Жанр: Любовные романы
Рабыня страсти
...ы вечером, он показал ей золотую корзиночку
изящного плетения.
— Это тебе, — сказал он, протягивая ее Зейнаб. Девушка приподняла
салфеточку персикового шелка и, озадаченная, уставилась на содержимое.
— Это набор
любовных игрушек
, — ответил Карим на безмолвный
вопрос. — Ими может пользоваться и твой господин, и ты сама.
Медленно, один за другим извлекала Зейнаб из корзиночки странные предметы и
раскладывала на полированном, черного дерева, столике у постели. Был тут
хрустальный флакон с серебряной крышечкой, наполненный до краев какой-то
прозрачной жидкостью, и алебастровый сосуд, полный красноватой маслянистой
мази с запахом гардении... Были здесь также и два золотых браслета,
соединенных между собой короткой цепочкой. Внутренность широких запястий
была выложена молодым каракулем в мелких завитках. А какие-то два предмета
были упакованы в пурпурные бархатные мешочки. Зейнаб развязала один — и на
ее ладонь выкатилась пара серебряных шариков.
— Почему они такие.., такие странные на ощупь? — спросила она
Карима.
— Внутри одного перекатывается капелька ртути, а в другом — маленький
серебряный язычок, как у колокольчика.
— А для чего они?
— Для наслаждения, — отвечал он. — Вскоре я все тебе покажу.
Но сперва, Зейнаб, открой другой мешочек.
Она покорно извлекла на свет предмет, от одного вида которого краска
смущения залила ее щечки.
— Что это, мой господин? Очень уж похоже на член, и все же...
Карим тихо рассмеялся:
— Это называется
дилдо
. Сей предмет — точная копия мужского
достоинства калифа Абд-аль-Рахмана. Искусный резчик изваял его из слоновой
кости, не упустив ни единой детали. Видишь, ручка его вызолочена и украшена
самоцветами — в полном соответствии с высоким достоинством твоего господина.
Если заскучаешь по владыке в разлуке с ним, можешь позабавиться с дилдо.
Также калифу может быть приятно, если ты воспользуешься этой игрушкой в его
присутствии. Но теперь мы займемся другим — ты должна овладеть еще одним
способом дарить мужчине наслаждение. У тебя есть еще одно девственное
отверстие — но этой девственности я уничтожить не вправе. Поэтому я
воспользуюсь этим вот дилдо, дабы приготовить тебя к ласкам господина —
ласкам несколько иного рода... Этим входом калиф должен воспользоваться
первым — по законному праву. Но ты должна подготовиться. Для этого нам и
понадобится дилдо.
Она кивнула, не вполне еще понимая смысл его слов, но по опыту зная, что он
со временем все ей объяснит. Она отвинтила серебряную крышечку и понюхала
содержимое хрустального флакона. Пахнуло свежими розами.
— Что это?
— О, это особенная жидкость! Я дам Оме рецепт. Снадобье это будит
страсти, разжигает кровь — разумеется, когда в этом есть необходимость. Ведь
калиф уже не юноша, Зейнаб... Посмотри, в корзинке должна быть чашечка. Так,
а теперь налей себе глоточек. Думаю, тебе это вряд ли понадобится, но я
хочу, чтобы ты на себе испытала его действие.
Она послушно выпила.
— Хорошо. А теперь достань то, что на самом дне корзинки.
Зейнаб держала в руках черный кувшинчик из оникса, наполненный густым кремом
без какого-либо запаха. Девушка отставила его:
— Странная мазь... Скажи лучше, что это там, розовенькое в алебастровом
сосуде? Пахнет моими любимыми гардениями...
— Это для того, чтобы кожа стала еще чувствительнее к ласкам, —
ответил Карим. — Дай-ка я разотру тебя немного, цветочек мой. Калифу
приятно будет умащивать твое нежное тело — одновременно он сам будет
распаляться страстью. Видишь, запах нежный, но средство очень эффективное. В
его состав входят особые травы, потом я скажу Оме, какие именно, чтобы она
смогла постоянно тебя ими снабжать.
Он принялся растирать бледно-розовый крем по светлой, словно светящейся
изнутри, коже — Зейнаб чуть не замурлыкала от удовольствия.
— А тот, другой крем? Ну, в черном кувшинчике? — томно спросила
она.
