Жанр: Любовные романы
Дневник памяти
...ам нашей жизни, когда мы были по-настоящему вместе и никто не мог
нам помешать.
— Ной... Мой милый Ной... — шепчет Элли.
И я, не поверивший прогнозам врачей, вновь торжествую, пусть и на краткий
миг. Отбрасывая нарочитую таинственность, целую пальцы Элли, прижимаю к щеке
ее ладонь и шепчу ей на ухо:
— Ты — мое счастье.
— Ах, Ной! — со слезами на глазах отвечает она. — Как же я
тебя люблю!
Если бы так продолжалось до самой ночи, я был бы счастливейшим человеком на
свете.
К несчастью, это невозможно. Я уверен, потому что с каждой минутой взгляд
Элли становится все озабоченнее.
— Ну, что случилось? — ласково спрашиваю я.
— Я боюсь, — тихо отвечает она. — Я так боюсь забыть тебя еще
раз. Это нечестно... Я просто не переживу этого снова...
Ее голос срывается, а я не знаю, чем ей помочь. Вечер кончается, и болезнь
неминуемо возьмет верх. Здесь я бессилен. Наконец я говорю:
— Я тебя никогда не оставлю. Моя любовь всегда с тобой.
Элли понимает: это все, что я могу сейчас сказать. Ни она, ни я не любим
пустых обещаний. Но, глядя на жену, я понимаю, что ей очень хотелось бы
услышать что-нибудь более ободряющее.
Сверчки запевают свою песенку, а мы приступаем к ужину. Я не голоден, хотя
стараюсь есть с аппетитом, чтобы подать Элли пример. Она послушно подражает
мне. Правда, откусывает совсем понемножку и жует долго-предолго. Однако я
рад, что жена хоть чуть-чуть поела. Очень уж она исхудала за последнее
время.
После ужина я начинаю нервничать. Конечно, знаю, что должен сохранять
спокойствие и дарить Элли радость, потому что наша любовь снова сотворила
чудо. Да вот совсем скоро пробьет роковой час, и чудо исчезнет так же
внезапно, как и появилось. Солнце село, и тот враг, что крадет у Элли
память, сейчас появится, а я ничего не могу сделать, чтобы задержать его.
Поэтому я просто смотрю на нее и наслаждаюсь последними минутами, которые мы
проведем вместе.
Пока все нормально.
Тикают часы.
Ничего страшного.
Я обнимаю Элли, она приникает ко мне.
Ничего.
Я чувствую, как она дрожит, и шепчу ей на ухо слова ободрения.
Ничего.
В последний раз за этот вечер я признаюсь жене в любви.
И враг приходит.
Я всегда поражаюсь, как быстро это случается. Даже сегодня, когда она так
замечательно чувствовала себя целый день. Элли все еще обнимает меня, но
начинает быстро моргать и встряхивать головой. Потом поворачивается и
пристально смотрит куда-то в угол.
Нет! — безмолвно кричу я. — Еще немножко, ну пожалуйста! Только
не сейчас, когда мы так близко! Когда угодно, лишь бы не сегодня!
Пожалуйста! — Слова бьются у меня внутри. — Я больше не могу! Это
нечестно!.. Нечестно...
И в который раз не получаю отсрочки...
— Там человечки, — говорит Элли, вытягивая палец. — Они на
меня смотрят. Скажи им, чтобы не смотрели.
Гномы.
В душе будто ад разверзся. Дыхание перехватывает, во рту сухо, сердце стучит
как сумасшедшее. Вот оно. Так я и знал. Закат. Вечернее ухудшение, один из
признаков болезни Альцгеймера, от которой так страдает моя жена, самый
страшный из моих кошмаров. Элли словно проваливается куда-то, и я не знаю,
узнает ли она меня хотя бы еще раз.
— Там никого нет, Элли. — Я пытаюсь оттянуть неизбежное. Она мне
не верит.
— Человечки. Смотрят.
