В омуте блаженства
Аннотация
Из мистических извивов памяти приходит любовь, которая будет продолжаться бесконечно
Виноградник св. Бенедиктабыло написано крупными витиеватыми буквами над изображением монаха в капюшоне. Стрелка показывала левый поворот. — Это новость, — пробормотала Джессика. Она повернула налево и снова увидела дорожный знак. Когда девушка оглянулась назад, то на узкой кромке дороги заметила одинокую фигуру. Стоящий человек был, видимо, ослеплен фарами ее машины. — Боже! — вскрикнула она, резко тормозя. Шины взятого в аренду автомобиля завиляли на мокром асфальте и соскользнули в придорожную канавку. Джессика испуганно выглянула из машины, страшась, что могла кого-то задавить. Фары освещали темную фигуру на обочине. Человек стоял на собственных ногах. Она его не сшибла, но возможность этого потрясла ее. Джессика выбралась из автомобиля. — С вами все в порядке? — спросила девушка дрожащим голосом. Фигура повернулась в ее сторону. Джессика закуталась в пальто, когда почувствовала, как по спине пробежал холод ужаса. Что за странные одежды на незнакомце? В темноте это напоминало одеяние эскимосов — длинное, почти до земли, и с поднятым капюшоном. А, может быть, так только кажется — из-за темноты и кустов, росших у дороги? — С вами все в порядке? — переспросила Джессика, слегка приближаясь, чтобы лучше разглядеть человека, однако не настолько, чтобы слишком удалиться от своей машины. В эти дни случилось много несчастий с женщинами. Она вела себя осторожно, чтобы не попасть в беду. Только что, в аэропорте, Джессика прочла статью, в которой рассказывалось о женщине, убитой неподалеку от винного завода. Подозрение пало на недавно осужденного убийцу, бежавшего из тюрьмы. Что, если этот необычный пешеход — переодетый преступник? Ничего ей не сказав, незнакомец, пересекая свет фар, пошел прочь. От удивления Джессика широко раскрыла рот. Может быть, ее подводят глаза? Она могла поклясться, что человек был одет именно так, как монах, изображенный на дорожном указателе. И разве убийцы переодеваются монахами? — Подождите! — закричала она. — Я должна извиниться! Я не заметила вас сразу! — Она побежала за незнакомцем, но он, по-прежнему не обращая на нее никакого внимания, растворился в кромешной темноте. — Я виновата... — Голос ее охрип. Джессика не могла ничего рассмотреть в тумане, поднимавшемся над зарослями папоротника. Она постояла возле машины, прислушиваясь к шуму удаляющихся шагов и пристально вглядываясь вдаль, но даже ближние деревья и дорога внезапно скрылись под плотным одеялом тишины и тумана. Сбитая с толку, Джессика откинула темные локоны, упавшие ей на лоб. Что бы еще она могла предпринять? Должна ли она ждать его возвращения? Наверняка нет. Мужчина, казалось, не очень рассердился. Вероятно, он просто продолжил свой путь. Джессика чувствовала, что никак не может успокоиться. Лучше взять себя в руки и отправиться на поиски бунгало. Девушка вернулась к машине. Тишина сковала все вокруг, только раздавался скрип ее новых туфель. Она уселась за руль, трясущимися руками пристегнула ремень безопасности и легко вывела машину на дорогу. Через несколько минут она сделала последний поворот и достигла вершины скалы. На высоте туман был более разреженным, сквозь него уже проникал лунный свет. Джессика разглядела вдали мерцающие огни и ощутила явное облегчение. Она включила четвертую передачу и поспешила навстречу жилью, до цели оставалось всего несколько минут пути. Первые замеченные ею огни светились в доме Каванетти. Джессика несмотря на темноту смогла даже рассмотреть его крышу и слуховые окна. Как раз за ним был летний дом Бордов, это было бунгало, построенное в элегантном стиле двадцатых годов. Однако он выглядел слишком простым по сравнению с соседним особняком итальянского стиля. Каванетти владели и управляли винным заводом и были их соседями уже много лет. Майклу Каванетти полуразрушенный дом достался почти даром, и он жил в нем, как уединившийся в своей норе крот, до той поры, пока не получил достаточно средств и времени, чтобы заняться его восстановлением. Джессика еще помнила то время, когда родственники отца, глядя на соседский дом, часто неодобрительно говорили о соседях итальянцах, употребляя в своих шутках словечки, которые никто не мог объяснить ей, тогда еще пятилетней девочке. Джессика всегда любила этот дом, даже когда он стоял еще полуразрушенным. Ее воображение захватывала необычная архитектура: высокие окна, остатки искусной лепнины, затейливо отделанные карнизы. Будучи ребенком, она придумывала разные истории, связанные с домом, например, о миллионере, который построил этот особняк для своей красавицы жены. Ее фантазии подогревал отец, также любивший выдумывать всякие загадочные истории о соседском доме. Но все это было много лет назад, когда Роберт Ворд шел рука об руку с удачей, когда вместе со своей семьей испытывал чувство полного удовлетворения своей жизнью. С тех пор, как говорят, утекло много воды и все круто изменилось. Джессика протянула руку к приборной доске и выключила печку. До этого момента она не замечала, что в салоне было слишком жарко. Продолжая двигаться по дороге, она услышала завершавшее радиопередачу объявление: — Сейчас семь тридцать, пятница, тринадцатое. Пятница, тринадцатое. Это все ей объясняло. День не мог быть удачным. Аэропорт был закрыт для полетов. Джессика попала туда в пиковый момент, да еще чуть было не переехала человека на обратном пути. Она должна была повернуть назад при первом же признаке опасности, должна была заниматься своими делами вместо того, чтобы выручать своего беспутного отца, должна была позвонить и сказать:
Прости, папа. У меня нет времени. Я устала постоянно спешить тебе на помощь. Я устала избавлять тебя от беспокойств. Я сама всего лишь слабая и беззащитная женщина, папа. Только в действительности она никогда не посмеет сказать такое отцу. Джессика не знает, почему все еще продолжает помогать ему. Было это дочерней любовью, долгом или виной? У нее не было ответа. Она любила своего отца, однако слишком часто обижалась на него. Это доставляло ей постоянное ощущение вины, она считала себя эгоисткой, занимаясь своими собственными делами. Более, чем кто-либо, она хотела размеренной жизни, в которой можно было бы строить хоть какие-то планы на будущее. Жизнь с отцом не имела ничего общего со стабильностью. Перри Комо пел по радио:
Нет лучшего места, чем дом...Джессика резко выключила его оритарное мурлыканье. Дом. Грустная горькая улыбка появилась на губах Джессики. Она никогда не стремилась домой на каникулы, никогда не связывала Рождественские праздники с семейным кругом, собравшимся у пылающего камина и наряженной елки. За исключением нескольких лет в раннем детстве, ее дом никогда не был таким. А у кого был? Она не думала, что такое вообще возможно. Однако в глубине души тосковала о чем-то подобном и лелеяла надежду, что когда-нибудь семья соберется вместе, хотя бы раз в году. Она не знала, где еще мог быть ее дом. Квартира Джессики в Стамфорде определенно не была родным
домом. Она ела, спала в скудно обставленной комнате, но большую часть времени проводила в университете, где была ассистентом профессора на кафедре астрономии. Отец продал фамильный особняк в Сиэтле пять лет тому назад, когда он больше не мог жить там. Конечно, действительная причина продажи родового гнезда Вордов никогда не станет известна широкой публике. Джессика не допустит этого. Она говорила всем, что Роберт Ворд решил перебраться поближе к месту работы в Нью-Йорке. Он планировал жить в Коннектикуте, в — роскошном фермерском доме, как другие удачливые драматурги. Фермерский дом был чистой выдумкой, хотя Коннектикут был вполне правдоподобен. Джессика продержала отца в центре Нью-Хейвена несколько месяцев, и он даже не пил. Но вскоре Ворд опять вернулся к старой привычке, пьянствуя дни и ночи напролет, в то время, как его пишущая машинка покрывалась толстым слоем пыли. Теперь он жил в старом летнем доме в Мосс- Клиффе, единственной сохранившейся собственности семьи Вордов. Меняются вещи, меняются люди. Джессика знала это слишком хорошо. Она проехала мимо особняка и подкатила к бунгало. В доме было темно. Даже свет на веранде не зажгли ради ее приезда. На минуту Джессика почувствовала разочарование, но быстро справилась с обидой. Необходимо забыть все свои детские мечты. Джессика затормозила более резко, чем это было необходимо. Первое, что она почувствовала, открывая входную дверь, был запах виски и сигаретного дыма. Она поморщилась и нащупала выключатель. Прихожая была обставлена в стиле шестидесятых, когда жизнь Роберта Ворда еще шла на подъем. Комната была опрятной и чистой, но выглядела нежилой. Странные непрекращающиеся звуки доносились сверху. И Джессика поспешила туда. В смутном свете она разглядела источник шума: объектив проектора был включен и светился сквозь облака табачного дыма. Бобина с пленкой крутилась и крутилась, стуча концом пленки по аппарату. Кто знает, как долго это продолжалось? Отец лежал в кресле-качалке позади проектора и спал, его не пробудило даже ее присутствие. Джессика выключила проектор, сняла бобину и положила ее в металлическую коробку, на которой было написано:
Будь проклята жизнь. Так называлась лучшая пьеса отца. Он часто смотрел ее, пытаясь воскресить давно покинувшее его вдохновение. Но оно давно уже утонуло в стакане виски. Джессика присела на коробку с кинолентами и стала смотреть на отца. В его откинутой руке был зажат пустой бокал. Джессика взяла его и продолжала рассматривать отца. Он не брился уже несколько дней. Не менял одежду, на нем была видавшая виды рубашка и мятые брюки. Его когда-то привлекательное лицо было худым и морщинистым, поредевшие волосы были седыми и висели космами. Из рваных носков высовывался большой палец, который как будто разглядывал, кто это еще появился в доме? Отца нужно было уложить в постель, но у нее не хватит сил перетащить его туда. Ей ничего не оставалось, как только накрыть отца до подбородка. Джессика пошла в его комнату и сняла с кровати одеяло, на котором было прожжено несколько дыр. Девушка оставила отца и спустилась в кухню. Она положила сумочку на буфет и с унынием посмотрела на царивший вокруг беспорядок. Комната была завалена грязными стаканами, пепельницами и продовольственными пакетами. Кипа газет почти на три фута возвышалась над переполненной корзиной для бумаг. Джессика в отчаянье прижала руки к щекам. Беспорядок всегда расстраивал девушку. Этот беспорядок делал ее просто больной. Она вышла из кухни, чтобы разгрузить автомобиль. Джессика принесла еду, купленную в городе, перетащила чемоданы в спальню, оставив тяжелый телескоп в холле. Она удостоверилась, что дверцы машины заперты, и закрыла входную дверь. Только после этого взялась за кухню. Холодильник был практически пуст, как она и предвидела. В нем была только бутылка с остатками кетчупа на верхней полке. Джессика открыла морозильник. Там был лишь смерзшийся пакетик горошка. Отвратительно. Она разморозит его утром. Джессика собиралась заняться мусором, когда прозвенел звонок у входной двери. Ее охватила тревога. Кто это может прийти так поздно? И как она объяснит посторонним несносный запах попойки и табачного дыма? Девушка открыла дверцу буфета, пытаясь найти баллончик с аэрозолем. Наконец она его обнаружила и принялась разбрызгивать по пути к двери. Раздалась новая трель звонка. Джессика пригладила волосы и посмотрела в глазок. Она смогла разглядеть лишь смутный силуэт плотной женщины небольшого роста, одетой в темное пальто с меховым воротником. Джессика сняла цепочку и отворила дверь. — Мария! — воскликнула она, сияя от счастья. — Джессика, миа бамбина! — Женщина пухлыми ручками обняла Джессику. Джессика тоже крепко прижала ее к себе, закрыла глаза и глубоко вздохнула. В конце концов — ничего не изменилось. Мария ди Барбьери по-прежнему пахла чесноком, цветами и дрожжами. Любимые ароматы Джессики. Это были запахи детства, запахи кухни Марии, где Джессика была счастлива. Мария отступила: — Дай взглянуть на тебя! Ты выглядишь прекрасно и так выросла. Джессика улыбнулась: — Я выросла, Мария. Мне уже тридцать. — Тридцать, — Мария прикоснулась к ее лицу. — Нет! — Да. — И такая статная! — Я стала такой за долгие-долгие годы, Мария. Мария недоверчиво покачала головой. — Входи, Мария. Входи. — Только на минутку. — Она вошла в холл, остановилась, чтобы снять шарф, повязанный вокруг головы. Ее волосы были совсем белыми по сравнению с оливковым цветом лица. На свету Джессика заметила тревогу в глазах Марии. — Что-то не так, Мария? — Ах, — она колебалась, — ты не поверишь. Я видела, как ты подъехала, и пришла, как только освободилась. — Так в чем дело? — Тебя не было столько лет, бамбина. Ты не знаешь, что такое большой дом. Ты не знаешь, что происходит. — Так расскажи. Входи, садись. Мария принюхалась и осмотрелась. Джессика забеспокоилась, что она может почувствовать что-то другое кроме запаха лаванды из баллончика. Но Мария спокойно прошла с ней в комнату, где села на краешек стула, отказавшись снять пальто. — У меня мало времени, — объяснила она. — Миссис Каванетти будет дома с минуты на минуту. Джессика кивнула, вспоминая, как много времени понадобилось ей, чтобы привыкнуть к появлению в доме новой миссис Каванетти. Каждый день она видела лишь Марию, направляющуюся к почтовому ящику и затем возвращающуюся обратно в дом. Других женщин в особняке не было. Ни она, ни ее отец никогда не общались с Каванетти. Те объяснялись только по-итальянски и строго придерживались своего круга. Тетя Эдна запрещала Джессике иметь хоть какие- то отношения с этой семьей, говоря, что они плохие соседи: бросают через забор цыплячьи головы и позволяют своим козам щипать траву на чужой лужайке. Однажды Джессика увидела, как мальчик Каванетти тащит в дом какую-то доску, она попыталась спросить его, как его зовут и сколько ему лет, но тетя Эдна наглухо завесила окна шторами и приказала ей больше не подглядывать за соседями. Тете было безразлично, кто этот мальчик и чего хочет Джессика. Только после того, как скончалась мать, Джессика узнала, что Мария служит у Каванетти одновременно домохозяйкой и кухаркой. Тетя Эдна стала появляться все реже, а отец был слишком расстроен, чтобы уделять должное внимание шестилетней дочери. И вот однажды, в полдень, чувствуя голод и одиночество, Джессика бродила около почтового ящика Каванетти. Она решила выяснить, кто отрывает головы цыплятам. Мария, выйдя за почтой, заметила одинокую девочку. Она спросила, как деда? Кормит ли ее отец? Джессика выглядит такой худенькой. Отцы часто бывают заняты и забываю о ленче. Желудок у Джессики урчал, а отец еще и не вставал сегодня с постели. В доме же почти не было еды. Когда Мария спросила, любит ли она булочки, девочка энергично кивнула. С этого момента она всегда имела и булочки, и любимую пареную репу. Это был первый визит на кухню Марии — сияющую белизной комнату, полную прекрасных запахов, смеха и домашней еды. В тот день Джессика проглотила огромное количество булочек, винограда и овсяного печенья. А потом она выплеснула на Марию все свои печали: как она осталась без матери и не знает, что теперь делать! Мария окружила ее теплотой и заботой, успокаивая по- итальянски, который Джессика понимала сердцем. — Ах, эта миссис Каванетти. Она будет так сердиться! Я никогда не вмешиваюсь. — Причитания Марии отвлекли Джессику от воспоминаний. — Куда ты не вмешиваешься? — Я позвонила Николо и сказала ему:
Ник, ты должен вернуться! Мне безразлично, что сказал тебе папа, но ты должен непременно вернуться. Отец тяжело болен и лежит в госпитале. Настало время вернуться. — Мистер Каванетти в госпитале? Мария кивнула. — Удар. Уже второй. — Уже второй? Мария округлила глаза: — Да, Джессика. Мистер Каваяетти очень болен. Он даже не может подняться с постели. У него парализованы левые рука и нога. — Я не знала! — А кто знал? Эта миссис Каванетти прятала его в спальне. Как это только он до сих пор продолжает жить! Когда он снова попал в госпиталь, я сказала себе:
Так, Мария ди Барбьери. Ты должна позвонить Нику. Ник был хорошим мальчиком. Он всегда был хорошим мальчиком. Мне нет дела до того, что говорит о нем эта миссис Каванетти. Я знаю, что Николо придет на помощь к своему папе, если узнает, как с ним обращается эта миссис Каванетти. — Значит, ты ему позвонила? — Да. И он приехал, как только смог. Ах, он такой видный мужчина, Джессика. Я такого и во сне не видела. — Так он здесь? — Сердце Джессики защемила боль. — Нет, сейчас нет. Он отправился в госпиталь. Только оставил свой багаж. Но он сказал, что не сможет общаться с мачехой. Я боюсь, она будет браниться, будет ругать меня за то, что я позвонила ему. Я не могу больше общаться с этой злыдней, Джессика. Мое сердце не может больше переносить такое, ты знаешь... — А почему бы тебе не перенести его багаж сюда, Мария? Если Изабелла не разрешает Нику остановиться в доме, он может прийти сюда и оставить багаж у нас. — Я надеялась, Джессика, что ты поможешь. — Мария встала, — Ты такая хорошая девочка. И еще не замужем? Дай мне посмотреть на твою ладонь! Джессика протянула ей левую руку. — Вот видишь, ты такая хорошая девочка и непременно должна выйти замуж! — Воспользуемся моей машиной? — Джессика взяла со стола ключи. — Да, она понадобится нам. Ух, уж этот Николо. Шесть чемоданов. Шесть больших чемоданов! — Мария затянула шарф под полным подбородком. — Хотела бы я иметь столько нарядов.
К. Николе, 10, Вербери-авеню, Сент-Луис, Миссури. Кто это такой К. Николе? Она сжала губы и взялась за бирку коричневого багажа:
Л. Жирар, 1601, Линден-стрит, Сент-Луис, Миссури. Да, и этот багаж явно не принадлежал Николо. Знает ли он, что это чужой багаж? Что за путаница? Но Джессика ничего не могла поделать. Ей остается только ждать возвращения Николо. Она пожала плечами и вернулась к своим делам на кухне, надеясь хоть слегка прибраться там до возвращения Николо. Она не хотела, чтобы кто-то знал, в каком неряшливом состоянии содержит дом ее отец. К одиннадцати часам Джессика навела хоть какой-то порядок в этом хаосе. Она устало облокотилась о сверкающий мытой посудой буфет, прижав намыленную руку к бедру, и посмотрела на дело рук своих. Кафель блестел, посуда была расставлена на полках. Буфет отмыт и наполнен продуктами. Мусорный контейнер — выскоблен. Маленький кухонный столик и стулья были протерты и расставлены по местам, занавески вытрясены, а пол просто сиял. Джессика вздохнула и улыбнулась. Порядок и чистота благотворно действовали на состояние ее духа. Теперь все, что ей было нужно, — ото душ, после которого она предстанет перед Николо совсем обновленной. На ней были старые джинсы и одна из клетчатых рубашек отца. Она закрутила волосы на затылке в пучок и заправила челку под бейсбольную шапочку. Если бы кто-нибудь ее сейчас увидел бы, то принял бы за нищую. Джессика взяла халат и направилась в ванную, где обнаружила еще больший беспорядок, чем на кухне. Она застыла в дверях, потому что не отважилась бы принимать душ в этой заплесневелой конуре. От мысли об уборке ее стало мутить. Джессика опустила руки и вздохнула, Она снова вернулась в спальню. В этот момент раздался звонок у входной двери. Ее бросило в озноб. Это, должно быть, Николо. А она все еще выглядит как замарашка. Прозвучала новая трель звонка.
