Жанр: Любовные романы
Замужество Сильвии
...твенностью выполняет все церемонии, словно
действительно считает себя помазанницей Божией.
Сильвия рассказала мне несколько приключений из своей жизни. Она обладала
острым чувством юмора и, очевидно, искала ему выход. Ей сразу бросались в
глаза глупость и претенциозность многих людей, с которыми она сталкивалась в
обществе, но все это были такие важные и величественные господа, что она
ради мужа не смела обнаружить перед ними свою проницательность.
Она стала рассказывать мне о своих заграничных впечатлениях. Европа не
понравилась ей. Сильвия откровенно призналась, что чувствует себя глубокой
провинциалкой. В округе Кассельмен всякий иностранец считался подозрительным
и темным субъектом, про которого можно было с презрением сказать, что он или
скрипач, или оперный певец. Люди, с которыми Сильвию познакомил в Европе ее
муж, не внушали никаких сомнений в смысле своего общественного положения, но
все же это были иностранцы, и Сильвия никак не могла раскусить, что они
собой представляют.
Познакомилась она там, например, с одним молодым человеком, сыном стального
короля. Он отличался прекрасной репутацией, писал книги, рисовал картины и
так много путешествовал, что знал даже о существовании Кассельменского
округа. Он предложил однажды Сильвии показать ей достопримечательности
Берлина. Они прокатились по Аллее Победы, причем молодой человек безжалостно
высмеивал художественные вкусы кайзера, и наконец остановились перед
огромной мраморной колонной, на верху которой высится статуя Победы.
— Обратите внимание на то, что греческая дама находится на высоте ста
метров над землей, и туда нет никакой лестницы. По этому поводу в Берлине
существует восхитительная острота, что она единственная целомудренная
женщина в Берлине.
Я хорошо знала жизнь и поэтому легко читала между строк, когда Сильвия
рассказывала мне о своих приключениях. Она казалась мне человеком, который
разгуливает вблизи вулкана, не подозревая об опасности, но чует при этом в
воздухе легкий запах серы. И я знала, что настанет момент, когда земля
разверзнется под ее ногами. В Риме, например, она встретилась с каким-то
герцогом, меланхолическим юношей, и пофлиртовала с ним немного со
свойственной ей живостью, как делала это со всеми мужчинами. Выйдя замуж,
она решила, что может забавляться таким образом сколько ей
заблагорассудится. Но молодой итальянец отнесся к этому иначе и шепнул ей
слова, имевшие серьезное значение. Это признание так испугало Сильвию, что
она бросилась к мужу и рассказала ему все, умоляя его пощадить молодого
человека. В ответ на это ей было сказано, что она вела себя предосудительно
и одна виновата во всем. Знатные итальянки строги и чопорны, и Сильвии не
следовало ожидать, что пылкий молодой герцог поймет ее природную живость.
В каждой стране с ней случалось что-нибудь такое, что приводило ее в
глубокое изумление, и мистеру ван Тьюверу то и дело приходилось напоминать
своей юной жене о приличиях. Одна из кузин ван Тьювера была замужем во
Франции за маркизом, и Сильвия с мужем посетили их замок. Семья была строго
католическая, очень древнего происхождения. Один из родственников,
высокопоставленный прелат, пригласил гостей осмотреть его собор.
— Вообразите мое изумление, — рассказывала мне Сильвия. — Я
думала, что встречу важного почтенного духовного сановника, а вместо этого
увидела остроумного светского человека. Слыхали бы вы только, что он говорил
мне! Я пришла в восторг от величия и красоты собора и сказала:
Если бы я
знала, что здесь так красиво, то приехала бы сюда венчаться
.
Вы
американка, — возразил он, — так приезжайте в следующий раз
.
Когда я заметила ему, что я не католичка, он ответил:
Ваша красота — сама
по себе религия
. И когда я запротестовала, уверяя, что он делает мне
слишком много чести, прелат возразил:
Честь будет всецело для церкви
. И
так как все это меня шокировало, я удостоилась звания провинциалки.