— А, там просто смазка для дилдо. Она помолчала, наслаждаясь касаниями
его сильных рук, а потом поинтересовалась:
— А для чего эти изящные цепочки, мой господин?
— Для игры, — спокойно объяснил Карим. — Калиф — большой
охотник до любовных игр. Вскоре я начну учить тебя их правилам. Может быть,
калифу захочется разыграть спектакль, будто он захватил тебя в плен в битве.
Ты должна будешь сопротивляться, бороться, но он опутает тебя цепями и силою
принудит отдаться ему. А может, в роли пленного раба захочет выступить он
сам... Мужчины в возрасте особенно любят такие представления. Это помогает
им не утратить любовного аппетита, Зейнаб.
Он перевернул девушку на спину и, налив еще немного розовой жидкости себе на
ладонь, принялся нежно массировать ее грудь и живот.
— Тебе приятно?
— М-м-м-м-м-м, я чувствую покалывание и тепло, мой господин...
— Во всем теле? — шепнул он, поглаживая ее стройные ножки.
— Да, во всем теле! — согласилась она, слегка поеживаясь, —
прикосновения его рук отчего-то стали невыносимо сладкими.
— Перевернись на животик. Так. А теперь подожми ножки. Хорошо. Выгни
спинку. Глубже, Зейнаб! Плечи должны быть как можно ниже. Голову положи на
сложенные руки. Великолепно! Вот в таком положении ты должна находиться,
когда калиф захочет войти в твое тело через Содомские Врата. А теперь не
двигайся — я подготовлю дилдо.
Он окунул инструмент в кувшинчик со смазкой, и, встав на колени,
приготовился его ввести.
— Не пугайся. Ощущения будут совершенно другими. Если станет неудобно, просто выгнись сильнее.
Он решительно раздвинул двумя пальцами дивно очерченные ягодицы, обнажив
маленькую розовую розеточку. Головкой дилдо осторожно надавил — и
почувствовал, как поддается нежная плоть его усилию. Головка слегка
углубилась в напряженное тело девушки.
Зейнаб ахнула. Нет, дело было не в боли. Какое же неприятное ощущение —
просто на редкость! Так она ему и сказала, как всегда, напрямик:
— Зачем ты делаешь это со мною, господин мой? Это.., это же
неестественно!
— Для некоторых, сокровище мое, но не для всех, — сказал
он. — Рабыня Страсти должна уметь доставить господину все возможные
наслаждения. Ты уже научилась принимать мужскую плоть в два из трех
отверстий твоего тела. В гареме для тебя не должно быть ни сюрпризов, ни
откровений. Ты должна стать совершенством во всем, Зейнаб! — Он ввел
дилдо еще глубже, но тут девушка попыталась вырваться, и Кариму пришлось
одной рукой крепко схватить ее за шею.
— Послушание во всем! — сурово напомнил он.
— Отвратительно! — закричала она. — Омерзительно! Железная
ладонь давила на ее шею, а дилдо вошел в нее уже на всю глубину. Тогда Карим
наполовину извлек его, но лишь затем, чтобы втолкнуть снова. Он начал
двигать игрушкой в резком отчетливом ритме...
Бороться с ним было девушке не под силу. Ей омерзительно было то, что делает
он с нею, и вдруг, к величайшему своему ужасу, она почувствовала, как истома
наслаждения постепенно охватывает ее напряженное тело. Теперь она сама
делала задом встречные движения...
— Ненавижу тебя за это! — воскликнула она, но тело ее уже
извивалось в пароксизме страсти несмотря на то, что Карим уже извлек
игрушку...
— Сам я не люблю подобных забав, — сказал он равнодушно. — Но
ты не должна забывать, что я тренирую тебя для калифа, а не для себя. А, как
мне известно, Абд-аль-Рахман время от времени предается таким утехам. И
когда он пожелает тебя так, ты должна быть готова его удовлетворить. Дважды
в неделю твое тело будет принимать дилдо таким манером, чтобы вполне
приготовиться.
Зейнаб не отвечала. Перевернув девушку на спину, Карим увидел, что щеки ее
мокры от слез — а ведь она не издала ни стона! Он принялся нежно сцеловывать
каждую слезинку, затем ласково заключил ее в объятия. И она не вынесла...
— Как это ужасно! — зарыдала она. Гнев охватил ее, она закричала:
— Ненавижу тебя! — и принялась изо всех сил молотить кулачками по
его груди:
— Ты сделал мне больно!