А что, если сделать вид, что она спит и ничего не слышит? — подумала Джессика. — Это нетрудно. Но он видел свет в окне. Он знает, что кто-то в доме еще не спит. Кроме того, необходимо вернуть багаж, даже чужой. Джессике не оставалось выбора... Девушка направилась к двери. Кому какое дело, как она выглядит? Ей не надо производить какое-то особое впечатление на Николо Каванетти. Теперь она выше этих условностей. Джессика заглянула в глазок, чтобы удостовериться, что это пришел именно Николо, а не кто-нибудь другой. Сквозь линзу глазка он предстал перед нею таким, каким часто являлся в сновидениях. Сердце ее затрепетало. Наконец Джессика отважилась отворить дверь. На какой-то момент она застыла от удивления, глядя на мужчину, стоящего на коврике у порога. Может быть, она ошиблась? Разве это Николо Каванетти? У него были те же темные волосы, те же тосканские черные глаза, те же широкие плечи, которые она помнила столько лет. Но на этом сходство кончалось. Николо был элегантен, ослепителен, кто бы мог подумать, что он станет таким. Свет на веранде отражался на прядях его блестящих волос, искрился в больших линзах очков, терялся в темных складках кашемирового пальто, темных вельветовых брюках и кожаных туфлях. — Джессика? — спросил он. Джессика медленно перевела взгляд с его ботинок на лицо. Смущение парализовало ей язык Она смотрела на него, все позабыв. И какой вид у нее был? Она непроизвольно подняла руку к шапочке. — Это что за наряд! — усмехнулся Николо. — Ник? — Коул. — Извините. — Коул. Коул Николе. — Он протянул руку, в его сильной загорелой ладони ее рука могла легко утонуть. Сконфузившись и покраснев, Джессика протянула руку и только тогда заметила кусочек мыла, присохший к ее запястью. Она отдернула руку и спрятала ее за спиной. — Уборка, — объяснила она с глуповатой ухмылкой. Потом все-таки пожала его руку, раздумывая, почему же он изменил свое имя? Коул было прозвищем, которое она дала ему в детстве. — Как дела, Джессика? — Превосходно. А ты как? — Прекрасно. — Он улыбался и стоял в дверях, как будто ожидая, что она первой сделает встречный шаг. Джессика чувствовала неловкость от того, что вроде бы нужно обнять его, как будто рукопожатия было недостаточно. — Входи, Коул, — сказала Джессика, показывая на багаж, — Я увидела имя
К. Николена этих вещах и подумала, что ты перепутал багаж. — Разве ты не знала, что я теперь Коул Николе, Джесс? — Нет. Откуда? — И ты не знаешь, кто такой Коул Николе? — Он скрестил руки на груди и с ухмылкой посмотрел на нее. — Ну... это имя звучит несколько странно. — Она снова взглянула на его насмешливое лицо. У Коула на лбу была складка, которая придавала ему вид человека, постоянно на чем-то сконцентрированного. Где она видела это лицо? По телевизору? В газете? Она пожала плечами и тряхнула головой в растерянности. Коул искренне рассмеялся. — Ты никогда не слышала о Коуле Николсе? — Он сделал движение, как будто ударяя по мячу. — Футбол! Джессика пожала плечами. —
Сент-Луис блуз? Команда, которая непременно выиграет суперкубок в этом году? — Он был настолько уверен, что Джессика знает это, что та почувствовала приступ вины за свое невежество. — Я не увлекаюсь спортом, Коул. Особенно футболом. — Невероятно, — усмехнулся он, — чтобы кто-то не знал Коула Николса. Джессика рассердилась. Почему он думает, что настолько знаменит, что все вокруг должны непременно узнавать его? Что за эгоизм? Он ни капли не изменился за прошедшие тринадцать лет. Она нахмурилась. Ей не нравилось ощущать себя чьей-то игрушкой, особенно в руках мужчины, особенно если это Коул. И она еще больше рассердилась. — Это шутка? — спросила она сдавленньм голосом. — Нет. — Улыбка Коула тут же исчезла. — Нет, черт возьми! — Тебе кажется это достойным насмешек. — Подожди минуту! — Он, защищаясь, поднял руки. — Я не собирался тебя... — Ты должен был представить себя как Николо. — Я думал, это очевидно... — Возможно, для тебя и твоих болельщиков. Но откуда я могла знать? На багажных бирках ничего не указывало на Николо Каванетти. — Это потому, что я сменил имя. — Почему? Улыбка испарилась с его губ. — Думаю, ты должна догадаться, Джессика. — Догадаться? — Она вскинула руки и уставилась на него. — Это что за игра? — Она все еще была сердита, а когда злилась или нервничала, то имела обыкновение отпускать саркастические реплики, в чем часто раскаивалась. — Что я выиграю, дав правильный ответ? Холодильник? Его глаза блеснули, и Джессика ощутила новый приступ вины. Она ведь могла догадаться, почему Ник сменил имя и почему это не могло быть предметом насмешек. Однако он не имел права так шутить. Она не щуплый подросток-фанат, всюду сопровождающий его, как хвост собаку. Она — взрослая женщина. Джессика только открыла рот, чтобы сказать, что думает об его эгоизме, как кто-то просигналил снаружи. Коул обернулся. Джессика посмотрела туда же и увидела лоснящийся лаком черный ягуар, остановившийся возле ее седана. Коул помахал тому, кто сигналил. — Л. Жирар? — спросила Джессика. Коул повернулся к ней. Его манеры стали заметно холоднее: — Да, Л. Жирар. Очень усталая и очень капризная Л. Жирар. Он подошел к чемоданам и поднял сразу четыре, как будто они были не тяжелее подушек. Джессика подхватила оставшиеся и пошла за ним к двери. — Хорошая машина, — сказала она, когда Коул открывал багажник. — Благодарю. — И уложил чемоданы. Когда он захлопнул крышку багажника, Джессика бросила взгляд на блондинку, сидевшую в машине. — Л. Жирар невзлюбила мою мачеху. — Да? — Особенно после того, как эта ведьма даже не впустила нас в дом. — Неужели? — Все в порядке. Я заказал номер в гостинице вблизи госпиталя. Так я буду ближе к отцу. — Он протянул руку: — Спасибо, Джессика, за помощь. — Ну, конечно. — Она удивилась теплу его кожи, когда Коул взял ее руку. Джессика почувствовала огорчение, хотя обычно была непроницаема. Эта встреча закончилась так же, как и та последняя, тринадцать лет назад — смущением и разочарованием. — Извини за беспокойство, Джесс. — Да, конечно, будь здоров. — У Джессики перехватило дыхание, когда он запустил двигатель своего ягуара. Помахав на прощанье и включив фары, Коул Николе стал исчезать в темноте. Джессика смотрела, как огни машины удаляются в сторону дороги. Итак, он зовет теперь себя Коул. Весь мир знает его под именем, которое она дала Нику столько лет назад. Странно, — но оно очень подходило ему. Ник — это для непослушного, вихрастого мальчишки. Мужчина, который так заинтересовал ее, определенно не был больше Ником. Джессика вернулась в бунгало и выключила свет на веранде. Она взялась за грязную ванну, отдирая плесень с яростью, соответствовавшей настроению и ходу ее мыслей. И все время Джессика думала о Коуле и о том, как он изменился. Он всегда был высоким, гораздо выше своих родителей. Майкл и Теофилия Каванетти были ростом не более пяти с половиной футов. У Майкла было шесть футов три дюйма. Джессика включила душ. Она вспоминала его старомодную одежду и устаревшую прическу. Теперь он выглядел совсем иначе. Одежда имела явные признаки работы хорошего модельера. Но дело было не в одежде. Он изменил все — даже имя — чтобы отделиться от семьи, бизнеса и наследства, которое обременяло его ответственностью и ограничениями гораздо большими, чем мог вынести молодой человек. Интересно, что обо всем этом думает Мария. И что бы сказал Майкл Каванетти, если бы узнал, что его сын отказался от своего имени? А, может быть, он и не удивился бы. Майкл Каванетти сам отрекся от Коула несколько лет тому назад. Возможно, он спокойно бы пережил и то, что Коул отвернулся от фамильного достояния, оборвав все отношения с отцом, который был для него только грубым хозяином. Ситуация была печальной. Джессика помнила семью Каванетти в более счастливые дни, когда отец и сын любили друг друга. Трудно поверить, что Майкл Каванетти стал так суров с Коулом, обвиняя его в поступках, которых тот не совершал, наказывая за неприятности, которые Коул хотел отвести. Но Изабелла, новая жена Майкла, встала между отцом и сыном, настраивая мужа против Коула. Джессика сжала губы и обрызгала спреем зеркало. Она терла его до тех пор, пока с него не исчезли последние пятна, как будто стерев пятна можно было избавиться от воспоминаний. Она состроила рожицу в зеркале. А что плохого в этом? Джессика хотела, чтобы Николо Каванетти вдруг исчез и чтобы она никогда о нем больше не вспоминала. Но Джессика была здесь, и она думала о нем, так как грезила когда-то в своих прежних девичьих снах. Джессика постаралась отбросить эти мысли, которые мешали закончить уборку в ванной. Завершив все дела, она осмотрелась. Все вокруг было в идеальном порядке. Сиял фарфор, керамическая плитка блестела. Наконец она могла принять душ. Джессика закрыла глаза от удовольствия, когда, утомленная, шагнула под струящуюся воду. Она блаженно подняла вверх лицо, ощущая ласкающие потоки, смывавшие с нее пот и грязь. Девушка откинула назад волосы, намылила их шампунем. И опять вернулись непрошеные мысли о Коуле. Джессика каждое лето, во время каникул, жила здесь в бунгало и радовалась долгожданному уединению. В Мосс-Клиффе она никому из знакомых никогда не объясняла, почему это они не имеют права провожать ее до дома. В Мосс-Клиффе у нее не было настоящих друзей, которым бы было не зазорно все рассказать об отце. Она была бы опозорена, если бы кто-нибудь из знакомых увидел его в пьяном виде. Все думали, что он — удачливый драматург, слишком занятый в Нью- Йорке, чтобы заниматься делами дочери. Джессика обманывала всех, даже учителей и школьное начальство. Когда он здесь появлялся, они проводили дни в тишине и покое: отец пил и читал, она же писала, играла на гитаре и ухаживала за домом. Джессика мечтала об общении с Марией, Ником и мистером Каванетти, хотела проводить время в кругу их семьи, обедать с ними... Однако она замечала, что чек старше становилась, тем все трудней было взломать лед отношений между вей и Ником. Он быв на пять лет старше, Джессика была для него всего лишь глупой девчонкой. Когда Ник закончил колледж, ей было уже тринадцать. В то время они с отцом горячо обсуждали, в какой университет ему поступить. Ник хотел в Нотр-Дам. Майкл же настаивал на Университете Вашингтона в Сент-Луисе, чтобы сын жил неподалеку от дома и мог иногда помогать в работах на винограднике и винном заводе. Нику же больше всего на свете хотелось убежать подальше от каторжного труда и мачехи. Изабелла тоже хотела, чтобы он находился как можно подальше от дома. Поэтому Ник оказался в Нотр-Даме и приезжал в Мосс- Клифф только летом на каникулы. Джессика с грустью вспоминала то время, когда Ник приезжал. Она уже начинала ощущать себя будущей женщиной, и каждое следующее лето надеялась, что Коул наконец обратит на нее хоть какое-нибудь внимание. Но тот оставался равнодушным к ее юному очарованию, да и отец не отпускал его с виноградников буквально с восхода до захода солнца. Потом наступала пора завершения им учебы в университете. По такому случаю Майкл Каванетти собрал множество гостей, выставив изрядное количество спиртного и наняв шумный оркестр. На праздник были приглашены и все соседи. Коул выглядел очень привлекательно во взятом на прокат смокинге, Джессика просто не могла отвести от него глаз. Ее подружки высмеяли бы ее, если бы узнали, что она была просто без ума от него. Они говорили, что он всего лишь итальянский парнишка, у которого было слишком мало средств и совсем неопределенное будущее. Но Коул всегда восхищал Джессику. Он очень сильно отличался от ее одноклассников. Те были слишком шумливы и пусты. Коул же отличался уравновешенным характером, был доверчив и серьезен. Все ее друзья разъезжали на машинах, приобретенных для них родителями. Коул же предпочитал старый грузовик, который сам, своими же руками и отремонтировал. Все, о чем мечтали ее школьные друзья, — это поехать к морю и пофлиртовать с девушкой. Коул никогда даже не взглянул на нее два раза подряд. В преддверии вечеринки Мария все суетилась вокруг Коула. Она то улыбалась, то смахивала с глаз слезинки. Мария гордилась им. Ее любимец окончил Нотр-Дам с похвальной грамотой, кроме того он был защитником в футбольной команде, побивающей все рекорды. Мария лишь горевала о том, что до этого радостного момента не дожила его мать. Джессика знала, что Коул едва помнил мать, которая умерла, когда ему было пять лет. Настоящей матерью для Коула и Джессики всегда была Мария, одаривавшая их любовью, баловавшая сладостями, всей широтой своей души старавшаяся возместить их потери. Джессика и отец тоже были приглашены на эту вечеринку. Джессика надела свое новое платье с очень большим вырезом, надеясь, что Коул наконец заметит, какой женственной она стала в свои семнадцать лет. Она знала, что это последний шанс. Ведь скоро Коул пойдет своей дорогой в жизни, и они, возможно, больше не встретятся. Может, это и не беспокоило Коула, но для Джессики означало — потерять всякую надежду. Девушка решила пригласить Коула в бунгало, чтобы вручить ему подарок в честь такого торжественного случая. Подарком, который она приготовила Коулу, была ее девственность. До этого девушка упорно выдерживала глупые домогательства мальчишек из ее школы. Никто из них не подходил для этого. Она знала, что только Коул по-настоящему способен оценить ее жертву. Кроме того, для нее это вообще-то и не было такой уж большой жертвой. Она просто мечтала отдаться ему. Ей не раз приходилось видеть обнаженный торс Коула и хотелось непременно дотронуться до его тела, ощутить соприкосновение его кожи со своей. Она часто наблюдала, как он таскал корзины с виноградом на склад, разгружая грузовики, или наполнял чаны. Она ощущала его прикосновение не кожей, а сердцем, впитывала в себя каждое его движение, напряженную игру мышц. Она обожала его тело, как скульптор обожает отполированную бронзовую поверхность своего творения. Вспоминая то время, Джессика понимала, что Коул тогда догадался о ее
подарке. Он пришел в бунгало гораздо позже назначенного часа, возможно, пытаясь расстроить ее планы. Когда он позвонил в дверь, Джессика была просто в ярости. Она прождала его два часа, неустанно подправляя прическу, обновляя слой помады на губах, все время боясь присесть, чтобы не помять платье. Когда звонок у входной двери наконец прозвенел, ноги ее ныли из-за туфель на высоких каблуках, а спина просто разламывалась от такого долгого и напряженного ожидания, а чувства были окончательно разбиты. Вместо того, чтобы сразу же отворить, Джессика побежала в свою комнату, накинула халат, сбросила туфли и взлохматила волосы. Затем, демонстративно позевывая, направилась к двери. Подарок? О, она совсем забыла, что он должен был за ним прийти! Она куда-то его засунула и никак не может найти. Так получилось. Коул принял ее слова спокойно с невозмутимой, но ужасной для нее полуулыбкой. В ответ она наигранно пожала ему руку. Джессика скорее бы умерла, чем позволила ему догадаться, как обидел ее отказ от взаимности. Ну почему он должен ее вообще интересовать? Она должна руководствоваться в жизни только благими принципами. И зачем ей нужен этот Николо Каванетти? Когда гнев ослаб, Джессика заплакала. Она — обманщица, всего лишь жалкая обманщица. Вся ее жизнь основана на лжи и притворстве на мнимой значимости отца и попытках спрятать от окружающих пустоту ее собственного существования. Она никому не может рассказать о своих страданиях. Николо был единственным, кому она могла бы довериться. Но она никогда не позволит кому- то поймать ее на лжи. Вдруг он узнает, что в действительности представляет собой ее семья? Одиночество и стыд постоянно терзали душу девушки, боль никогда не покидала ее. Джессика откинула одеяло на кровати и убедилась, что белье было чистым. Она выключила свет и подошла к окну, чтобы бросить последний взгляд на ночное небо. Джессика любила ночь, любила звезды. Когда она смотрела на звезды, ей уже не хотелось быть той Джессикой Ворд, которая была совсем не тем человеком, за которого ее все принимали. У нее не было возраста, имени, тела, только глаза. Вид звезд и ночного неба притупляли ее чувства, а ее проблемы казались бесконечно малыми. Небо ей казалось куском черного бархата, усеянного алмазами. Джессика отдернула занавеску и стала пристально вглядываться в темноту. Она зябко закуталась в полы халата, вдруг почувствовав какое-то неудобство. Что- то было не так. Джессика еще раз пристально всмотрелась, ее опытные глаза заметили какое-то слабое изменение в окружающей обстановке. Около большого дерева возле дома маячила какая-то странная тень, которая резко выделялась на фоне привычного пейзажа. Джессика сузила глаза, и ее пронзило неприятное чувство. Во дворе кто-то был и наблюдал за домом. Испугавшись, Джессика поняла, что человек смотрит на окно. Ее сердце бешено забилось в груди, и она шатнулась назад, придерживая занавеску. Сдвинутые драпри скрыли от Джессики фигуру человека в монашеской сутане с капюшоном.