Затем молодые отправились в Лондон, туманный город,
где вы никогда не
видите солнца, и если уж оно покажется, то напоминает яйцо всмятку
. Там вам
приходится учиться есть рыбу с помощью особых ножей, а в обществе вы можете
свободно говорить о самках, но ни в коем случае не должны упоминать о своем
желудке. Одно из воскресений они провели в Хазелгерсте, замке вдовствующей
герцогини Дэнбюри. Ван Тьювер когда-то принимал у себя в Америке ее сына, и
теперь герцогиня, ввиду отсутствия старшего сына, желала сама отплатить за
оказанное ему гостеприимство. Старая леди сидела за столом, а по обеим
сторонам ее восседали на детских креслицах два жирных пуделя, которые ели с
золотых подносов. Около одного из пуделей сидел священник, робкий маленький
человек, заехавший к ней в гости. Желая показать, что он чувствует себя
вполне непринужденно, гость сунул кусочек хлеба сидевшей около него собаке.
— Не смейте кормить моих собак! — набросилась на него старая
леди. — Я никому не позволяю кормить своих собак.
Там же Сильвия встретила высокочтимого Реджинальда Эннерсли, младшего сына
герцогини, приехавшего домой на каникулы из привилегированной школы.
Высокочтимому Реджинальду было двенадцать лет, но он был плохо развит в
физическом отношении и очень худ.
— Их скверно кормят там, — объяснила его мать, — да и учат
неважно, но зато из этой школы выходят настоящие джентльмены.
— Честное слово, — рассказывала Сильвия, — это был
презабавный маленький человечек. Он напоминал мне тех типов, которых часто
приходилось видеть в гостиницах на материке. На нем был итонский мундир.
Представьте себе костюм взрослого мужчины, у которого отсутствуют полы
сюртука и цилиндр. Он сидел за чайным столом и болтал с развязным видом и
ужимками котильонного дирижера. Так и казалось, что, когда он снимет шляпу,
на голове его окажется лысина. Он говорил о своем брате герцоге, который
отправился куда-то поохотиться на морских котиков:
Этот шалопай только и
знает, что сорить деньгами, а вот мы, младшие сыновья, когда вырастем,
должны жить, как псы
. Я спросила его, что он намерен делать в будущем.
Да,
кажется, ничего не остается, кроме церкви, — ответил он, — тощища
смертельная, но это дает средства к жизни
.
— Это было слишком для меня, — продолжала Сильвия, — и я
начала рассказывать бедному, преждевременно состарившемуся ребенку о своем
детстве, о том, как мы с моей сестрой Селестой скакали по пастбищам на
полудиких лошадях, тогда как были еще так малы, что наши маленькие толстые
ножки торчали врозь почти горизонтально, о том, как мы объелись зелеными
яблоками в фруктовом саду, и о том, как нас каждое утро приходилось
наказывать, потому что мы не давали расчесывать себе волосы. Я рассказала
ему, как мы, услышав однажды историю из времен войны о поезде с грузом
пороха, решили устроить такой поезд на чердаке и подожгли его. Я готова была
целый день посвящать этого будущего прелата в наши детские проказы, если бы
взгляд мой случайно не упал на лицо мужа.
Все эти истории я услышала не сразу. Я связала их здесь воедино, чтобы дать
вам некоторое представление о том, как Сильвия провела свой медовый месяц, а
также чтобы показать, как она, сама того не сознавая, представила мне своего
мужа.
В жизни молодого Дугласа ван Тьювера было еще меньше приключений, чем в
жизни высокочтимого Реджинальда Эннерсли. Познакомившись с подробностями
воспитания этого
ребенка-миллионера
, можно было простить ему его эгоизм. С
возрастом он превратился в человека, живущего исключительно ради исполнения
своих светских обязанностей, а между тем женился на девушке отважной и
пылкой, в душе которой сохранялись черты почти необузданной гордости.
Сильвия относилась ко всему остальному миру, как истая аристократка. Ей
никогда не приходило в голову, что на свете могут существовать люди, стоящие
выше Кассельменов из округа Кассельмен. Если вы оказывались достаточно
невежественны, чтобы высказать подобное предположение, глаза ее тотчас
начинали сверкать, а ноздри трепетать. Она окидывала вас полным недоумения
взглядом и осыпала насмешками и презрением. Так она поступала в отношении
людей, окружавших ее мужа. Беда заключалась в том, что ван Тьювер не мог
понять это и положиться на ее отвагу в отношении других зверей, водившихся в
этих социальных джунглях.