— С каждым разом боль будет все слабее, — он обхватил ее запястья,
лишив возможности драться. — А со временем тело твое настолько
расслабится, что примет дилдо без труда.
Его могучее тело придавило девушку к матрацу, он искал ртом ее губы, лишая
дыхания, возбуждая еще пущую злость...
— Больно — не больно, наплевать! Не в этом дело?
Это омерзительно! — завизжала она, оскалив в гневе острые зубки, И он
потерял контроль над собой... Впился в этот оскаленный рот жгучим поцелуем.
Будь она проклята! Будь проклята! Такой потрясающей женщины во всем свете не
сыщешь — и он любит ее! Но не должен... Не смеет... Не имеет права!
Зейнаб почувствовала, что его напряженный член уперся ей в бедро. Поцелуй
становился все нежнее, и злость сама собою улеглась. О, почему она так любит
Карима-аль-Ма-лику? Он же всего-навсего холодный, жестокий и бесчувственный
дрессировщик, обучающий ее, словно какое-нибудь животное, удовлетворять
чувственный аппетит великого владыки! ..Она прерывисто вздохнула, отвечая на
его поцелуи...Все равно! Если Судьба подарила ей столь краткое счастье — что
ж, она своего не упустит, она вцепится в него со всею силой! Какая разница?
Такого никогда не было у Сорчи Мак-Дуфф. А у Груочь и подавно никогда не
будет!..
Руки Зейнаб обхватили любимого, прижимая его все крепче... Губы ее
раскрылись ему навстречу, язык жадно искал встречи... Ладони ее ласкали тело
Карима, пальцы запутались в мягких его волосах, пробегали по мускулистой
спине, разжигая страсть в его чреслах... Горло все напряглось в безмолвном
крике, когда он стал покрывать ее благоухающую шею горячими поцелуями.
Склонившись над нею, он принялся играть с ее грудями, покуда они не
отяжелели от желания, а соски не превратились в твердые розовые ягодки,
словно молящие о поцелуях... Повинуясь их безмолвному, но страстному
призыву, губы его сомкнулись вокруг одного соска, затем скользнули к
другому. Ласки его жадного языка пробудили потаенную жемчужину страсти меж
ее бедер. Зейнаб застонала, когда плоть его жадно скользнула в ее изнывающее
от любовной истомы тело.
— Нетерпелива, как всегда! — все же поддразнил он ее. г — Ты лишь
пробудил мой аппетит. — Ноготки ее скользнули по спине возлюбленного,
заставив его содрогнуться всем телом. — Теперь ты прочно сидишь в
седле, мой господин, — посмотрим,
как удастся тебе скачка. Сладишь ли
ты со мною, как с тем арабским скакуном, которого ты привез с горных лугов!
Он крепко обхватил ее ногами. Поначалу медленно, а затем все быстрее и
быстрее плоть его вонзалась в ее распаленные недра. Он не знал жалости. Один
взрыв, затем другой, третий... Теперь ногти ее беспощадно вонзались в его
тело, вся она содрогалась, прильнув к нему, пока, наконец, обоих не сотрясла
сладкая судорога... Опрокинувшись на ложе, он заключил ее в объятия.
— Если бы ты принадлежала мне, Зейнаб, я никогда не допустил бы, чтобы
ты была несчастна, — нежно произнес он. Большего он не смел ей
поведать...
— Если бы я принадлежала тебе, господин мой Карим, я никогда не была бы
несчастна! — эхом откликнулась девушка. И она не смела открыть ему
большего...
Но он все понял, как и она, и боль становилась невыносимой...
— Я человек чести, мое сокровище. Весною я отвезу тебя к калифу
Кордовы.
— И для меня честь превыше всего, господин мой Карим. Я покорно
отправлюсь туда — и принесу славу тебе и Доналу Раю...
Больше не о чем было говорить. Так мало времени им оставалось... И оба молча
поклялись не тратить его попусту.
— По-моему, я отыскал для тебя подходящую невесту, сын мой, —
объявил Кариму Хабиб-ибн-Малик. — Ее зовут Хатиба.
— Ну, если вы считаете, что она мне подходит — что ж, пусть так оно и
будет, — отвечал Карим. А в самом деле, какая разница? Ведь он никогда
не полюбит ее, как свою Зейнаб...