Сент-Луис блуз, — усмехнулся он. — Не могу поверить, что ты никогда не слышала обо мне. Мы собираемся выиграть суперкубок в этом году. Он остановился перед дверью палаты Майкла Каванетти и сжал ее локоть. Джессика взглянула на него с удивлением. — Я должен предупредить тебя, Джесс. Он изменился. Я не хотел бы, чтобы тебя это шокировало. — Что ты имеешь в виду? — Его годы. Я видел отца утром, когда тот спал. И хорошо, что он не проснулся, потому что его вид поразил меня. — Ты не видел его тринадцать лет, Коул. — Конечно. Но тринадцать лет не могли изменить его так сильно. Он открыл дверь, и Джессика переступила порог. Кровать стояла около окна... На ней лежало исхудалое тело. Она увидела бледные руки, покрытые старческой гречкой, лежавшие на простыне, и крючковатый нос Майкла Каванетти. Джессика вздохнула, призывая на помощь свои театральные способности, и с улыбкой двинулась вперед.
монах. Это ясно. — Но в этом нет никакого смысла. — Коул взял ее под руку. Обычно ей было неприятно, когда кто-нибудь делал это. Но с Коулом было легко, возможно, от того, что ее мысли были о Майкле. — Могу я предложить тебе чашку кофе в кафетерии? — спросил Коул. — Нет, спасибо. Я должна возвращаться. — Тогда разреши проводить тебя до машины. — Хорошо. Они молча дошли до лифта. Когда двери закрылись, Джессика прислонилась к поручню. Коул нажал кнопку и посмотрел на нее. — Не думаю, чтобы ему хотелось домой, — произнесла Джессика. — Почему? Ему всегда не нравилось отлучаться. Что переменилось? — Не знаю, — Джессика пожала плечами, продолжая смотреть на загоравшиеся на табло цифры этажей. — Разве Мария не упоминала, что Изабелла запирала его наверху? Ты не предполагаешь, что она плохо обращалась с ним, а? — Ты знаешь, как может Мария преувеличивать. Двери открылись. Коул пропустил ее вперед: — Где твоя машина? — Справа. Он проводил ее до машины и замешкался, пока та ее отпирала. — Коул, ты знаешь что-нибудь о монахе на винограднике? — Что ты имеешь в виду? — А есть ли кто-нибудь, кто этим интересуется? — Нет, насколько я знаю. А в чем дело? — Я видела монаха уже дважды. Первый раз на Мосс-Клифф-Роуд и прошлой ночью, за окном моей спальни. Коул улыбнулся, его зубы блеснули на лице с золотистой кожей. — Монах-эксгибиционист? Это новый поворот. — Я серьезно! — Она нашла ключи зажигания и села в машину. Может быть, монах напугал твоего отца или причинил какой-нибудь вред? — Ничего похожего. Не могу представить монаха, бродящего по винограднику. Может быть, тебе показалось, что ты его видела. Джессика покачала головой и тронула машину. Она была уверена, что видела. Коул наклонился к машине: — Ты идешь на вечеринку в Фоле Вайнери завтра вечером? — Не знаю. Может быть. А ты? — Люси хочет проверить свой вкус. Хотя мне и не хочется видеть старых знакомых. Может быть, мы увидимся там? Она улыбнулась и закрыла дверь. Минуту Джессика смотрела на его руки, лежавшие на окне машины, потом повернула руль. В зеркале заднего вида она видела Коула стоящего под мелким дождем и смотрящего ей вслед. Влившись в поток автомобилей, Джессика сжала руль — она не могла вспомнить, чтобы кто- то провожал ее в последнее время. Шон Каванетти бросила чемодан и уперла руки в бока. На ней была узкая кожаная юбка, но она не думала, что достаточно привлекательна, даже когда приложила к себе рубашку вместе с вешалкой. Шон посмотрела на себя в зеркало в стенном шкафу и втянула живот. Затем взглянула на рубашку и улыбнулась во весь рот, намазанный темно-сливовой помадой. На ней был нарисован экран с портретами группы
Лучше, чем смерть, на концерте которой она была месяц назад. Она любила этих
мальчиков, но еще больше ей понравился оскорбленный вид окаменевшей Изабеллы Каванетти. Что за отсталый человек ее свекровь. Шон взяла из сумочки сигареты и закурила, глубоко затягиваясь. Она не курила в самолете до самого приземления. Шон вынула длинную тонкую сигарету и серьезно осмотрела ее, на ней отпечаталась ее яркая красная помада. Она должна перестать курить, потому что беременна. Шон слышала, что это вредно для ребенка. Она отбросила пачку, доставая рубашку из чемодана. В это время раздался стук в дверь. В комнату вошла Изабелла: — Не торопись располагаться, Шон. На ледяной тон Изабеллы Шон даже не отреагировала. Она осмотрела ее с ног до головы, наградив одной из лучших своих ухмылок, и повернулась к шкафу. — Я сказала, — Изабелла подошла ближе, — не распаковывайся. — Я не глухая, миссис Си. — Шон сняла с полки вешалку. — Не называй меня этим ужасным именем! — Если мы обе будем называться миссис Каванетти, — ответила Шон, — люди не будут знать, кто из нас кто. — Ужасно! Шон не обратила на это внимания и повесила рубашку на вешалку. — Разве Френк не говорил тебе, что я запретила курить в доме? — Нет, — Шон взглянула на нее с притворным испугом, — не говорил этот ваш Френк. — Она хмыкнула. Изабелла в ярости шагнула к чемодану и захлопнула его. — Эй! — повернулась к ней Шон. — Я хочу, чтобы ты убиралась отсюда, Шон. Френк не сообщал мне, что ты приедешь, и боюсь, что я не успела приготовиться к тому, чтобы принять тебя. — Не приготовилась? — Шон подбоченилась. — Но ведь скоро Рождество, это семейный праздник, миссис Си. А я член семьи, нравится вам это или нет. Я не могла оставаться в Бостоне, как в прошлый раз, когда вы с Френком ездили в Европу. — Откровенно говоря, мне все равно, где ты будешь. — Изабелла скинула чемодан на пол. — Я не такая сумасшедшая, чтобы терпеть тебя, лучше всего тебе отправиться в аэропорт и заказать себе обратный билет. — Думаешь, что можешь игнорировать тот факт, что я твоя невестка, что можешь заставить меня убраться отсюда? Да, миссис Си, мне не нравится, когда меня выгоняют и игнорируют. — Мне тоже, но я повторяю — убирайся! И я хочу, чтобы ты это сделала прямо сейчас. Шон затянулась сигаретой и выпустила дым через ноздри, зная, что это взбесит Изабеллу, эту ведьму. Без сомнения, таким же был и Френк. С такой матерью он и не может быть другим. — Прямо сейчас, Шон! — А если нет? — Я вызову полицию. Я выкину тебя. Френк собирается разводиться с тобой, как ты знаешь. — А я так не думаю, миссис Си, — улыбнулась Шон, вынимая из кармана юбки листок. — На самом деле, я думаю, что мой дорогой муж станет обращаться со мной очень мило. — Это почему же? — А вот из-за этого. — Шон помахала перед ней листком и увидела проблеск внимания в глазах Изабеллы. — И что это такое? — Ну, во-первых... — Шон затушила сигарету в африканском цветке, к великому неудовольствию Изабеллы. — Клянусь, ты даже не знаешь моего первого имени. — Разве не Шон? — Ноуп. — Шон самодовольно потрясла головой. — Это мое среднее имя. Мое первое имя — Иона. Не слабо? Я не знаю, почему моя мама дала мне такое имя. — Возможно, если бы ты знала свою мать, ты бы смогла это понять. Шон постаралась, чтобы жало не коснулось ее. Откуда Изабелла могла знать, что ее удочерили? Френк рассказал? Он что-то такое подозревал. Шон сжала губы, заставив себя продолжать. — В любом случае, мое действительное имя Иона Шон Джилбертсон. А теперь Иона Шон Каванетти, и я живу в Бостоне с вашим дорогим Френком. — Она скрестила руки. — Вы никогда не жили в Бостоне, миссис Си? Изабелла моргнула. Так, хорошо. Она становилась старой сукой. Прекрасно. Прямо как в ее любимой мыльной опере. Изабелла выставила вперед подбородок: — Какое это имеет отношение к нашему разговору? — А вот какое. Несколько недель назад я получила странное письмо из... — Она взглянула на бумагу, чтобы освежить память, — из места, называющегося Фирензе, Италия. Она подняла глаза на Изабеллу и увидела, что свекровь побледнела. — Флоренция? — пробормотала Изабелла. — Италия? — Может, и так. — Шон рассмеялась. — Я полагаю. — Что этот человек хочет? — Изабелла больше не казалась изумленной. — Вижу, что ты умираешь, как хочется рассказать мне это. — Она попыталась принять бодрый вид, но Шон видела беспокойство, прячущееся в ее глазах. Шон снова заглянула в письмо: — Кажется, это адвокат Марчелло ди Леона, который ищет его жену. Он объявляет, что эта жена будет названа владелицей имения Марчелло, если она даст о себе знать. Это своего рода кара этого малого, как я подозреваю. Кажется, он стал религиозным в старости. — А почему это должно быть интересно мне? — Как почему? — Шон сложила письмо и сунула его в карман. — Потому что в девичестве его жену звали Изабелла Букальеро. Разве не странное имя? Букальеро? — Не знаю. — Изабелла сжала губы. — Оно очень распространено в Италии. — Очевидно, этот адвокат откопал, что Изабелла Букальеро изменила имя на Изабеллу Каванетти. Они выяснили, что И. Каванетти живет в Бостоне и подумали, что, может быть, это вы. Но, — Шон подошла ближе, — они нашли меня. — Она улыбалась, Изабелла отвернулась. — Кто-то другой выбросил бы такое письмо в мусорную корзину, решив, что это ошибка, но не я. Я подготовилась, миссис Си. — А? — Голос Изабеллы сломался. — Вы не думали, что такие девушки, как я, готовят домашние задания, миссис Си? Изабелла не ответила ей. — Вы хотите знать, что я решила? — спросила Шон. — Есть у меня выбор? Шон подняла чемодан и снова положила его на кровать: — Я теперь знаю, что вы родились в Италии, миссис Си. В молодости вы были замужем за этим Марчелло ди Леона. В восемнадцать вы сбежали в Америку с любовником и жили в Бостоне. Затем вы перебрались на северо-запад и вышли за мистера Каванетти, только забыли одну вещь. — Скажи, умоляю, о чем ты? — Изабелла повернулась и посмотрела на нее. — Вы никогда не получали развода. — Ты маленькая негодяйка. Думаешь, кто-нибудь поверит этой глупой истории. Это же смешно! — Да? — Шон продемонстрировала мини-юбку. — Думаете, это подойдет для вечеринки, миссис Си? — Нет! — Изабелла с яростью вырвала юбку. — Ты не пойдешь никуда, кроме как на автобусную станцию. — Даже несмотря на письмо, удостоверяющее ваше двоемужество? — Эта бумажка ничего не доказывает, и ты знаешь это! — А что скажут ваши драгоценные друзья, узнав, что вы прожили с Майклом Каванетти во грехе. И что ваш дорогой Френк ублюдок, настоящий ублюдок! — Это не сработает, Шон. — Да? Испытайте меня, миссис Си. — Она уперлась руками в бока. — Прогоните меня, и я пошлю письмо в
Сиэтл-тайме. Бедный Френк. Его сломит это, если он не унаследует виноградник. А этот его брат, как его Николо, получит все. — Не получит. Он лишен наследства. — Подумайте обо всем этом, миссис Си. И помните. Вы дурно обходились со мной, я поступлю также... Изабелла вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Шон улыбнулась ей вслед и подошла к шкафу. Наконец она получит удовольствие и посмотрит на все это высшее общество, о котором так много говорил Френк. Изабелла теперь не сможет ее выгнать.