Странное впечатление производила на меня внутренняя жизнь этих двух любимцев
богов. Я не переставала думать о них и о том, как возник этот союз. Что
заставило Сильвию выйти за него замуж? Она не была счастлива с ним и при
своей острой прозорливости должна была предвидеть это заранее. Уж не
пожертвовала ли она собой сознательно ради блага своей семьи?
Я начинала подозревать, что дело обстояло именно так. Как ни возмущалась
Сильвия снобизмом того мира, где вращались ван Тьюверы, в душе ее все же
жила вера в силу денег, и глубина этой веры даже испугала меня, когда я
познала ее. Все нуждаются в деньгах. Общественное положение и
аристократическое достоинство немыслимы без них. Они нужны богатым и совсем
не лишни для бедных. Не случилось ли так, что они понадобились и гордым
Кассельменам из округа Кассельмен?
Но если я верно разгадала то, что таилось на дне ее души, то какой трагедией
должна была явиться ее встреча со мной, человеком, презиравшим деньги и
доказывавшим это своими смелыми поступками, да к тому же с человеком ее же
пола.
Что это за новая религия, которая бросает вызов жрецам Мамоны? Так в далекой
древности дочь какого-нибудь римского консула, сидя в отцовском дворце, с
любопытством расспрашивала рабыню-христианку, которой предстояло не сегодня-
завтра быть растерзанной львами на арене цирка.
Эта параллель не пострадает от того, что в данном случае рабыня была
неверующей, а дочь патриция выросла в колыбели христианства. Сильвия давно
уже начала задумываться над догматами церкви, торговавшей местами в своих
храмах, и открыто заявляла, что, по ее мнению, существование церкви может
быть оправдано только благотворительностью и попечением о бедных. Во время
наших бесед она совершенно ясно чувствовала, что из нас двоих у меня есть
религия, а у нее нет никакой. Этим и объяснялось волнение, которое неизменно
охватывало ее при наших встречах.
Но я сама ни на минуту не забывала об этом. Когда она сидела предо мной в
своем залитом солнцем будуаре, одетая в восхитительное вышитое платье из
розового японского шелка, мне хотелось заплакать от восторга перед ее
красотой. Но какой-то голос, мрачный и безжалостный, предостерегал меня:
Ведь она существо другой веры, и между твоей и ее верой не может быть
компромисса
. В один прекрасный день она узнает, что я думаю о богатстве ее
мужа и о том, сколько зла оно приносит миру. Она узнает мое мнение о
поклонении автомобилям и коврам ручной работы.
И день этот был совсем не так далек. Она сидела против меня и вдруг, слегка
наклонившись вперед, взволнованно произнесла:
— Вы должны помочь мне стать человеком. Я не успокоюсь, пока не смогу
принести хоть какой-нибудь пользы в мире.
— С чего же вы думаете начать? — спросила я.
— Не знаю еще. У моего мужа есть тетка, которая интересуется яслями для
детей женщин-работниц. Я хотела заняться этим, но мой муж говорит, что это
приносит только вред, превращая бедняков в нищих. А вы как думаете?
— Я могу сказать больше, — ответила я. — Это дает женщинам
возможность свободно конкурировать с мужчинами и сбивает заработную плату
рабочих.
— О, какая головоломная задача! — воскликнула она. — Но
неужели же не существует такого способа помогать бедным, который не вызывал
бы подобных возражений?
Это снова привело нас к теме, от которой я уклонилась при нашем первом
свидании. Она не забыла этого разговора и потребовала объяснения: что я
подразумевала под системой заработной платы?