— Нет, — покачивая головой, убеждаю я.
— Ты их не видишь?
— Нет, — повторяю я.
Элли задумывается и вдруг резко отталкивает меня.
— Они там! Они смотрят!
Она лихорадочно бормочет себе под нос, я пытаюсь снова обнять ее, успокоить,
и вдруг жена отшатывается в сторону с безумными глазами.
— Кто вы? — в ужасе, с побледневшим лицом кричит она. — Что
вы здесь делаете?
Элли бьется в истерике, а я молча стою рядом и ничего не могу поделать. Она
пятится все дальше и дальше, выставив перед собой руки, будто защищаясь. А
потом выкрикивает самые страшные для меня слова:
— Вон отсюда! Убирайтесь! — И пытается стряхнуть с себя гномов.
Перепуганная, она уже не замечает моего присутствия.
Я встаю и иду через комнату к кровати жены. Ноги дрожат, в боку что-то
колет. Раньше такого не было. Невероятно трудно нажать на кнопку вызова —
пальцы трясутся, кажется, будто они слиплись в какой-то комок. В конце
концов мне удается вызвать медсестер. Скоро они будут здесь. Я жду. И смотрю
на свою жену.
Десять...
Двадцать...
Тридцать секунд проходит, а я все смотрю на Элли, не пропуская ни единого
движения, и пытаюсь не забыть, как она выглядела только что, когда мы были
вдвоем. Л она даже не оглядывается, измученная борьбой с невидимым никому,
кроме нее, врагом. Жутко.
Я с трудом опускаюсь на кровать, подбираю с пола упавший блокнот и плачу.
Элли не замечает — в таком состоянии она ничего не замечает.
Две странички выпадают на пол, я нагибаюсь и поднимаю их. Как я устал! Мне
тоскливо и одиноко. Когда входят медсестры, их встречают сразу два
измученных пациента — женщина, трясущаяся от страха перед угрозой, что
существует лишь в ее воспаленном воображении, и старик, который любит эту
женщину больше всего на свете и теперь тихо плачет от бессилия, закрыв лицо
руками.
Остаток ночи я провожу у себя в комнате. Дверь приоткрыта, я вижу, как по
коридору туда-сюда ходят люди — и знакомые, и незнакомцы. Если прислушаться,
можно понять, о чем они говорят — семья, работа, отдых. Ничего особенного,
обыденные разговоры, но я понимаю, что завидую им, завидую легкости, с
которой они болтают между собой. Зависть — смертный грех, напоминаю я себе.
Однако сегодня мне не удается ее побороть.
И доктор Барнуэлл тут, беседует с кем-то из медсестер. Я гадаю, кому же из
нас так плохо, что врач до сих пор не ушел. Барнуэлл слишком много работает.
Я советовал ему проводить больше времени с семьей. Объяснял, что близкие не
будут рядом с ним вечно. Он не слушает. Забота о пациентах, видите ли, долг
медика — когда его зовут, он не может не прийти. Говорит, что у него нет
выбора, и разрывается на части. Хочет быть идеальным врачом для своих
больных и идеальным мужем и отцом для своего семейства. Не выйдет. Времени
не хватит. Но он этого еще не понял. Барнуэлл уходит дальше по коридору,
голос его становится тише, а я гадаю, что же в конце концов он выберет:
семью или работу? Или, к сожалению, дождется, пока родные выберут за него?
Я сижу у окна и мысленно прокручиваю в голове сегодняшний день. Он вышел и
счастливым, и душераздирающим, и прекрасным, и горьким. Противоположные
чувства борются в моей душе, не дают заснуть. Сегодня я никому не читаю —
просто не могу. Боюсь заплакать над книгой. Постепенно коридоры пустеют,
соседи разбредаются по комнатам. В одиннадцать слышу знакомые шаги — шаги,
которых я, признаться, ожидал.
В дверь заглядывает доктор Барнуэлл:
— Я заметил, что свет горит. Можно к вам?