историческогодома, ее друзей и путешествий в Европу. — Миссис Каванетти ездила в Европу? — Да. Прошлым летом, с Франко. — Когда мистер Каванетти был болен? — Конечно. Она наняла ему сиделку. — Мария прошла через боковой вход в дом. — Говорю тебе, Джессика, так не может продолжаться. Я боюсь, что что-то случится. — Может быть, Коул поможет. — Может быть. — Мария взялась за дверную ручку. — Изабелла подозревает, что он попал в неприятную историю. Она не говорила тебе об этом? — Рассказывала, — Мария насупилась, — но я ответила, что не верю! Николо не способен на что-то подобное. Она показала мне газету с фотографией, но я все равно не верю. — Может быть, та женщина лжет? — Возможно. Не пойму, зачем наговаривать на себя такое? — Люди бывают разные и делают странные вещи. — Делают. — Мария открыла дверь. — Хочешь зайти выпить кофе? — Нет, я вернусь к отцу и Маникотти. Глаза Марии увлажнились, она закрыла зонтик: — Не будь такой несговорчивой, Джессика. Мне не доставало тебя на моей кухне все это время. Джессика обняла Марию и повернулась, чтобы уйти, но обернулась и спросила: — Мария, ты не видела монаха, бродящего в окрестностях? — Нет. А почему ты спрашиваешь? — Я видела монаха прошлой ночью. И мистер Каванетти что-то сказал сегодня о монахе. Он только и произнес:
Монах. — Возможно, мистер Каванетти говорил о новой кампании, о которой они мечтают? — И что это? — Ах, это все то же самое — секретная формула бенедектина, которую охраняет монах. Но теперь они сделали объявление по телевидению. Ты можешь их увидеть. Они в самом деле забавны. — Забавны? — Этот монах, Джессика. Он заикается. Каждый раз, когда я вижу его, меня разбирает смех. В доме хлопнула дверь, и Изабелла прокричала: — Мария! Где ты? — Я должна идти! — Она сняла шарф. — Доброй ночи. — Доброй ночи, Мария. Джессика подняла воротник пальто и пошла назад. Без Марии ночь казалась темней и холоднее. Она попыталась открыть зонтик озябшими пальцами и торопливо зашагала по дорожке. Она все время оглядывалась на кусты, высматривая темную тень, но монах не появлялся. Джессика прошла перекресток. Хорошо, что она оставила включенным свет на террасе. Вдруг она оступилась на гальке и подвернула лодыжку. — О!.. — простонала Джессика, стараясь удержать равновесие, и, прихрамывая, сделала несколько шагов. Лодыжка болела. Она наклонилась и стала ее массировать. Когда Джессика выпрямилась, дыхание у нее перехватило. Не далее двадцати футов от нее стояла закутанная фигура. Джессика покрылась мурашками. Лишившись речи и неспособная двигаться, она смотрела на монаха. Монах не приближался, только ветер раздувал полы его одеяния. Джессика не могла видеть его лица под капюшоном. — Кто вы? — обратилась она к монаху. Монах хранил молчание. — Что вы хотите? Монах не ответил. — Я очень сожалею, что чуть не сбила вас. Джессика сделала шаг к дому. Он не преследовал ее, а просто смотрел. Она, осмелившись, продолжала идти в, хромая, добралась до террасы, не сводя глаз с монаха. Она схватилась за ручку двери и стремительно вошла внутрь дома. — Папа! Отец не отвечал. Джессика заперла дверь. Руки у нее были ледяные, и потому она не сразу справилась с цепочкой. — Папа! — снова позвала Джессика. Тишина. Она, хромая, вошла в холл, испуганная недавней встречей. — Папа, где ты? Джессика нашла его в качалке и опустилась около, прижав колени к подбородку. Ее всю трясло. — Папа, — прошептала она— Ой, папа, он там. Отец не мог разделить ее страхов. Он был смертельно пьян. На следующее утро Джессика позвонила Изабелле с просьбой рассказать, если она знает, что-нибудь о монахе. Изабелла поклялась, что никто из ее рабочих не прячется под монашескими одеждами, и она никогда не видела его в их владениях. Но Джессика видела его. Она думала, что монах хочет отомстить ей за то, что она чуть не наехала на него прошлой ночью. А может быть, это сбежавший заключенный, о котором она читала в газете. После разговора с Изабеллой Джессика позвонила в полицию. Она описала
бродягу, как его назвали в полиции. Они обещали приехать и осмотреть все вокруг бунгало. Джессика повесила трубку, не чувствуя себя успокоенной. Не успела она положить трубку, как телефон зазвонил. Изабелла нуждалась в помощи. У Шон нечего было надеть для вечеринки в Фолз Вайнери. Изабелла могла бы помочь, но у нее раскалывается голова от мигрени. Было бы хорошо, если бы Джессика смогла взять Шон с собой и выбрала бы ей что-нибудь. Джессика согласилась, но не предвкушала удовольствия от покупок в обществе жены Френка. Она сомневалась, что у Изабеллы болит голова. Просто эта женщина не хочет тратить время на свою невестку. Она даже не хочет показываться с ней в публичном месте. После первого взгляда на Шон Джессика поняла, что права в обоих случаях. Шон спустилась к Джессике, которая ждала ее в машине. На ней была черная мини- юбка, черные рейтузы, какие-то черные краги и туфли на платформе. Она зачесала свои черно-оранжевые волосы на одну сторону и повязала их черно- пурпуровым шарфиком. Массивные серебряные серьги в виде распятия болтались над воротником ее пальто из искусственного меха. Джессика старалась не смотреть, как подходит Шон. — Хай! — приветствовала ее Шон, втискиваясь в машину. — Привет! Я Джессика Ворд, — она протянула руку. — Приятно познакомиться. Шон пожала ее руку, одновременно осматривая лицо и строгую одежду Джессики. — Значит, вы знаете Каванетти уже давно? — Да, — Джессика вывела машину на дорогу, — много лет. — Клянусь, вы не знали обо мне. — Нет. — Джессика взглянула на нее. — Как давно вы с Френком поженились? — Около двух лет. — Два года? — Джессика удивленно приподняла бровь. — Прекрасно. Миссис Каванетти никогда не говорила, что Френк женат. — Она ненавидит меня, и хотела, чтобы я никогда не выходила за Френка. — Изабелла — это просто дракон, но вы подходите ей. Джессика стала следить за дорогой и молчала, пока они не выехали на улицу модных магазинов в Сиэтле. Шон чуть шею не вывернула, чтобы рассмотреть город. Джессика развлекалась, глядя на нее. Они вошли в магазин, где Джессика надеялась найти что-то подходящее для Шон. Она знала, что перед ней большая задача: угодить Изабелле и ее невестке. Когда они вошли, звякнул дверной звонок. Джессика шла позади Шон и видела, что все служащие этого маленького магазинчика обратили внимание на женщину с оранжево-черными волосами. Клерки украдкой поглядывали на Шон, выбиравшую товар. Джессика почувствовала злость. Они наверняка думают, что девушка — воровка. И только потому, что она так странно одета?! Никто не подошел помочь Шон. Клерки решили, что в их магазине ей ничего не подойдет. Джессика подождала несколько минут. Она видела, как к другим женщинам тотчас же подходили, как только те появлялись в магазине. Шон взяла пару противосолнечных очков и примерила их, повернувшись к Джессике и гримасничая. Она не сняла их, — бирка болталась как раз между ее бровями, — и прошла к вешалке со свитерами ручной работы. Тощий клерк взял ее за локоть. — Мисс, если вы не собираетесь ничего покупать, не таскайте вещи по магазину. Шон сняла очки и уставилась на продавца: — Что? — Если вы не собираетесь покупать очки, положите их туда, где взяли! Джессику взяла ярость. Она выступила вперед: — Из чего вы заключили, что она не может купить их? Продавец повернулся к Джессике и, казалось, удивился, увидев невзрачную фигуру, находящуюся рядом с ней: — Ну, я... я решил... — Решили что? — Что она только смотрит. — Сейчас она здесь, — Джессика взяла Шон за руку, — но уходит в другой магазин. — Джессика протянула руку, и Шон отдала ей очки. Джессика сложила дужки и аккуратно положила их в карман продавца. Лицо его стало бледным и плоским, как кусок сырой картошки. — Все в порядке. — Она посмотрела на карточку с его именем. — Лорен. Товары в безопасности. Она вышла, ведя за собой Шов. Любой фанатизм приводил ее в ярость, даже когда она была еще девочкой и слышала, как ее родители делали унизительные замечания в адрес Каванетти. Она захлопнула дверь магазина. — Порядок, Джессика! — Шон подняла большой палец, приветствуя их победу. — Ты точно сказала ему, где слезать. Что за отношение?! После этого в лице Шон появилось что-то их объединяющее. Джессика продиралась сквозь висящие платья. Очевидно, Шон любит черное и наверняка рассчитывает шокировать своей одеждой окружающих. Джессика хотела найти что- либо подходящее. Они вышли из магазина с сатиновым платьем в блестках и кружевах, с огромными плечами. Взяли шляпку с вуалью и пару чулок со швами. Шон будет выглядеть на вечеринке, как приближающаяся к сорокалетию кинозвезда. Шон была так возбуждена, что с трудом могла дождаться вечера, чтобы одеться во все новое. И еще она попросила Джессику причесать ее. Джессика высадила ее у дома Каванетти. Шон взлетела на первые ступени, повернулась и приветственно помахала, полностью осчастливленная. Джессика печально улыбнулась. Удивительно, но она чувствовала себя чем-то похожей на Шон. Ей было любопытно, какое впечатление произведет юная Каванетти на празднике. Вечер обещал быть более интересным, чем она поначалу ожидала.