Я рассказываю историю жизни Сильвии Кассельмен не только для того, чтобы
показать, чем она была до нашей встречи, но и чем она стала потом. Я хочу
изобразить процесс роста ее души, и в этот момент поворотным пунктом для нее
явилось знакомство с вопросом классовой борьбы и то, как она реагировала на
это открытие. Вы, может быть, скажете мне, что вас борьба классов нисколько
не интересует, но вы не станете отрицать факта, что в наш век миллионы
меняют свою жизнь в зависимости от подобного открытия. Передо мной,
например, была молодая женщина, которую учили держать свои обещания, и она
обещала любить и почитать своего мужа и повиноваться ему; но задача эта
усложнилась для нее, когда она поняла, что такое заработная плата, тогда как
он не понимал этого, да и не желал понимать. Если это покажется вам немного
странной канвой для развития семейной драмы, я отвечу, что вы, несомненно,
упустили из виду несколько реальных факторов нашего времени.
И я прочла ей маленькую лекцию по политической экономии [...]
Наслушавшись от меня рассказов о жизни трудящихся, Сильвия горела желанием
навестить меня, а я, конечно, с радостью пригласила ее к себе. Я раздобыла
чай какой-то фантастической марки и посуду для его приготовления. Она
приехала и пришла в восторг от моих трех комнат и ванной, каждая из которых
была меньше чулана в ее собственном доме. Я заподозрила в этом восторге
южную noblesse oblige. Но в моей комнате было несколько полок с книгами, и я
знала, что для Сильвии ван Тьювер они значили в тот момент больше, чем
гардеробы, набитые платьями.
Я с удовольствием убедилась, что мои усилия не пропали даром. Она много
размышляла после нашего свидания и даже нашла среди своих развлечений время
прочесть выдержки из книги, о которой я как-то упомянула в разговоре. Это
был Веблен, и я с удивлением следила за тем, как она реагировала на то, что
прочла в его труде.
Когда я говорила ей о заработной плате и условиях труда, то все это должно
было казаться моей южной принцессе чем-то очень далеким, чем-то таким, что
она с трудом представляла себе в реальности. Но тема, которой касался
Веблен, — праздные богачи и те способы и приемы, которыми они
осуществляют свою власть, — была непосредственно близка ей. Тонкости
светского тщеславия, едва ощутимые различия между новоиспеченными богачами и
людьми, разбогатевшими в давние времена, величественная самоуверенность
последних и беспокойная робость первых — все это Сильвия знала так же
хорошо, как птица ощущала направление ветра. Но для нее было неожиданностью
найти в мире книг научное объяснение всех этих знакомых деталей, к тому же
изложенное словами, объяснение которых ей приходилось искать в словаре.
Недопустимая праздность...
,
Неправильное разделение благ...
— О, Боже мой, как странно! — восклицала Сильвия.
Какой поток воспоминаний пробудила в ней книга знаменитого социолога! Этот
поток унес ее обратно в Кассельмен Холл, всколыхнув со дна ее памяти все
мельчайшие впечатления юности. Если бы только Леди Ди могла прочесть книгу
Веблена, сколько очков она дала бы ему вперед! Никто не знал так хорошо
технических деталей светского механизма, как двоюродная бабка Сильвии. Она
вникала во все мелочи и умела по шелесту нижней юбки отличить, из дорогого
или дешевого шелка она сделана. И при этом ее техника была достаточно
богата, чтобы охватывать не только самого человека, но и весь окружающий его
ландшафт.
Каждая девушка должна иметь свой реквизит
— это было одно из ее
любимых изречений, и Сильвия должна была иметь специальную коляску для
катания, специальную лошадь для верховой езды и специальные розы, которыми
не разрешалось пользоваться никому, кроме нее.
Веблен считал все это
непроизводительной тратой времени
.
— Странно, — рассказывала Сильвия, — но у нас все только и
гордились такой непроизводительной тратой времени. Вот, например, милый дядя
Базиль. Более достойного епископа никогда не существовало, но у него была
слабость всегда самому разрезать за столом мясо. По его мнению, истинного
джентльмена можно всегда отличить по тому, насколько ловко он умеет
разрезать жаркое. И дядя горячо восставал против современной тенденции
возложить эту обязанность на дворецкого. Он любил распространяться на эту
тему и иллюстрировал свои высказывания изящными движениями ножа. Сильвия
помнила, как ее отец и дети Чайльтона скрепили раз проволокой суставы утки,
чтобы задать работу епископу. Трудясь над птицей, дядя Базиль сохранял
полное достоинство, но неожиданно уронил утку на колени своей жене. Эта
высокорожденная леди, обладавшая также длинным рядом предков и традиций, не
обнаружила при этом никакого замешательства и, не прерывая своей беседы с
дворецким, спокойно сняла дымящуюся утку со своих колен.
