Его явно потрясло то, что он услышал.
— Да. Для нее это тоже было нелегко, тем более что во второй раз его
обнаружила именно Пип. Это... это было ужасное зрелище.
— Бедная малышка! Несчастные дети... Как же так?
— В первый раз вскрыл себе вены. Слава Богу, неудачно, так что все
обошлось. А во второй — попытался повеситься. А Пип вошла что-то спросить и
обнаружила его. Он уже начал синеть. Еще немного, и все было бы кончено. Она
помчалась за мной, мы вынули его из петли, и тут сердце перестало биться. Я
делала ему искусственное дыхание. Потом приехала
скорая помощь
. Й счастью,
его удалось спасти. Пришлось делать дефибрилляцию... Сигнал появился не
сразу. Это было ужасно!
Вспоминать об этом до сих пор очень мучительно. Ей и сейчас порой снилось,
как она вынимает сына из петли.
— В последнее время ему стало лучше. Вот поэтому я и настояла, чтобы он
полетел в Лос-Анджелес вместе с отцом. У Теда была назначена какая-то
встреча, и мне хотелось, чтобы Чед немного развеялся. Им ведь не так уж
часто доводилось бывать вместе. Тед вечно был занят. —
И к тому же не
хотел видеть, что творится с сыном
, — добавила она про себя. Но вслух
ничего не сказала. Даже после двух попыток самоубийства Тед упрямо твердил,
что у сына, дескать, просто способ привлечь к себе внимание. Офелия пыталась
объяснить, что во всем виновата болезнь, но он только отмахивался.
Но Мэтт хорошо знал жизнь. И детей тоже.
— А как они ладили с вашим мужем? Наверное, ему было трудно смириться с
мыслью о том, что сын неизлечимо болен?
Поколебавшись, Офелия кивнула:
— Да. Собственно говоря, он так и не смирился с этим до самого конца.
Считал, что это возрастное. Даже не хотел ничего слушать, когда доктора
говорили, что мальчик тяжело болен. А всякий раз, когда Чеду становилось
лучше, Тед сиял, считая, что он прав и худшее уже позади. Я тоже поначалу
надеялась. А потом перестала. Тед во всем винил меня, вечно ворчал, что я
его разбаловала или что ему просто нужна подружка. Наверное, родителям
вообще трудно смириться с мыслью, что ребенок неизлечимо болен, что ему
никогда не будет лучше... Иногда удается подобрать лечение, и наступает
временное улучшение, но ненадолго. И так будет всегда.
Офелия говорила с полным знанием дела, но такое знание досталось ей дорогой
ценой. С самого первого дня, как только врачи поставили страшный диагноз,
она отдавала себе отчет, что впереди у них тяжелые времена, хотя в раннем
детстве Чед был просто очаровательным. Умненький, явно в отца, малыш с
самого рождения постоянно болел. Он вообще не отличался крепким здоровьем.
Именно Офелия бегала с ним по врачам, пока ему не вынесли страшный вердикт.
Но даже тогда Тед упорно заявлял, что психиатры сами полные психи, а все их
тесты абсолютно неубедительны. Казалось бы, после всех бессонных ночей,
бесконечных приступов и попыток самоубийства какие еще доказательства ему
нужны?! Конечно, лечение помогало, но все врачи в мире бессильны решить эту
проблему. Офелия уже смирилась с мыслью, что Чед неизлечимо болен. Но только
не Тед. Он отказывался в это верить. Чтобы у него был психически больной
сын?! Нет, это невозможно!
А то, что в тот день она все-таки настояла, чтобы Чед летел с отцом в Лос-
Анджелес, до сих пор тяжким грехом лежало у нее на душе. Офелия смертельно
устала, ей хотелось хоть немного побыть вдвоем с Пип, отдохнуть от своих
постоянных тревог за сына, от того, что его ни на минуту нельзя оставить
одного. Он постоянно дергал ее. Только ей было известно, что она решила
отослать Чеда, не только чтобы он побыл с отцом, а еще чтобы она смогла
передохнуть хоть пару дней. А теперь не могла простить себе. Проживи она
хоть тысячу лет, тяжесть того, что она совершила, будет вечно лежать на ее
плечах. Но Мэтту не обязательно знать об этом. Это ее грех, и он останется с
ней навсегда.
— Вам пришлось тяжело. И я имею в виду не только эту трагедию.
Наверное, нелегко мириться с мыслью, что вам дважды удалось спасти мальчику
жизнь только для того, чтобы потерять его навсегда.