— Она прелестна, — добавила Алима, заметив, что с сыном что-то
творится. — А ты вполне уверен. Карим, что хочешь создать семью именно
сейчас? Может, сходишь еще в одно плавание на своей
И-Тимад
?
— Последним плаванием будет путешествие в Кордову с Зейнаб и подарками
для калифа, — ответил он. — Потом я заверну в Эйре, чтобы передать
Доналу Раю, произвели ли его дары должное впечатление на владыку. Самое
время мне жениться... Назначьте свадьбу на следующую осень.
— Но позволь хотя бы рассказать тебе про Хатибу. — Отец Карима не
обладал интуицией, присущей его супруге. — Она дочь Гуссейна-ибн-
Гуссейна.
— Она из племени берберов? — О Аллах, смилуйся! Берберийские девы
славятся добрым нравом. А это значит, что она будет послушна, ласкова — и
невыразимо скучна. Но, может быть, это ему сейчас и надо? Ведь никто не
может сравниться с Зейнаб. Зейнаб. Его золотоволосая возлюбленная...
— Я все наилучшим образом продумал, — продолжал отец. Гуссейн-ибн-
Гуссейн знатен и очень богат — он занимается разведением арабских скакунов.
Уверен, что лошади, купленные тобой для калифа, из его табунов. Он дает за
Хатибой приданое: сотню кобылиц и двух молодых жеребцов в расцвете сил. Ну,
как тебе это, сынок? Разве ты не доволен? — Сам Хабиб-ибн-Малик весь
светился от гордости — еще бы, такой удачный брак! Престиж семьи повысится,
доходы возрастут...
— Вполне доволен, отец. А что, невеста столь же нехороша собой, сколь
богато ее приданое?
— Я видела Хатибу — она очень мила, — ответила мать. — У нее
бледно-золотистая кожа, которая вся сияет здоровьем. Волосы шелковистые и
блестящие, цвета черного дерева. Серые глаза и милое ласковое лицо... А
щедрость ее отца объясняется просто: Хатиба младшая в семействе, дочь его
любимой жены. Я имела беседу с ее матерью. Госпожа сказала, что Гуссейн-ибн-
Гуссейн не надышится на дочку. Поэтому он сколько мог тянул со свадьбой, но
девушка уже давным-давно созрела для супружества, и он в конце концов
согласился.
— И сколько же ей лет? — спросил Карим.
— Пятнадцать, сынок, — ответил отец.
— Ровесница Зейнаб... — сказал Карим тихо, но Алима прекрасно
расслышала.
А позднее, когда супруг удалился, она усадила сына рядом с собой и учинила
ему допрос с пристрастием.
— Уж не влюбился ли ты в свою ученицу. Карим? — Ее нежное лицо выражало живейшее участие.
— Я люблю ее, — ответил он напрямик. — И она любит меня.
Алима прижала руку к сердцу:
— Она сама тебе об этом сказала?
...Во всем виноват отец. Когда Карим в ранней юности обнаружил редчайшую
чувственность и любвеобильность, Хабиб, послушав дурацкого совета Джафара и
Айюба, отослал сына в самаркандскую Школу Учителей Страсти. Сыновья просто
решили сыграть с ним шутку, а старик все принял за чистую монету. Карим
преуспел в занятиях, а потом стал большим специалистом в своем деле. Но у
Карима нежная душа, хотя для мужчины это большая редкость... Как терзался он
после гибели несчастной Лейлы, злополучной своей ученицы! Алима вздохнула с
облегчением, узнав, что сын решил прервать карьеру Учителя Страсти. И вновь
заныло ее сердце, когда она узнала, что он взялся вышколить Зейнаб, оказывая
услугу другу отца... И вот, получите!
— Ни Зейнаб, ни я не признавались друг другу в любви, я имею в виду
вслух, мама... Но что это меняет? Боль все равно невыносима....
— Тотчас же отошли ее в Кордову! Пусть Аллаэддин отвезет ее! —
взмолилась Алима.
Но Карим отрицательно покачал головой:
— Она поедет туда весной — и не ранее. Она не вполне еще готова, мама.
К тому же Аллаэддин поплывет капитаном на моем новом корабле Иниге
. Чтобы
доставить щедрые дары Донала Рая калифу, одной
И-Тимад мало...