мерседесаи без интереса смотрела на профиль Френка, пока они ехали на винный завод в Вудинвил. Френк был похож на Коула, только попроще; его черты были округлыми и мягкими по сравнению со сводным братом. Ему было двадцать пять, на десять лет моложе Коула, и вскоре он должен был закончить юридический факультет Гарварда. Френк вырос в ином, чем Коул, окружении. У него не было тяжелых лет, и он не потерял матери в раннем возрасте, как Коул. Он никогда не работал на винограднике, как, простой рабочий. Изабелла послала его в частную школу и заставила дружить только с теми, кто мог пригодиться в дальнейшем. Джессика слышала, что Френк довольно сильно играет в теннис, но не увидела в нем атлета. Он был отходчив и дружелюбен, очень изыскан. Она подумала, что друзья по Гарварду могли находить его привлекательным, но он был еще очаровательнее, если бы не считал, что говорит исключительно остроумные вещи. Френк открыл дверь Шон и помог ей выбраться из машины, в то время как Джессика была предоставлена сама себе. Она подошла за ними к дому Нельсона, находящегося рядом с винным заводом. Викторианский фермерский дом был залит огнями. Гирлянды лампочек висели на перилах веранды. Джессика заметила высокое рождественское дерево. Она могла слышать музыку, долетавшую из окон. Нарядный дом напоминал ей о приближающемся Рождестве, и она чувствовала, что вечер будет удивительным. Джессика весело поднялась вслед за Шон и Френком. Миссис Нельсон встретила их в дверях. Она знала Френка и Джессику и болтала с ними, пока не раздался звонок. Джессика отступила в сторону и посмотрела на Шон, Она улыбнулась. Шон выглядела грандиозно. Шляпка с вуалью скрывала все ее оранжевые пряди, также как и ее очевидную молодость. Старомодное сатиновое платье облегало ее изящную фигуру. У Френка, без сомнения, были все основания на ней жениться. — Ты когда-нибудь была на дегустации вин? — спросила Джессика у Шон, когда Френк отошел с их шалями. — Нет, я больше люблю пиво. — Шон рассматривала прибывающих гостей, не глядя на Джессику. — Иногда я получаю удовольствие от крепкого ликера. Но вино... Джессике было интересно, кого могла ждать Шон, изучавшая вновь прибывающих, но Френк вернулся раньше, чем она успела спросить. — Вам что-нибудь принести, леди? — Удиви нас, красавчик. — Шон подошла и дотронулась до кончика его носа мундштуком. У нее хватило такта не закурить в комнате, полной народу. Френк отстранился. Неожиданно кто-то обнял Джессику. Она чуть не вскрикнула от испуга. — И чего бы ты хотела, красотка? — услышала она знакомый голос. Джессика резко обернулась: — Грег! — воскликнула она, пытаясь вырваться из рук, которые не отпускали ее. — Джессика! Поразительно! — Грег осмотрел ее с ног до головы, его голубые глаза сияли от удовольствия. — Ты выглядишь на миллион долларов! — Он отпустил ее, но не позволил уйти. — Что ты сделала со своими волосами? — Я их глажу утюгом. — Они превосходны! Она снова попыталась уйти, но он крепко держал ее. Джессика посмотрела на Грега Кесслера, желая узнать, что же он сделал со своими волосами. Его прическа заметно поредела с тех пор, как она видела его последний раз. Компенсируя это, Грег отпустил усы и бороду, гораздо более темные, чем его, песочного оттенка, волосы. Кроме того, он раздался в талии. — Джесс, долго же мы не виделись! — Он обнял ее, а она, как в старые времена, похлопала его по спине. Когда-то она думала, что влюблена в Грега. Они вместе учились и встречались два года. Разошлись же после того, как она уехала в Калифорнию. Она никогда не испытывала чувства утраты после разрыва их связи. — Ты вернулась, чтобы увидеться с отцом? — спросил он, подводя Джессику к столу, уставленному рядами бутылок и графинов. — Да. А ты? Что ты делаешь здесь, Грег? — Ты должна сказать, что я нахожусь в нужном месте в нужное время. Понимаешь, что я имею в виду? — Он подошел к бутылке мерлота и налил себе бокал. Когда он начал наливать другой, Джессика взяла его за руку. — Не надо, спасибо. — Почему? Ты до сих пор не пьешь? — Он поставил бокал на место. — Не могу в этом поверить. — Я никогда не понимала вкуса вина, — улыбнулась она. Джессика никогда бы не созналась, что боится пить. Она опасалась, что может стать алкоголиком, как ее отец, если сделает хоть один глоток. Грег отпил вина: — Неплохое, — прокомментировал он. — А все-таки, чем ты занимаешься, Грег? — Я унаследовал усадьбу моего отца, как ты знаешь, после его смерти. Я продал ее и купил приличный кусок земли неподалеку от вашего летнего дома. — Ты имеешь в виду Мосс-Клифф? — Совсем рядом. За рекой, напротив винного завода Санкт-Бенедикт. Я купил весь холм. — Грег отпил вина и, сияя, посмотрел на нее. — Думаю, цены возросли за последнее время. — Да, черт побери. — Он еще отхлебнул вина и наклонился к Джессике. От него пахло мускусом. — Я получаю большую прибыль и поселился в прекрасном месте с видом на реку и виноградник. Ты знаешь, сколько нужно заплатить за дом с тремя спальнями и таким видом? Джессика подняла брови. — Кучу денег, — Грег самодовольно улыбнулся. — Целую кучу. Больше, чем я мог себе представить. С ума сойти. Они вспомнили старое время, а потом он пригласил ее потанцевать. Во время танца она чувствовала себя ужасно, высокие каблуки делали ее чуть выше Грега, чего он, казалось, не замечал. После третьего танца они прошли в гостиную, чтобы чего-нибудь выпить. Как раз, когда они проходили через холл, кто-то произнес: — Ото, да это Коул Николе! Джессика повернулась и увидела Коула, входящего с Люси Жирар. Она рассмотрела Люси, которая была небольшого роста и одета в черный костюм с верхом из золотой парчи. Рядом с Коулом она не выглядела блистательной или элегантной, она была совсем простенькой, что удивило Джессику. Ей казалось, что Коул мог бы выбрать нечто более симпатичное. Но у Люси были добрые глаза и веселое лицо, что было уже неплохо. — Коул Николе! — воскликнул кто-то рядом с ней. — Что он здесь делает? — Коул Николе? — повторил Грег. — Ты не знаешь кто это? — спросила Джессика, удивленная тем, что он не узнал старого знакомого еще по школе. — Ну, конечно! Все знают Коула Николса! Он лучший футболист после Джо Немата! В этот момент Коул поймал взгляд Джессики и поклонился ей. Она ответила ему улыбкой. — Ты его знаешь? — Грег пристально посмотрел на нее. — Тогда представь меня. Джессика решила подшутить над Грегом. Тронув его за руку, она сказала: — Ну конечно. Пошли. — Она провела его сквозь толпу, окружившую Коула. Он был на голову выше всех, стоявших рядом с ним, в то время как фигурка Люси была просто не видна. Большинство мужчин и некоторые женщины засыпали Коула вопросами, расспрашивая его о воскресной игре, о том, когда он вернется в основной состав. Джессика повернулась к Грегу: — Разве у Коула была травма? — А ты не слышала? — Грег продолжал проталкиваться. — Его дважды уносили с поля. После падений, хотя никто его и не тронул. Говорят, что у него что-то с нервами. Тренер не поставил его на игру в воскресенье. Джессика посмотрела на Коула, сильного, улыбающегося, терпеливо отвечающего на вопросы по пути в гостиную. Его лицо было добрым и золотистым, глаза темными и лучистыми. — Ты хотел сказать, что он упал на поле прямо во время игры? — Ну да. У него даже не было мяча. И вдруг — раз! Он падает на спину, как большая старая ель. Наконец Коул добрался до Джессики, отмахиваясь от почитателей с добродушной улыбкой. Но она увидела в его глазах усталость, когда он наконец вырвался из окружения. — Они хуже репортеров, — заметил Коул, добравшись до Джессики и Грега. — Это везде так? — спросила Джессика. — Да, — скорчила гримасу Люси. — Везде: в ресторане, больнице, такси, вероятно, и в туалете. Коул кивнул и усмехнулся. — Это Люси Жирар, мой врач. Люси высвободила руки: — Привет! — сказала она, пожимая руку Джессики. Ее пожатие было крепким, а взгляд прямым. Джессика была удивлена, обнаружив в себе что-то вроде жалости. — А вы, должно быть, Джессика Ворд. — Да. Мне приятно познакомиться с вами. — Она показала на Грега. — А это мой друг, Грег Кесслер. — Привет, Грег. — Люси пожала и его руку. — Врач, да? — Грег осмотрел ее. Джессика подозревала, что Люси больше, чем врач для Коула. То же подозревал и Грег. Джессике было интересно, что еще делает Люси для Коула, кроме заботы о его физическом здоровье. Является ли она его любовницей? — Грег. — Коул пожал его руку. — Я тебя помню. — Помнишь? — Грег уставился на знаменитого футболиста, не уверенный в том, что тот его знает. — Ты играл за
Риджмонт Рейдерзв школе. Разве нет? — Ну да. — Грег прищурился, всматриваясь в высокого мужчину, стоящего перед ним. — Но откуда ты знаешь? — А мы все время вас обыгрывали. Особенно мне запомнилась игра 1973 года, когда... — Господи! Ты же Ник Каванетти! — Он бросил взгляд на потолок. — Точно. Ник Каваиетти. Почему ты изменил имя? — Слишком трудно произносилось, — сказал тот спокойно. — К тому же фамилия Каванетти не умещается на майку. — Ник Каванетти! — Грег покачал головой. — Никогда бы не догадался. Люси взяла Коула за локоть. Ее голова едва доходила до кармана его пиджака. Джессике всегда было интересно, как люди такого разного роста целуются. Ведь это, наверное, очень трудно. — Слушайте, ребята, — вступила Люси. — Мы можем говорить о футболе и о прошлом всю ночь. Но я пришла сюда познакомиться с винами северо- запада. Сможем ли мы управиться со всем этим за неделю? — Она показала на стол с винами, потом перевела глаза на Джессику, как будто прося ее помочь отвлечь мужчин от футбола. Джессика улыбнулась. Коул проложил путь к столу. Все смотрели на него. Джессике было интересно, каково быть на месте Коула, постоянно оставаться в центре внимания. Она не думала, что ей бы это понравилось. — Прекрасно, Люси! — Коул осмотрел стол. — Начнем с чего- нибудь светлого. — Он взял изящную зеленую бутылку с наклейкой