— Это судьба, — чуть слышно прошептала она. — И мы все —
только игрушки судьбы. Тут уж ничего не изменишь. Слава Богу, что хоть Пип
осталась дома, — добавила она, хотя речь о ней не шла. Тед отказывался
взять с собой Чеда, мальчик безумно раздражал его. Да и Чед не особенно
хотел лететь с отцом. Правда, потом, после долгих уговоров, они все-таки
согласились. Но Теду и в голову бы никогда не пришло взять с собой дочь. По
его мнению, она еще слишком мала. Тед едва ли вообще замечал Пип. Раньше,
когда они были бедны, он часто возился с малышкой, но теперь стал слишком
занят, чтобы уделять ей внимание. По сравнению с тем, что случилось, думала
Офелия, самым лучшим было бы, если бы в тот роковой день они летели все
вместе.
— А вы хотели бы работать с психически неполноценными детьми? —
мягко спросил Мэтт, стараясь отвлечь Офелию от грустных мыслей. И тут же
пожалел об этом.
— Не знаю, — ответила Офелия, не отрывая взгляда от океана. Пальцы
ее зарылись в песок. — Видите ли, я ведь столько лет подряд ухаживала
за Чедом, а это, поверьте, нелегко. С другой стороны, возможно, я бы с
радостью помогала таким, как он. Да и вообще неплохо хоть что-то делать. Но
с другой стороны, снова бороться... Нет, с этим покончено, по крайней мерс
для меня. Знаю, что звучит эгоистично, но зато это правда.
Казалось, она живет в каком-то другом мире. Мэтт видел перед собой
умудренную жизнью, но глубоко страдающую женщину. Впрочем, учитывая, что ей
пришлось пережить, это неудивительно, мрачно решил Мэтт.
Он мог только сочувствовать ей и еще больше Пип. Ей тоже пришлось несладко,
а ведь она совсем еще малышка, с горечью подумал он.
— Возможно, вы правы. Наверное, после всего вам действительно стоило бы
заняться чем-нибудь повеселее. Вы хотели бы работать с детьми? К примеру, с
теми, кто убегает из дому, или с сиротами? Тут, по-моему, можно сделать
немало добра.
— Что ж, думаю, это было бы интересно. Уму непостижимо, сколько на
улицах бездомных, и не только здесь, а даже во Франции. По-моему, это во
всем мире уже стало проблемой.
Они еще какое-то время говорили о бездомных, даже принялись обсуждать, что
служит тому причиной. В конце концов оба пришли к выводу, что это есть и
остается проблемой, по крайней мере на данный момент. Им было легко и
интересно друг с другом. К тому же разговор касался более серьезных вещей,
чем те, которые они обсуждали с Пип, пока Мэтт учил ее рисовать. И мать, и
дочь одинаково были ему приятны, и Мэтт порадовался, что их жизненные пути
пересеклись и они узнали друг друга.
Вскоре Офелия, сказав, что ей пора возвращаться, засобиралась домой. Мэтт
попросил ее передать привет Пип. И вдруг ей в голову пришла неожиданная
мысль.
— А почему бы вам не сделать это самому? — Она улыбнулась.
Ей было приятно разговаривать с ним, и она нисколько не жалела, что
рассказала Мэтту о Чеде. Мэтт нравился ей, а Пип и вовсе успела привязаться
к нему. И Офелии почему-то казалось очень важным, чтобы он знал, как
мужественно все это время держалась ее девочка, через какие нелегкие
испытания ей пришлось пройти и как много она потеряла. Впрочем, насколько
она могла судить, Мэтту в жизни тоже пришлось нелегко. В конце концов, на
ком из нас жизнь не оставила своих отметин? Кто может похвастаться, что у
него в душе нет кровоточащих ран, о которых так трудно, а подчас и
невозможно забыть? Жестокая штука — жизнь, порой она не щадит и детей, даже
таких, как Пип. Офелия утешала себя, что испытания закалили Пип, возможно,
сделав ее добрее. О том, что они сделали с ней самой, думать почему-то не
хотелось. Шрамы на чьей-то душе — все равно шрамы, как их ни назови. Пройдя
через горнило страданий, кто-то становится чище и лучше, а кто-то ломается.
В этом и состоит жизнь. И горькая правда в том, что шрамы в душе есть у
каждого. Жизнь — всегда реальность. А если любишь кого-то, не важно кого, то
с реальностью приходится считаться.
— Я позвоню Пип, — пообещал Мэтт. Ему было безумно стыдно, что он
не позвонил ей до сих пор. Но он боялся, что Офелия сочтет его навязчивым.