— Я сочувствую вам обоим, — тихо сказала Алима. — К
сожалению, сердцу часто недостает мудрости... Порой оно не повинуется
рассудку. Возможно, ты никогда не полюбишь ни одну женщину столь страстно,
как любишь Зейнаб, но поверь, со временем боль уляжется, и в твое сердце
снова постучится любовь. И она также полюбит другого. Может быть, не так,
как тебя, но все же... Ты ведь не хочешь, чтобы девушка была несчастна?
— Нет, — с грустью отвечал он. — Этого я не хочу... Мать
погладила руку сына:
— Хатиба понравится тебе, обещаю. Будь добр к ней — ведь девушка ни в
чем не виновата...
— А когда я не был добр с женщиной, мама? — с горечью спросил
Карим. — Мало кого из мужчин учили уважать и любить женщин, а я прошел
эту школу. Хатиба-бат-Гуссейн станет моею первой женой. И будет пользоваться
всеми привилегиями таковой...
— Тогда я скажу отцу, что можно вплотную заняться брачным контрактом,
сынок?
— Да. Кстати, сколько я должен уплатить за невесту? — вяло
поинтересовался Карим. Если за невестой давали приданое, то жених должен был
уплатить выкуп — таков обычай. Ислам защищает права женщин — в будущем, если
бы Карим вдруг развелся с Хатибой, ей возвратили бы все ее приданое, а также
цену выкупа. Но дети, рожденные в браке, были бы отданы на попечение их
отца...
— Сумма выкупа три тысячи золотых динаров. Эта сумма вполне
соответствует достоинству и отца, и дочери, — ответила Алима.
Карим кивнул:
— Это высокая, но справедливая цена. Скажи отцу, что я уплачу все из
собственного кармана. Я вполне могу себе это позволить. А когда явится кади,
чтобы подписать контракт?
— Брачный контракт будет подписан обеими сторонами в день свадьбы
Иниги. Гуссейн-ибн-Гуссейн приглашен. Но он настаивает, что ты не должен
видеть лица Хатибы до самой свадьбы, — объяснила Кариму мать. —
Знаю, что это старомодно, но следует уважить просьбу отца.
— А Хатиба наверняка послушная дочь, — сухо ответствовал
Карим. — Надеюсь, это обещает мне счастливое супружество с нею.
Попробуй представить, что сталось бы с Инигой, объяви ей отец, что она
должна выйти за незнакомца, которого увидит, только когда брак будет уже
заключен?
Алима, не выдержав, рассмеялась:
— К счастью, с Инигой у нас нет такого рода проблем. Ведь они с Ахмедом
знают друг друга всю жизнь. Они прекрасная пара.
— Зейнаб подружилась с Инигой...
— Знаю... — сердце Алимы снова сжалось. — Полагалось бы сказать,
что я этого не одобряю, но не могу... Зейнаб очаровательна и прекрасно
воспитана. Они с Инигой друг в друге души не чают. К тому же, кто знает,
какая судьба ожидает Зейнаб? Если она покорит сердце владыки, то у Иниги
будет могущественная покровительница при его дворе...
— А ведь тебе она самой по сердцу... — ласково заметил Карим.
— Да, — искренне призналась Алима. — Зейнаб мне по нраву. Она
ко всему прочему еще и умница...
— Инига пригласила ее на свадьбу. Я сам привезу их вместе с Омой. Ни
та, ни другая, в сущности, не имели семьи. Они отогреваются в тепле нашего
дома. А когда прибудет свадебный поезд Ахмеда, чтобы отвезти молодую жену в
дом тестя, я отвезу девушек на виллу.
— Вот и хорошо. Ничего не имею против, — сказала Алима. —
Инига не хочет пышных свадебных торжеств, так что все празднество пройдет в
нашем саду.
— А через месяц после свадьбы я отправлюсь в Кордову, — сказал
Карим. — Потом поплыву в Эйре, но надолго там не задержусь. Только
сообщу Доналу Раю, что выполнил его поручение, — и тотчас же назад.
Пополню там запасы продовольствия, пресной воды, кое-что закуплю...
— И приедешь домой к собственной свадьбе, — договорила за сына
Алима.