Фола Вайнеры. — Какое оно? — спросила Люси. — Шенин бланк. — Коул аккуратно налил треть бокала и подал Люси. — А ты, Джессика, — спросил он, беря второй бокал. Когда она покачала головой, тот обратился к Грегу. — Не думай, что я откажусь. — Грегу было приятно, что его обслуживает сам Коул Николе. Коул налил вино в бокал в подал Грегу. — А как насчет газированной воды? — спросил Коул Джессику. Он казался озабоченным от того, что Джессика ничего не пьет. — Спасибо. Налей, пожалуйста. Коул взял бокал, полный льда, открыл бутылку и налил ей. Затем налил шенин бланк и себе. Он поднял бокал на уровень глаз. — Итак, Люси, первое, что нужно сделать, это рассмотреть цвет вина — это его одежда. Хорошее вино должно быть чистый, с оттенками разных цветов. — Оно выглядит... — Люси сжала губы. — Да, светло-желтым. Джессика подняла голову, чтобы посмотреть сквозь стакан Коула. — Как шифон, — прокомментировала она. — Точно. Теперь раскрутите вино в стакане. Посмотрите, как оно пристает к стенкам. Хорошее вино оставляет капельки на стекле. Грег и Люси кивнули. В этот момент Джессика заметила пожилого человека, смотревшего на нее из-за угла. — Раскручивание вина помогает почувствовать его аромат или букет. Теперь понюхайте. Люси наморщила нос: — Нюхать? — Да. — Коул опустил кончик носа в бокал. — Сделайте короткий сильный вдох носом. — Он предложил свой бокал Джессике, и она проделала то же, что и он. — Что ты ощутила? — Цветы! — воскликнула Люси в восторге. — Свежесть, — добавил Грег. — Я почувствовала запах дыни, — вставила Джессика. Коул одобрительно улыбнулся: — Прекрасно, четвертый шаг, взять вино в рот, словно вы хотите ополоснуть его. Совсем немного. Примерно столовую ложку. Держите вино под языком так, чтобы все вкусовые бугорки почувствовали его. Не глотай, Люси, — усмехнулся он. — Теперь поднимите голову и втяните немного воздуха сквозь губы. Выдохните через нос. Почувствовали взрыв? Пока не глотайте. Люси улыбнулась. — Теперь пожуйте вино. Делайте круговые движения челюстями. Почувствуйте оттенки. Вот теперь можете проглотить. — Восхитительно! — выдохнула Люси. — Каково ваше заключение? — спросил Коул. — Великолепный вкус. — Люси сияла, она сделала еще глоток. — Не терпкое, — добавил Грег. — А что думаешь ты? — обратилась Джессика к Коулу. — Я нахожу его легким, приятным и живым, с ароматом дыни. Волшебное. Немного обжигающее. Но в целом, хорошо сбалансированное вино. — Забавно! — Люси повернулась к скопищу бутылок на столе. — Попробуем еще? — Сначала надо очистить небо. Возьми крекер. Можно один из этих орешков, которые стимулируют вкусовые бугорки. — Мне нравится возбуждение, — заявил Грег. Он положил в рот два орешка и влюбленно посмотрел на Джессику. Та отвернулась. Люси взяла графин: — Попробуем это? — Извините, мистер Николе? — К ним подошел пожилой человек, которого уже давно заметила Джессика. Коул повернулся к нему. У того были черные волосы с проседью на висках и маленькие серебристые усы. — Да? — Я нечаянно подслушал то, что вы говорили здесь. Для футболиста вы слишком хорошо разбираетесь в винах. — Немного. — Позвольте представиться. — Он протянул руку. — Майлз Девидсон, обозреватель
Сиэтл-ревю. Джессика заметила легкое замешательство Коула, прежде чем он заставил себя улыбнуться: — Рад видеть вас, Майлз. Что я могу для вас сделать? — Я подумал, что было бы интересно устроить дегустацию вслепую. Мне понравилось, как вы определяете качество вина. Коул пожал плечами: — Конечно. А почему бы и нет? — Хорошо! Это будет прекрасный материал! — Майлз подошел к столу. — Повернитесь спиной, пока я выбираю. Коул повернулся. Джессика пила газированную воду, думая:
Как Коул выносит все это?— Готово! — Обозреватель дал Коулу бокал. Коул изучил цвет вина и проделал все, чему он учил Люси, Грега и Джессику. Джессика заметила, как он выплевывал вино в одну из приготовленных для этого керамических плевательниц. — Неплохое, но отдает водой, — произнес Коул. — Тонкое, неяркое, слабое, ничего выдающегося. Практически не пригодное для питья. Я бы не рекомендовал это вино. Я не могу определить, чье это вино. — Он повернулся к обозревателю. — Кто сделал эту прянь? Обозреватель повернул бутылку, чтобы Коул увидел наклейку. Коул ничего не сказал. Джессика смотрела на него и не понимала, почему он молчит. Лицо Коула стало суровым. Его глаза стали черными и твердыми, как базальт. — Это что — трюк? — прорычал он. Обозреватель покачал головой. — То же самое я сказал себе. Что думают эти люди, делая такие вещи? Они берут лучший йоганесбергский рислинг в деревне и превращают его в месиво. Джессика посмотрела на наклейку и удивилась, увидев знакомую фигуру монаха в капюшоне. Коул только что заявил, что гордость винного завода
Санкт Бенедиктне пригодна для питья.
Санкт Бенедикта. — Да? Я не знал этого. — Он сын Майкла Каванетти. — Но его имя... — Он изменил его. Майлз Девидсон задумался, глядя вслед ушедшему Коулу. Коул наверняка хотел скрыть от прессы свое настоящее шля. Страхи Джессики усилились, когда она услышала, как Майлз спрашивал у миссис Нельсон разрешения позвонить. Зачем ему вдруг понадобилось звонить? Джессика бросила взгляд в окно и увидела, как Коул ходит взад и вперед по дорожке. Он вошел в полумрак, засунув руки в карманы брюк, галстук висел на плече. Джессика удивилась, что после стольких лет он может так огорчаться из-за неудачи винного завода, производившего до сих пор прекрасный продукт. Потом она напомнила себе, что не знала Коула с этой стороны. Возможно, завод был для него большим, чем он хотел показать. У него были свои слабости, которые он редко показывал другим. Джессика почувствовала нарастающее сочувствие. Она знала слишком хорошо, как прячут темные стороны биографии. После того, как Коул вышел, Джессика уже не хотела танцевать. Они с Грегом присоединились к гостям. Люси не смогла найти Коула, а Джессика не сказала ей, куда он пошел. Люси допускала, что Коул очень возбужден и лучше ему побыть одному. Она присоединилась к компании Майлза Девидсона, пробовавшей другие вина. Майлз был более, чем добр, взявшись быть ее учителем. К одиннадцати часам Грег был в опасной близости от того, чтобы напиться, вино сделало его любвеобильным. Он гладил спину Джессики все более увлекаясь, но она решила удалиться, не оценив его ухаживаний. Грег наклонился к ней, намекнув, что они могли бы прокатиться к нему домой в Сиэтл и посмотреть, как сильно он изменился — и внутренне, и внешне. Джессика, не поблагодарив его, вышла в гостиную, а потом прошла в кухню, чтобы выпить воды и избежать внимания Грега. На кухне она, к своему удивлению, обнаружила Коула, прислонившегося к стене и пьющего кофе. Его галстук свободно висел на шее, волосы растрепались от ветра. Он выглядел усталым, морщинки в углах глаз подчеркивались флуоресцентным светом на кухне. — Извини. — Джессика остановилась. — Я не собиралась вторгаться. — Мне нужна была чашка кофе. — Ты выглядишь человеком, которому не нужна компания. — Я не считаю тебя компанией. — Он отпил кофе и посмотрел на нее. Он никогда не смотрел на нее так прежде, определенно нет, когда ей было семнадцать и она умирала от любви. Она почувствовала, как вспыхнули ее щеки, пока она искала в буфете стакан. — Надеюсь, я должна принять это как комплимент, — сказала она, приходя в себя и наливая воду в стакан. — Я имею в виду, что мне не нужно принуждать себя принимать тебя. Я устал от развлечений. — Он вздохнул. — Постоянно находиться на сцене. Временами мне хочется послать их всех к чертям. — Ты очень терпелив. — Спасибо. — Он улыбнулся. — Хочешь кофе? — Нет, спасибо. Я не усну, если выпью сейчас кофе. — Ты маленькая настоятельница? — Что ты имеешь в виду? — Твою одежду, нелюбовь к алкоголю, отказ от кофе после семи, сон в... — Он посмотрел на нее, — в десять? И я должен покинуть тебя в десять часов? — И будешь не прав, мистер Николе, — Джессика протянула руки, взяв бокал тонкими изящными пальцами, — иногда я не ложусь всю ночь. — В самом деле? — Его глаза снова вспыхнули, скука сменилась вспышкой интереса. — И что ты делаешь? — Нет, нет, мистер Николе, девушки должны иметь свои секреты. — Девушки? Но, как я могу не заинтересоваться, ты уже не девушка, а грациозная, интересная женщина. Его слова зажгли огонь на ее щеках и в груди. Она чувствовала, что щеки пылают, как ни старалась она сдержать свои чувства. Этот мужчина, отказавшийся от Джессики много лет назад, наконец обратил на нее внимание. Но она не собиралась быть дурой снова. — Как ты можешь говорить о том, как я выгляжу? — Она отпила воды. — Ты ведь не можешь этого видеть под моими монашескими одеждами? — У меня яркое воображение. — Он поставил свою чашку. — И я ценю хорошие тайны. Как теперь, так и раньше. — Что это за тайна? — Ту, которую ты прячешь под этим шелком. — Он внимательно смотрел, как она выпрямляется. — И почему ты чувствуешь необходимость прятать все это? — Я ничего не прячу. Мне не нравится мерзнуть. — Я вспомнил платье, которое ты когда-то носила и которое принесло тебе пневмонию. — Такие платья для подростков с горячей кровью, у которых больше гормонов, чем мозгов. — А теперь твои гормоны под контролем? — Надеюсь, — ответила она, но это было ложью. Коул заставлял ее ощущать то жар, то холод, сердце Джессики готово было выпрыгнуть из груди. Она молилась, чтобы он не догадался об ее истинной реакции. — Невозмутимая Джессика Ворд. Держу пари, ты замужем, имеешь двоих детей и кошку. — Ничего подобного. — Ну а собаку? — Все мимо, мистер Николе. — Она поставила стакан на буфет. — Как насчет того, чтобы вернуться к твоим поклонникам и доказать им со мною, что ты умеешь танцевать? —