— Нет, — качаю головой.
Доктор входит в комнату и, прежде чем сесть, оглядывается кругом.
— Слышал, — начинает он, — что у вас с Элли сегодня был
удачный день.
Врач улыбается. Он давно следит за необычной болезнью Элли и за нашими с ней
отношениями. И по-моему, дело тут не только в профессиональном интересе.
— Вроде да, — соглашаюсь я.
Он кивает и внимательно смотрит на меня:
— Как вы себя чувствуете, Ной? Выглядите неважно.
— Все в порядке. Просто устал.
— А как Элли?
— Совсем неплохо. Мы проговорили почти четыре часа.
— Четыре часа?! Ной... Это же невероятно! Я молча киваю.
— Никогда не видел ничего подобного! — взволнованно продолжает
Барнуэлл. — Даже не слышал о таком! Любовь на самом деле творит чудеса.
Вы двое просто созданы друг для друга. Она, наверное, безумно вас любила.
Ведь так?
— Так, — соглашаюсь я. Мне трудно говорить.
— И все-таки что с вами, Ной? Вас Элли расстроила? Что-то сделала или
сказала?
— Нет, она сегодня молодец. Просто я чувствую себя таким одиноким...
— Одиноким?
— Ну да.
— Никто не может быть одиноким, когда кругом столько людей.
— А я могу. — Смотрю на часы и думаю о семье доктора, которая
давно уже спит в объятом тишиной доме. — И вы.
Несколько дней прошли совершенно бессмысленно. Элли не узнавала меня, а я не
делал попыток ее расшевелить, потому что мысли мои постоянно возвращались к
проведенному вместе дню. И хотя вечер тогда наступил слишком быстро, он не
смог ничего испортить, мое счастье осталось со мной.
Потом жизнь снова вернулась в привычное русло. (Насколько к такому вообще
можно привыкнуть.) Я читал Элли, читал соседям, бродил по коридорам. Ночами
лежал без сна, а по утрам трясся около обогревателя. Стал находить даже какое-
то удовольствие в подобной размеренности.
Холодным туманным утром, через неделю после того памятного дня, я, как
обычно, проснулся очень рано и попытался убить время, перебирая фотографии и
старые письма. Но головная боль мешала мне сосредоточиться, поэтому я
отложил письма и сел на стул у окна, посмотреть, как встает солнце. Элли
проснется через пару часов, и к этому времени я должен прийти в себя, чтобы
моя слабость не помешала чтению.
Я закрыл глаза и посидел несколько минут, чувствуя, как под черепом
пульсирует боль. Потом открыл их и полюбовался своим старым другом — рекой,
протекающей прямо перед окном. В отличие от Элли я получил комнату с видом
на Брайсес-Крик и ни разу не пожалел об этом. Посмотришь в окно — и
настроение улучшается. Просто чудо эта река, ей сотни тысяч лет, а она лишь
молодеет и молодеет с каждым новым дождем. Я разговаривал с ней тем утром,
шептал:
— Пусть Бог благословит тебя, друг мой, и меня тоже. Вместе мы
переживем все, что готовит нам наступающий день.
Волны тихо плескались о берег в знак согласия, бледный свет восходящего
солнца отражался от водной глади. Я и река. Текучая, непостоянная,
переменчивая. Жизнь и сама подобна бегущей воде. Глядя на реку, человек
может понять очень многое.
Беда случилась, когда солнце выкатилось из-за горизонта. Сначала я заметил,
что рука у меня подрагивает. Раньше такого не случалось. Я попробовал
пошевелить пальцами, и тут на меня, подобно молоту, обрушилась жуткая
головная боль. От неожиданности я зажмурился. Рука перестала дрожать и
онемела, почти мгновенно, будто где-то выше локтя перерезали нервы. Боль
разрослась до невозможности и хлынула из головы вниз по шее, все ниже и
ниже, заполняя каждую клеточку тела, сокрушая все на своем пути, словно
цунами.