— А почему бы вам сегодня не прийти к нам пообедать? Конечно, готовлю я
ужасно, но Пип будет страшно рада, да и я тоже.
За многие годы он уже не радовался так, как сейчас. Лицо Мэтта просияло.
— С удовольствием. Надеюсь, это не доставит вам особых хлопот.
— Напротив. Мы будем очень рады. Сказать по правде, думаю, лучше не
стоит говорить заранее о вашем приходе Пип. Пусть это станет для нее
сюрпризом, хорошо? В семь часов вам подойдет?
Приглашение было искренним и радушным — чувствовалось, что оно идет от
чистого сердца. Так же как и Пип, Офелии нравилось разговаривать с ним.
— Чудесно. Может быть, что-нибудь захватить? Карандаши, например? Или
ластик?
Офелия рассмеялась, но сам Мэтт считал, что это не такая уж плохая идея.
— Главное, чтобы вы сами пришли. Пип будет счастлива.
Мэтт не решился ответить, что и он тоже, но это вертелось у него на языке.
Впервые за много лет он радовался как мальчишка. Он уже успел полюбить их
обеих. И мать, и дочь оказались на редкость приятными. Им обеим пришлось
немало выстрадать, и печать пережитой трагедии еще лежала на их лицах. С
каждым днем Мэтт узнавал их все лучше и с каждым днем испытывал все большее
уважение к ним обеим. А то, что она рассказала о своем сыне... Господи,
такого никому не пожелаешь.
— Тогда до вечера, — с улыбкой бросил Мэтт.
Помахав ему на прощание рукой, Офелия зашагала к дому. А он смотрел ей
вслед, снова удивляясь, до чего она похожа на Пип.
Глава 7
Пип валялась на диване. Подложив под ногу подушку, она с самым несчастным
видом разглядывала ее. И тут в дверь позвонили. Нимало не сомневаясь, кто
пришел, Офелия побежала открывать. На пороге в свитере с высоким воротником
и джинсах, с бутылкой вина под мышкой стоял Мэтт. Офелия встретила его
радостной улыбкой. Потом приложила палец к губам и кивком указала на диван.
Понимающе ухмыльнувшись, он направился в гостиную. Увидев на пороге Мэтта,
Пип с восторженным воплем сорвалась с дивана и, прыгая на одной ноге,
кинулась ему навстречу.
— Мэтт! — Удивленная и обрадованная, она переводила взгляд с него
на довольно улыбавшуюся мать и ничего не понимала. — Но... как это?
— Мы с твоей мамой сегодня столкнулись на пляже, и она была так добра,
что пригласила меня пообедать с вами. Как твоя нога?
— Ужасно! Дурацкая нога! Как я от нее устала! Мне так жаль, что я не
могу больше рисовать вместе с вами!
За это время Пип сделала множество набросков, но и они уже успели ей
надоесть. Она скучала и злилась, ей казалось, что с каждым днем она рисует
все хуже. Да вот хотя бы сегодня — она так и не сумела правильно нарисовать
Муссу задние лапы.
— Я снова тебе покажу, — пообещал Мэтт, когда Пип поведала ему о
своем горе. Он протянул ей альбом для рисования и коробку карандашей,
которую накануне обнаружил в своем столе. Пип в полном восхищении
разглядывала и то и другое.
Пока они болтали, Офелия накрыла на стол, а потом открыла бутылку очень
неплохого французского вина. Пила она мало и редко, но это вино она любила —
наверное, потому, что оно напоминало ей о Франции.
Поставив в духовку цыпленка, Офелия приготовила спаржу с канадским рисом, а
к нему — голландский соус. Учитывая, что за весь год она не готовила ничего
сложнее сандвичей, у нее получился настоящий кулинарный шедевр. Офелия даже
не ожидала, что обычная готовка может доставлять такое удовольствие.
Но на Мэтта ее изыски явно произвели впечатление. На лице у него появилось
выражение почтительного восхищения, а Пип, ахнув, захлопала в ладоши.
— Как?! Никакой замороженной пиццы?!
— Пип, умоляю тебя! Тебе вздумалось вытащить на свет Божий все мои
тайны? — улыбнулась Офелия.
— Ничего страшного. Диета, на которой я сижу, тоже в основном состоит
из пиццы да пакетного супа, — хмыкнул Мэтт. Сегодня он выглядел
ухоженным и еще более симпатичным, чем всегда. Офелии был приятен слабый
запах мужской туалетной воды. От него веяло здоровьем и свежестью, и к тому
же он казался на удивление реальным. К приходу Мэтта Офелия причесалась и
даже принарядилась в элегантный пуловер из черного кашемира и джинсы.