Так жили в Кассельмен Холле. Необузданные, беспечные люди, точно малые дети,
наполняли жизнь шалостями и пустяками. Для них не существовало ничего
чересчур сумасбродного, и всякая самая нелепая фантазия тотчас же
приводилась в исполнение. Однажды какая-то кузина, гостившая в Кассельмен
Холле, заявила, что она не понимает, почему люди не едят полевых крыс.
Крыса, питающаяся зерном, — животное вполне чистое и гораздо более
разборчивое в еде, чем свинья. Тогда
мисс Маргарет
потихоньку приказала
поймать на гумне крысу, зажарить ее и подать на одном блюде с жареными
белками, а сама наблюдала, как ничего не подозревавшая гостья с
удовольствием уплетала крысу. И ведь это была миссис Кассельмен из
Кассельмен Холла, мать пятерых детей, представительная дама, так
величественно выступавшая в паре с губернатором, открывая бал.
Майор
Кассельмен, — говорила она обычно своему супругу, — вы можете
отвести меня в спальню и, когда дверь будет плотно заперта, можете плюнуть в
меня, если хотите, но не пробуйте даже вообразить про меня что-нибудь
недостойное на людях
.
С течением времени мы с Сильвией сделались добрыми друзьями. Несмотря на всю
свою гордость, она очень страдала от одиночества и нуждалась в человеке,
которому она могла бы открывать свою мятущуюся душу. А кому же ей было
довериться, как не мне, простой женщине, уроженке Запада, которая была так
далека от ее мира, далека не только в смысле общественного положения, но и в
смысле идеологии.
Прежде чем проститься со мной, она сочла нужным затронуть вопрос о моих
отношениях с этим миром. Сильвия обладала очень остро развитым чувством
общественности. Она точно знала свои обязанности в отношении каждого члена
общества, она знала, когда ей следует сделать визит, сколько времени
пробыть, и чего, в свою очередь, она вправе ожидать в этом отношении от
другого лица; она предполагала, что и другое лицо знает это так же хорошо,
как она, и, совершив малейший промах, сама страдала от этого. Поэтому
теперь, затрагивая подобный вопрос, она рассчитывала на мою
снисходительность.
— Видите ли, — объяснила она, — мой муж не поймет этого. Мне,
может быть, удастся постепенно изменить его взгляды, но если я сразу напугаю
его...
— Дорогая миссис ван Тьювер... — начала я с улыбкой.
— Вы, право, не представляете себе, как это сложно, — настаивала
она. — Дело в том, что он необычайно серьезно относится к своему
общественному положению. И вот, если я начну действовать чересчур
решительно, если все станут говорить о том, что я делаю, и каждый пустяк,
нарушающий общепринятые правила, будет преувеличиваться...
— Моя дорогая девочка! — перебила я ее снова. — Помолчите минуту и дайте мне сказать.
— Но мне неприятно думать, что...
— Не беспокойтесь о моем мнении. Я вполне довольна. Вы должны понять,
что социалист не может относиться к подобным вещам так, как вы. Мы оцениваем
их с точки зрения экономики и после этого считаемся с ними не больше как с
простыми данными. Я могу встретиться с одной из ваших лучших приятельниц, и
она может отнестись ко мне свысока, но я не подумаю при этом, что она хотела
оскорбить меня как личность. Я пойму, что тут сыграли роль мой западный
акцент, моя шляпа в сорок центов и тому подобные мелочи, по которым она
определяет, к какому классу я принадлежу. Моего настоящего я никто не может
осудить, пока не проникнет в него.
— Ах! — воскликнула Сильвия, и глаза се заблестели. — Я вижу,
что и вам не чужд своего рода аристократизм.