Я мгновенно ослеп, в ушах загрохотало, будто на меня надвигался поезд.
Похоже, меня хватил удар. Корчась от боли, пронзившей мое тело словно
раскаленным штырем, перед тем как упасть, я представил Элли, как она лежит в
кровати, одинокая и растерянная, и ждет истории, которую я никогда ей не
прочитаю. И ничем не может себе помочь.
Как и я.
Господи, за что?!
— только и успел подумать я. И потерял сознание.
День заднем я то приходил в себя, то вновь проваливался в небытие. В редкие
моменты просветления я замечал, что окружен аппаратами, от которых к моему
носу и рту тянулись и уходили куда-то в горло гибкие трубки. Возле кровати
висели два прозрачных мешка, наполненных непонятной жидкостью. Машины мерно
гудели, а время от времени издавали еще какие-то странные звуки. Один
агрегат пищал в такт биению моего сердца, это странно убаюкивало меня, и я
вновь проваливался в болезненный сон.
Докторам мое состояние не нравилось. Они хмурились, внимательно разглядывали
диаграммы, регулировали аппараты. Шептались, думая, что я ничего не
соображаю:
Состояние очень тяжелое. Да еще возраст... Прогнозы самые
неутешительные
. И, хмурясь, выдавали эти самые прогнозы:
Потеря речи,
ограничение подвижности, а возможно, и полный паралич
. И снова диаграммы, и
снова гудят аппараты, а врачи уходят, так и не догадавшись, что я слышал
каждое слово. Я старался не думать над их предположениями и вместо этого
воскрешал в памяти образ Элли. Я тянулся к ней изо всех сил, пытался
почувствовать ее сквозь разделявшее нас расстояние. Вспоминал ее руки,
голос, лицо и чувствовал, как глаза наполняются слезами. Я не знал, смогу ли
еще хоть раз обнять свою единственную любовь, прошептать ей на ухо слова
утешения, провести день в прогулках, разговорах, чтении. Совсем не на такой
конец я надеялся, совсем не так представлял наше будущее. Почему-то мне
всегда казалось, что я продержусь дольше и не оставлю Элли одну. Так было бы
справедливее.
Так я и лежал, то выныривая на свет, то опять погружаясь во тьму, пока
очередным туманным утром не проснулся с ощущением, что должен как можно
скорее увидеть Элли. Палата была полна цветов, их запах окончательно вернул
меня к жизни. Я нащупал кнопку вызова и с трудом нажал на нее. Через
полминуты в палате появилась сестра, а за ней улыбающийся Барнуэлл.
— Пить, — скрипуче попросил я, и Барнуэлл разулыбался еще шире.
— С возвращением! — поприветствовал он меня. — Я так и знал,
что вы-то обязательно выкарабкаетесь!
Через две недели я вышел из больницы. К сожалению, не без потерь. Если бы я
был
кадиллаком
, то ездил бы кругами, потому что правая сторона моего тела
теперь гораздо слабее левой. Но и это, по словам врачей, хорошие новости,
потому что паралич мог разбить меня целиком. Иногда кажется, что я живу в
окружении сплошных оптимистов.
К сожалению, из-за артрита, изуродовавшего руки, я не могу использовать ни
трость, ни коляску. Поэтому передвигаюсь на свой, особый манер. Не шагаю,
как в молодости, и не шаркаю, как в последние годы, а так: шаркну чуть-чуть,
потом подамся вправо и опять шаркну... Я теперь живая легенда, никто не
может глаз отвести, когда я бреду по коридору. Медленнее некуда. И это вам
говорит человек, который и до инсульта не обогнал бы и черепахи! Из больницы
я возвращаюсь поздно вечером и, входя в свою комнату, уже понимаю, что не
смогу заснуть. Я глубоко вдыхаю весенний воздух, струящийся из открытого
окна. Кто-то распахнул его настежь, и в комнате стоит бодрящая прохлада.