Косметикой она вот уже почти год как не пользовалась, не стала краситься и
теперь. В конце концов, она ведь в трауре. Но сейчас Офелия вдруг чуть ли не
в первый раз за все время пожалела, что не подкрасила губы. Помады у нее не
было — вся косметика осталась дома, валялась где-то в ящике стола. До
сегодняшнего вечера Офелия даже не вспоминала о ней. Нет, нет, ей и в голову
не приходило кокетничать с Мэттом, просто приятно вновь ощутить себя
женщиной. За последний год она превратилась в зомби, но сейчас вдруг
почувствовала, что вновь пробуждается к жизни.
За обедом все трос непринужденно болтали. Сначала о Париже, об искусстве,
потом разговор перешел на школу, и Пип объявила, что ничуть не скучает по
ней. Пип должно скоро исполниться двенадцать. Впереди ее ждал седьмой класс.
Когда-то она имела множество друзей, но сейчас, заявила Пип, она чувствует
себя среди них этакой белой вороной. У большинства ее приятелей родители
разведены, и ни один из них не знал, что значит потерять отца. Пип неприятно
осознавать, что кто-то из них станет ее жалеть, а она ничуть не сомневалась
в этом. Она заявила, что ей, мол, противно даже думать, что все они будут
милы
с ней, потому как от этого ей, дескать, грустно. Она вовсе не хочет
чувствовать, что она какая-то особенная. Но Мэтт понимал, что тут уж ничего
не поделаешь.
— Я ведь даже не смогу пойти на традиционный обед
папа-с-
дочкой
! — жалобно протянула она. — Просто не с кем! — Офелия
тоже уже ломала над этим голову, но так и не смогла ничего придумать. В
прошлый раз, когда отец отказался пойти, Пип взяла вместо него Чеда. А в
этом году ей некого пригласить...
— Можешь пригласить меня, если хочешь, — великодушно предложил
Мэтт. А потом бросил быстрый взгляд на Офелию. — Если, конечно, мама не
возражает. В конце концов, почему ты не можешь взять с собой приятеля, раз
уж нельзя пойти с мамой, верно? А кстати, почему? Чем мама хуже папы?
— Не разрешат. Кто-то уже хотел в прошлом году, так ему не позволили.
Идиотизм, сердито решил Мэтт. Но при мысли о том, что она появится на обеде
с Мэттом, Пип так обрадовалась, что он прикусил язык. Да и на лице Офелии он
прочитал явное облегчение.
— Спасибо, Мэтт, — шепнула она и вышла из-за стола, чтобы принести
десерт.
В холодильнике оказалось только одно мороженое, но Офелия потерла плитку
шоколада и посыпала им сверху ванильное мороженое, которое Пип любила больше
всего. Тед тоже его обожал. А они с Чедом всегда предпочитали
Роккирод
.
Как удивительно иной раз пристрастия зависят от генов, подумала Офелия. Она
уже не в первый раз замечала это.
— А когда бывает этот ваш обед? — осведомился Мэтт.
— Наверное, накануне Дня благодарения. — Пип от возбуждения ерзала
на стуле.
— Скажи мне, когда узнаешь точную дату, и я обязательно приду. Даже
костюм надену.
Он уже забыл, когда надевал его. Последние годы Мэтт не вылезал из джинсов и
старых свитеров, в холодные дни накидывая старый-престарый твидовый пиджак.
Впрочем, зачем ему костюм, если он никуда не ходил? Иной раз приезжал, один
из его старых друзей, но год от года его визиты происходили все реже. Мэтт
привык жить затворником, к тому же такая жизнь была ему по душе. Местные,
возможно, удивлялись какое-то время. А потом его просто оставили в покое.
Они засиделись допоздна, пока Пип, трещавшая без умолку, не начала отчаянно
зевать. Она сказала, что ждет не дождется, когда ей снимут швы. Плохо
только, что всю неделю после этого придется ходить в сандалиях.
— А что, если ездить верхом на Муссе? — ехидно предложил Мэтт.
Пару минут спустя Пип спустилась вниз уже в пижаме, чтобы пожелать им обоим
спокойной ночи. Они с Офелией сидели на диване. Мэтт разжег в камине огонь.
Стало так уютно и хорошо, что Пип, вернувшись к себе, вдруг за много-много
месяцев почувс
...Закладка в соц.сетях