— Да... — согласился он...Он женится на этой незнакомке по имени
Хатиба. Она никогда не сможет завоевать его сердца, как бы ни старалась, но
бедняжка об этом никогда не узнает. Он будет добр и нежен с Хатибой, своей
берберийской невестой, и не позволит ей даже заподозрить, что любит другую
всей душой... И будет любить вечно. И не полюбит никого, кроме своей
златокудрой Зейнаб...
Карим нашел время показать Зейнаб и Оме город — ведь после того, как
И-
Тимад
причалила к берегу, они почти ничего не видели. Молодые женщины,
облаченные в свои черные яшмаки, оставляющие открытыми одни глаза, выбрались
из носилок и направились вслед за Каримом на базар. Зейнаб и Оме показалось,
что здесь продается все на свете и многое другое, чему они не знали даже
имени... Крытые навесами прилавки просто ломились. Повсюду были вывешены
яркие, радующие глаз ткани — шелка, лен, парча... Они развевались на ветру,
словно знамена некой сказочной страны. Были здесь и причудливые изделия из
кожи, и творения гончаров, и медников. Радовали глаз и чудесные резные
шкатулки из слоновой кости и странного мягкого камня — они соседствовали с
ларчиками черного лака, расписанными яркими красками, ничуть не уступающими
по красоте и изяществу своим резным соседкам.
Один торговец продавал живых птичек — повсюду развешаны были клетки с
крылатыми пленницами. Одни сладко пели, а другие просто чирикали, прыгая по
жердочкам и косясь на прохожих блестящими черными бусинами глаз. Далее
расположились бок о бок мясник и торговец домашней птицей. Здесь на крюках
развешано было свежее мясо, а мальчики с пальмовыми листьями в руках
отгоняли от него мух. Попискивали цыплята, квохтали куры, крякали утки,
ворковали голуби в своих деревянных клетках... И буквально повсюду сновали
продавцы украшений, предлагая любопытным покупательницам разнообразнейшие
изделия — от самых дешевых медных серег до драгоценных украшений из чистого
золота, сияющих в лучах жаркого солнца.
Завернув за угол, они наткнулись на работорговца. Сильные чернокожие рабы
один за другим проходили по помосту — этот товар прекрасно раскупался. Но
вот из-за занавески появилась красивая темноволосая девушка, совсем еще
юная. Она пыталась прикрыть руками наготу, но работорговец что-то отрывисто
приказал ей, и она неохотно выпрямилась и принялась демонстрировать свои
прелести торгующимся. Цены взвинчивались на глазах. Девушка,
освидетельствованная медиком как девственница, ушла к новому владельцу за
триста тридцать золотых монет...
— То же сталось бы и с нами, если бы нас не купил Донал Рай? —
робко спросила Зейнаб у Карима. Он кивнул:
— Да, мое сокровище. Законы невольничьего рынка жестоки...
И в который раз Зейнаб осознала, сколь милостива Судьба к ней и Оме...
Разумеется, обе они множество раз слышали об этом, но, лишь увидев эту
перепуганную насмерть нагую бедняжку на помосте, можно было вполне понять
свою удачу...Если бы мужчины не почитали меня красавицей, думала Зейнаб, я
сейчас стояла бы нагишом перед толпою, и Ома тоже... Ее всю передернуло — но
спутники ничего не заметили.
Придерживая Зейнаб за локоток. Карим поспешно повел ее в другую часть рынка
— там их взорам предстали прилавки торговцев фруктами, цветами и овощами.
Один торговец продавал гвоздики, жасмин, мирт, розы... Другой шумно
предлагал покупателям корзины, наполненные огурцами, грушами, бобами,
спаржей, баклажанами и луком. Особый прилавок отведен был для всевозможных
пряностей: всяческих трав, мяты, майорана, душистой лаванды. Тут же стояли
кувшинчики с желтым шафраном. Фруктовщик продавал апельсины, гранаты,
бананы, виноград и миндаль...
Карим, купил девушкам по чашечке воды с соком лимона, чтобы освежить горло:
день выдался на редкость жарким, особенно для начала зимы.
— Пейте через вуаль! — предупредил он спутниц. — Никогда и ни
при каких обстоятельствах не должны вы показывать лица на улице, чтобы не
уронить вашего достоинства.
Они продолжили прерванный путь, но тут взгляд Зейнаб упал на маленький
лоточек серебряных дел мастера:
— Остановимся на минутку, мой господин?
—&
...Закладка в соц.сетях