Медсестра по имени Эвелин, приятная девушка, раза в три моложе меня,
помогает усесться на стул и принимается было закрывать окно, однако я ее
останавливаю. Эвелин удивленно вздергивает бровь, но не спорит. Я слышу, как
она открывает шкаф, и мгновение спустя мне на плечи ложится свитер.
Медсестра поправляет его, заботливо, как на ребенке, потом легонько сжимает
мое плечо и, ни слова ни говоря, замирает рядом. Я понимаю, что девушка тоже
засмотрелась в окно. Мы согласно молчим, я гадаю, о чем думает Эвелин, хоть
и не решаюсь спрашивать. В конце концов медсестра вздыхает и собирается
уходить. Она наклоняется ко мне и нежно целует в щеку, прямо как моя внучка.
Я удивленно поднимаю голову.
— Хорошо, что вы вернулись, — тихо говорит Эвелин. — Элли
скучала, да и нам было как-то не по себе. Мы все молились за ваше здоровье,
очень нам вас не хватало.
Она улыбается и, прежде чем уйти, гладит меня по щеке. Я молча провожаю ее
взглядом. В коридоре тут же раздается скрип тележки, затем голос Эвелин и
еще одной медсестры.
Небо сегодня темно-синее, беззвездное. Громко, заглушая остальные звуки,
трещат сверчки. Интересно, видит ли кто-нибудь снаружи меня — сидящего у
окна ничтожного пленника собственной плоти? Я осматриваю двор, скамейки,
деревья, ищу глазами признаки жизни и не нахожу. Даже река будто
остановилась, отсюда она кажется черной и неподвижной; я чувствую, как
поддаюсь мрачному волшебству окружающего мира. Час за часом сижу у окна и
наблюдаю, как на поверхности воды появляются дрожащие отражения туч —
надвигается гроза. Небо становится серым, будто снова вернулись сумерки.
Сверкает молния, рассекая мрачный небосвод. Я погружаюсь в омут собственной
памяти. Кто мы — я и Элли? Вековое дерево и обвившийся вокруг него гибкий
плющ, ветви и побеги которых сплелись настолько тесно, что нельзя разделить
их, не убив заодно сами растения? Не знаю. Новая молния освещает письменный
стол рядом со мной и стоящую на нем фотографию Элли. Самую мою любимую.
Много лет назад я вставил ее в рамку, надеясь, что стекло навеки сохранит ее
красоту. Я беру снимок, подношу его к глазам и долго-долго всматриваюсь в
родное лицо. Оторваться не могу. Элли тогда было около сорока, и она никогда
не была красивее. Мне так много нужно спросить у нее, но, увы, фотография
безмолвна, и я со вздохом ставлю ее на место.
Элли совсем недалеко, на другом конце коридора, и все-таки я одинок. Я
всегда буду одинок. Я думал об этом, когда лежал в больнице. И здесь, когда
сидел у окна и смотрел, как собираются тучи. Я пытаюсь держать себя в руках
и вдруг вспоминаю, что во время нашего последнего
свидания
так и не
поцеловал Элли. И может быть, уже никогда не поцелую. При такой болезни, как
у нее, ни на что нельзя надеяться.
Что за мысли меня одолевают?
Я делаю над собой усилие, встаю и подхожу к столу. Включаю лампу. Это
отнимает больше сил, чем я ожидал, поэтому и не возвращаюсь к окну, а сажусь
у стола и рассматриваю стоящие на нем фотографии. Дети, внуки, наши семейные
путешествия. Портреты — мои и Элли. Я вспоминаю, когда были сделаны эти
снимки, и вновь чувствую себя каким-то осколком старины.
Открываю один из ящиков и вынимаю букет, который когда-то подарил Элли —
сухой и выцветший, перевязанный старенькой ленточкой. Цветы напоминают меня
самого — высохшего и ломкого, чуть тронешь — рассыплюсь. А вот Элли их
хранила.