— Я хочу только одного, — продолжала я, — приблизить вас. Я
старая наседка, а цыплята мои выросли и покинули свою мать. Вот мне и
хочется понянчить кого-нибудь. Ваше великолепное общество в моих глазах одна
только помеха, потому что оно мешает мне заключить вас в объятия так, как бы
я этого хотела. Вам надо будет придумать для меня какую-нибудь роль, которая
давала бы мне возможность видеть вас. Выдайте меня за кого хотите: за
специалистку по вопросу о яслях, которыми вы интересуетесь, за
преподавательницу или симпатичную почтенную швею, штопающую ваши шелковые
чулки.
Она рассмеялась.
— Неужели вы воображаете, что мне разрешается донашивать свои чулки до
дыр? Будьте уверены, что они много раньше поступают в собственность моих
горничных. — Она подумала минуту и добавила: — Вы могли бы заняться
отделкой моих шляп.
Из этих слов я заключила, что мы уже стали настоящими друзьями. Если вам не
кажется смелой ее шутка насчет моей шляпы, то это происходит только потому,
что вы еще не знаете Сильвии. Я уже говорила о ее отношении к деньгам и
светским обязанностям. Но я согрешу против истины, если не упомяну об одной
черте ее, которая вначале даже меня испугала, — о ее любви к нарядам.
Она знала каждую разновидность тканей, каждый оттенок цвета, каждый
рисунок, — словом, все, что когда-либо создавала безудержная фантазия
ткачей и портных. Ее приучили с детства разбираться в бесконечных тонкостях,
которыми настоящее изящество отличается от
почти
настоящего. Она с первого
взгляда оценивала человека и, основываясь только на его внешности, давала
ему характеристику. Впоследствии, отдав себе отчет в том, насколько
рискованны подобные заключения, она сказала мне, что в девяносто девяти
случаях из ста этот метод оценки человека оказывается вполне пригодным для
целей, которые преследует светское общество. Как характерно для нашей
цивилизации, что люди, предъявляя требования друг к другу, основываются
целиком на впечатлении от одежды.
Я задалась целью просветить миссис ван Тьювер насчет того, что ей, по моему
мнению, надлежало знать. В мою задачу входило найти людей, сочувствующих
современным идеям, но в то же время занимающих известное общественное
положение, чтобы Сильвия могла встречаться с ними, не нарушая традиций
своего круга. Прежде всего я вспомнила о миссис Джесси Фросингэм, начальнице
привилегированной школы для девочек. Заведение миссис Фросингэм находилось
по соседству с пансионом мисс Аберкромби, где закончила свое образование
сама Сильвия. Школа эта отличалась такой исключительной дороговизной и была
так мало доступна, что даже самый требовательный светский человек не мог
желать в этом отношении ничего лучшего. Представьте же себе изумление
Сильвии, когда я сказала ей, что начальница этого аристократического
заведения — член социалистической партии и без стеснения поднимает публично
свой голос в нашу пользу.
— Как же ей удается совмещать такие крайности?
— С одной стороны, — ответила я, — школа ее очень хороша, и
никто никогда не пробовал оспаривать это. С другой же, она обладает такой
безмятежной ясностью духа и независимостью, что, не стесняясь, высказывает в
глаза миллионерам-папашам всю правду. При этом случалось не раз, что у кого-
нибудь из великих мира сего возникало желание, чтобы дочь его сделалась
такой же умной и дельной женщиной, как эта начальница, а там уж все равно,
пусть ее голосует, за кого хочет.
Это опять-таки могло послужить доказательством того, как сильно мы шагнули
вперед. Передовые женщины перестали быть жупелом и приобрели в глазах
общества несомненный интерес...
Я протелефонировала от Сильвии миссис Фросингэм, и та ответила:
— Не хочет ли миссис ван Тьювер послушать мою речь? Я буду говорить на
следующей неделе на митинге на Уолл-стрите.
Я передала вопрос Сильвии, и та с восторгом согласилась.
— Разве спрашивают маленького мальчика, хочет ли он пойти в цирк?
Мы условились, что Сильвия отвезет нас в своем автомобиле. Вообразите себе
меня с моими знатными дру
...Закладка в соц.сетях