Да на что они тебе?
— спрашивал я иногда, а она только
отмахивалась. Вечерами я видел, как она держит букет в руках — почти
благоговейно, будто он заключает в себе секрет жизни. Ах, женщины!..
Вспоминать так вспоминать. Я шарю в верхнем ящике и вынимаю завернутое в
салфетку обручальное кольцо. Не ношу его с тех пор, как суставы распухли и
пальцы скрючились. Разворачиваю салфетку. Кольцо все такое же. Круглое,
бесконечное — оно и символ, и ключ, и когда я смотрю на него, знаю, точно
знаю, что другого кольца у меня просто не могло быть. Я понимал это раньше,
понимаю и сейчас.
— Я все еще твой, Элли, счастье моя, моя единственная радость. Ты —
лучшее, что случилось со мной в этой жизни, — шепчу я вслух.
Может быть, она слышит меня? Хоть бы какой-нибудь знак... Ничего.
Половина двенадцатого. Я ищу письмо, которое когда-то написала мне Элли: я
всегда читаю его, если чувствую, что совсем упал духом. Конверт лежит там,
где я оставил его в последний раз, и я кручу его в руках, прежде чем
открыть. Руки дрожат. Наконец разворачиваю первую страницу...
Дорогой Ной! Я пишу тебе при свечах, а ты уже спишь в той самой спальне,
которая стала и моей с тех пор, как мы поженились. Отсюда я не слышу твоего
дыхания, но знаю, что ты там, и скоро я тоже засну рядом с тобой, как
всегда. Улягусь поудобнее, пригреюсь возле и перед сном в который раз
порадуюсь тому, какой чудесный человек достался мне в мужья. Пламя свечи напоминает мне о другом пламени, том, что согрело нас
много лет назад. Помнишь, мы сидели у камина, я— в твоей теплой одежде, ты—
в джинсах. Уже тогда я поняла, что нам суждено быть вместе, хоть и старалась
не думать о завтрашнем дне. Ты пленил мое сердце, поэт, и я ничего не смогла
поделать. Как сумела бы я сопротивляться любви, которая ослепила как солнце
и нахлынула как цунами? Ведь именно так оно и было. Так оно и
сейчас. Я помню, как вернулась к тебе на следующий день, тот самый день,
когда мама приезжала предупредить, что моя тайна раскрыта. Мне было так
страшно! Я боялась, что ты никогда не простишь меня за то, что я не осталась
с тобой сразу. Дрожа, я вылезла из машины и тут же увидела твою улыбку,
которая прогнала все страхи. Ты протянул руку и спросил: Как насчет кофе?
И больше ни слова о моем отъезде. Ни единого. Никогда. Ты и потом меня ни о чем не расспрашивал, хотя несколько дней
подряд я уходила бродить по окрестностям и нередко возвращалась в слезах. Ты
всегда знал: надо ли успокоить меня или просто позволить побыть одной. Не
знаю, как ты догадывался, но ты не ошибся ни разу. А несколько дней спустя,
когда мы вошли в маленькую церковь, обменялись кольцами и дали друг другу
клятвы любви и верности, я посмотрела в твои глаза и поняла, что выбрала
именно того, кто был предназначен судьбой. Больше того, я удивилась, как
вообще могла думать, что выйду замуж за кого-то еще. С тех пор я никогда не
сомневалась. Мы прожили счастливую жизнь. Иногда я закрываю глаза и вижу, как
ты сидишь на веранде с гитарой в руках, уже седеющий, но все еще такой
красивый, и наигрываешь веселую музыку, а наши малыши толпятся вокруг,
подпевая и прихлопывая. Ты устал после работы, твоя одежда измята и
испачкана, и я предлагаю тебе пойти отдохнуть, а ты смеешься и отвечаешь: А
я что делаю?
Я обожаю смотреть, как ты возишься с детьми. Лучшего отца и
пожелать невозможно!
— говорю я тебе вечером, когда они уже спят. Мы
раздеваемся, ты целуешь меня, и время останавливается, я даже не помню, как
мы оказываемся в постели. Я люблю в тебе все, особенно твою душу, ведь это именно то, что
так важно в жизни. Любовь и поэзия, друзья и дети, красота и природа. Как я
рада, что ты научил наших детей ценить подобные вещи, — это так поможет
им в жизни! Иногда они говорят мне, как любят и уважают тебя, и тогда я
чувствую себя счастливейшей женщиной в мире. Ты и меня научил ценить прекрасное, только благодаря твоей
поддержке я стала настоящим художником. Если бы ты знал, как много это
значит для меня! Мои работы теперь украшают стены музеев и частных
коллекций, а ведь были времена, когда я, начитавшись критических статей,
чувствовала себя растерянной и никчемной. В такие дни ты всегда был рядом,
утешал и поддерживал. Ты никогда не спорил с тем, что мне необходимо свое
жизненное пространство, своя студия, и никогда не обращал внимания на
забрызганную краской одежду или мебель. Не говоря уже о моих волосах. Это
нелегко, я знаю. Только настоящий мужчина может быть так терпелив, и это ты,
Ной. Ты терпишь меня уже сорок пять лет. Счастливейших лет. Ты не только самый прекрасный в мире любовник, ты — мой друг, и я
не знаю, что ценю больше. Это нельзя разделить, да и не нужно, как не нужно
делить нашу жизнь на меня и тебя. Ты самый лучший на свете, Ной, ты сильный
и добрый. И я, и все, кто тебя знает, больше остального ценят именно твою
доброту. Ты умеешь прощать и забывать плохое. Бог вознаградит тебя, иначе и
быть не может, потому что ты самый настоящий ангел. Ты удивлялся, почему я пишу тебе и прошу ответить мне именно
сейчас, пока мы еще дома. Наверное, со стороны я на самом деле выглядела
странно, но, уверяю, у меня были на то причины. Спасибо, что терпеливо ждал
разъяснений и не сердился, когда я не отвечала на твои вопросы. Вот и пришло
время все объяснить. Мы прожили замечательную жизнь, такое счастье выпадает далеко не
всем, и сейчас, когда я смотрю на тебя, ужасно боюсь, что все это скоро
закончится. Мы оба слышали прогнозы врачей и представляем, что ждет нас
впереди. Когда я вижу твои слезы, я беспокоюсь за тебя даже больше, чем за
себя, ведь тебе придется страдать гораздо сильнее. Даже не знаю, как
выразить то, что я чувствую, какие подобрать слова. И все-таки попробую. Слушай: я люблю тебя так сильно, так
невероятно глубоко, что найду способ вернуться еще раз, несмотря на болезнь.Я обещаю. И на этом я заканчиваю свое письмо. Когда я забуду тебя и нашу
любовь, перечитай эти слова, вспомни, что ты рассказывал детям, и знай: где-
то глубоко в душе я все равно помню о нас. И может быть, да, может быть, когда-
нибудь мы снова будем вместе.
Не сердись на меня, когда я тебя забуду (а мы оба знаем, что это
неминуемо случится). Помни, что бы ни случилось, я люблю и всегда буду
любить тебя и благодарить за то счастье, что ты мне подарил. Счастье быть
вместе с тобой. А если ты сохранишь это письмо и откроешь его через много дней,
представь, что я пишу именно теперь, когда ты читаешь. Не важно, где мы и
что с нами происходит, я все равно люблю тебя, Ной. И тогда, когда пишу эти
строки, и тогда, когда ты их читаешь. Как жаль, если ты сейчас развернул мое
письмо, а я не могу сказать тебе сама: Я помню тебя, муж мой, ты был и
остаешься моей единственной любовью
. Элли. Я дочитываю письмо
Закладка в соц.сетях