Как я нашла столько самообладания, — удивилась про себя Джессика. — Я умею танцевать. — Тогда докажи это. Он сузил глаза и улыбнулся ей: — Хорошо, пошли. Он взял ее за локоть и вывел из кухни, улыбка играла в уголках его рта. Джессика бросила взгляд на Коула. Она вызвала улыбку на его лице, и это доставило ей удовольствие. Когда они решили танцевать, заиграли песню о любви. Джессика колебалась, но Коул взял ее руку и сильно прижал к себе. Джессика пыталась не обращать внимания на трепет собственного тела от одного прикосновения его руки к ее спине. Она осторожно ослабила свою руку на его широком плече, так чтобы он не принял это движение за ласку. Затем она позволила своим пальцам слегка коснуться его волос близ воротника. Ей всегда хотелось потрогать его густые гладкие волосы. — Нравится музыка? — спросил Коул. Она слышала удовольствие в его голосе. — Да. — Она очнулась. — Я ни разу не наступил тебе на носки. Надеюсь, ты заметила? — Нет, не заметила. Но ты выдержал испытание. — Ты слишком чопорна, Джессика. — Он сжал ее руку. — Танец принесет массу удовольствия, если расслабиться. — Я расслабилась. — Нет, расслабься. — Он прижал ее сильнее за поясницу. — Меня научила получать удовольствие от танца одна женщина. Теперь расслабься и прижмись ближе ко мне, чтобы мы могли чувствовать каждое движение наших тел. Представь, что мы слились в одно целое. Джессика сглотнула, пытаясь не делать больше того, что он говорил, пытаясь не обращать внимания на то, как его тело касается ее грудей и бедер. — Будь гибче! — усмехнулся Коул. — Доверься мне. Джессика пыталась расслабиться, но близость его тела не давала ей такой возможности. — Слушай музыку, Джесс. Получай от нее удовольствие. Он закружил ее, и единственное, что она могла делать, это не мешать ему. Джессика старалась расслабиться, старалась получить удовольствие от музыки. Но все, что она чувствовала, это была его теплая рука, державшая ее холодные пальцы. Джессика закрыла глаза от прилива желания, но не могла позволить ему перенести ее назад, в детство, в те старые желания и мечты. Она уже не была семнадцатилетней девственницей, и он уже не был двадцатидвухлетним студентом. Они были совсем другими людьми. Рука Коула скользнула вверх по ее спине, он наклонился к ее уху. Его дыхание снова заставило ее затрепетать. — Ты прекрасно расслабляешься, — пробормотал он. — Я быстро учусь, — ответила она. Их щеки соприкоснулись. К счастью, песня кончилась в этот самый момент. Коул взял ее за руку и не давал вырваться. — Еще один, Джессика. — Его глаза блестели. — Для практики. Зазвучала музыка. Она вздохнула и шагнула навстречу Коулу, не уверенная, сможет ли она выдержать еще танец, прижавшись к нему. — У тебя хороший рост, — проговорил Коул, когда Джессика приблизилась к нему. — Я не думал, что ты такая высокая. Он сжал ее руку, и Джессика позволила ему ввести себя в круг. После танца они встретили Френка и Шон. Он обнимал ее за плечи, когда Коул подошел к ним. Лицо Шон разгорелось от присутствия Коула, и когда она разговаривала с ним, то высоко держала голову, скользя по нему взглядом. Неожиданно Джессика поняла, что зря старалась, чтобы Шон выглядела прилично. Внешне она оставалась спокойной, однако Джессика видела два пятна под вуалью, покрывавшей щеки молодой женщины. Возможно, Шон была поражена теплотой взгляда Коула. А, может, просто его атлетической фигурой и типично итальянской внешностью. — Я все время спрашивала себя, когда же я увижу прекрасного старшего брата Френка, — заявила она. — Сводного брата, — поправил Френк. Шон не обратила на него внимания: — Я ваша большая поклонница, Коул. Я смотрю футбол каждый раз, когда имею возможность. — Благодарю вас, миссис Каванетти. — Называйте меня Шон. — Шон. — Он кивнул. — Так вы любите футбол? — Ну да, хотя и не очень в нем разбираюсь, но всегда смотрю на мужчин в облегающих трусах и с большими плечами. — Она засмеялась и приблизилась к нему. — Я не понимаю, как это футбольная форма делает вас такими горбатыми. Ты не согласна, Джессика? — Я никогда не думала об этом. — В самом деле? — Значит, вы любите мужчин в форме? — спросил Коул. — Может, вы уговорите Френка вступить в нашу команду. — О, Боже! — Френк округлил глаза. — Я не могу его заставить даже танцевать, — надула губы Шон. — Ты оставляешь эту прекрасную женщину со стариками и даже не танцуешь с ней? — Я ненавижу танцы, — пробурчал Френк. — Тогда позвольте мне, Шон. — Коул протянул руку. Она пошла ему навстречу, чтобы показать расхождение во взглядах с мужем. Джессика почувствовала укол ревности, такой сильный и не свойственный для нее, что даже задохнулась на секунду. — Простите, — сказал Френк, оборачиваясь, — я не наступил вам на ногу? — Нет, — ответила Джессика поспешно, краснея от того, что ее дыхание мог кто-то услышать. Она стояла рядом с Френком и следила за Коулом и Шон, вращавшимся в танце. Шон явно веселилась, когда Коул разговаривал с ней. Очевидно, что он не учил ее расслабляться или наслаждаться музыкой. — Разве мой брат не святой? — заметил Френк, его голос был полон сарказма и яда. — Вас не тошнит? Джессика взглянула на него. Глаза его стали злыми. Френк сделал еще глоток вина и прищурился. Джессика давно изучила стадии опьянения и уловила легкую затуманенность в его глазах. Затаенные чувства Френка в отношении к Коулу выступили на поверхность. Она никогда не будет пить. Временами ее потаенные чувства беспокоили Джессику, и она лучше умрет, чем позволит кому-то узнать о них. Если вино заставляет мягкого, воспитанного Френка до такой степени забыться, она не может представить, куда это заведет ее. Нет, никогда, она не позволит себе даже попробовать хорошо сбалансированное шенин бланк. К полуночи все выдохлись — и Френк, и Грег, и Люси. Френк молча размышлял о том, как Шон флиртовала с Коулом. Джессика наконец сказала Грегу, что не пойдет с ним танцевать, если он не перестанет водить носом по ее шее. Люси просто села на стул возле рождественского дерева. Она перепробовала множество вин и ни одно из них не выплюнула. Френк принес пальто Джессике и шаль Шон. Подав шаль жене, он едва не потерял равновесия. — Пойдем, Шон, — объявил он. — Я в порядке. — Может, останемся еще? — надулась она на него и улыбнулась Коулу. — Было так приятно. — Мы можем пойти еще куда-нибудь и слегка выпить. Коул помог Джессике надеть пальто: — Френк, тебе, кажется, уже хватит на сегодня. — Прекрати! — возразил Френк. — Я знаю свою норму. И ты мне надоела. Пошли, Шон. — Он схватил ее руку. — До свиданья, Коул! — помахала она ему. — А ты идешь, Джессика? — Позволь мне довезти тебя. Френк пьян. Мне не хотелось бы, чтобы ты ехала с ним. — Хорошо. Но как же Люси?.. — С ней все будет в порядке. Не беспокойся об этом. Френк повернулся и посмотрел на Джессику: — Я не пьян. Я прекрасно справлюсь с машиной. У моего старшего брата звездная болезнь. — О, Френк! — Шон пошлепала его по щекам и засмеялась. — Ты ревнив и завистлив! Френк взглянул на Шон, его раздражение теперь было направлено на нее. — Иди вперед, Френк, — подтолкнула его Джессика. — Вам надо побыть в одиночестве. — Верно. Увидимся позже. Грег салютовал своим стаканом, когда Коул пошел искать Люси. — Ты не хочешь, чтобы я отвез тебя домой, Джессика? — Спасибо, Грег. Может быть, в другой раз. — Тогда увидимся завтра? — Конечно. Только позвони мне. — Приятно было увидеть тебя снова, Коул. — Он пожал его руку. — Тебя тоже, Люси. Люси сонно улыбнулась и повисла на руке Коула. — Спокойной ночи, Грег. — Она вздохнула. — Разве не приятная была компания? Коул усмехнулся и повел ее к двери, помогая спуститься по ступенькам. Как только они дошли до стоянки, неожиданно выскочили два человека. — Можно вас сфотографировать, мистер Николе? — спросил один. Не успел Коул ответить, блеснула вспышка. — Проклятье! — Коул отвернулся, закрыв глаза. — Мистер Николе, это правда, что вы сын Майкла Каванетти, хозяина
Санкт- Бенедикта? Коул тащил Люси от репортеров, на лице его была гримаса. — Мистер Николе, это правда, что вы сменили имя, чтобы скрыть ваше итальянское происхождение? Джессика оглянулась. Где это Майлз Девидсон? Она хотела стукнуть его по голове. Это он позвал репортеров и организовал засаду. Новая вспышка ослепила их. — Мистер Николе, это правда, что вы собираетесь управлять винным заводом? К ним подошел Френк. — Нет, он не собирается, — и выхватил микрофон у репортера. — Коул Николе не имеет прав на владение заводом. — А правда, что Майкл Каванетти лишил его этого права тринадцать лет назад? — Да! Мой брат решил покинуть
Санкт-Бенедиктуже давно. И никто, особенно он, — Френк показал на Коула, — не имеет никаких прав на фамильный бизнес. Репортер поморщился от последних слов Френка и взял микрофон. Френк направился к Коулу. — Ты думаешь, что такой великий, можешь иметь все, что захочешь? Коул смотрел на брата, но не отвечал ему. Видеокамера шуршала на плече репортера, запечатлевая происходящее. — Ты не получишь
Санкт-Бенедикт! — Он ткнул пальцем в грудь Коула. — Ты меня слышишь? Неважно, сколько у тебя денег, сколько у тебя болельщиков, ты не получишь
Санкт-Бенедикт! — Френк, заткнись! — Пошел к черту! — Френк ударил Коула. Репортеры подступили к ним. Джессика оттащила Люси. Коул отразил атаку Френка, но не стал его бить. Френк наносил удары, Коул обхватил его за поясницу и легко приподнял. Его сила только разозлила Френка. — Черт бы тебя побрал! — Он извивался, чтобы освободиться и снова броситься на Коула, когда к ним прорвалась Шон. — Френк! — закричала она. — Пойдем, красавчик. Он не может получить завод. Он знает это. — Да, но ему хочется думать, что он его получит. Мы не хотим, чтобы ты оставался здесь! Ты не понимаешь? Джессика взглянула на Коула. Она восхищалась тем, что он не вступил в драку с младшим братом. Это было бы легко, особенно потому, что брат был не прав. Он не потерял самообладания, просто стоял и слушал брань. Однако самообладание Коула недешево ему стоило. Неожиданно его глаза закрылись и, к ужасу Джессики, ноги подогнулись, и он упал. — Коул! — закричала она. Люси смотрела на него, держа руки у рта, ее глаза широко раскрылись. Джессика упала на колени около Коула. Он был без чувств. Она неистово била его по щекам. — Коул! Очнись! Все в порядке? Коул!
санкт-бенедиктин. — Он появился на дороге прямо передо мной. — В темноте? — Да. — Странно. Они проехали ряды виноградных лоз, росшие на отвесном склоне, чтобы дать туристам возможность почувствовать, что они приближаются к винному заводу. Лунный свет отражался в пруду, расположенном на восточной стороне от особняка, и бросал блики на крышу дома Каванетти. — Прекрасно, — проговорила Джессика. — Сколько бы раз я ни проезжала здесь, все равно прекрасно. — Чертова красота. — Коул показал рукой на пруд и виноградник на обрыве. Потом крепче сжал руль. Джессика взглянула на него. Его челюсть была неподвижной, ноздри трепетали от чувств, которые он не мог побороть — возможно, это были и любовь, и ненависть одновременно. — Почему ты отказался от этого, Коул? — спросила она мягко. — Потому, что ненавижу все это. — И теперь? — Конечно. — Он свернул на дорожку к бунгало. — Ты слышала, что сказал Френк. Джессика открыла дверь со своей стороны, когда ягуар остановился перед домом, но голос Коула остановил ее. — Джесс... Она посмотрела на него через плечо. Коул взъерошил свои короткие блестящие волосы. Казалось, он впервые в затруднении с тех пор, как приехал. — Да? — Как насчет прогулки? — Сейчас? — Да. Или ты слишком устала? Джессика была такой бодрой, какой не была уже долгое время. — Ночь такая ясная. Мы дойдем только до реки и вернемся. Что скажешь? — Ну, конечно, только позволь мне сменить туфли. — Превосходно. — Коул потушил фары и вы шел из машины. Он прошел за Джессикой в дом. Она надеялась и молилась, чтобы отец уже спал. — Подождешь меня в гостиной? — Значит, я должен не смотреть, как ты переодеваешься? Это нечестно. — Я не привыкла к раздевалкам, мистер Николе. — Джессика сняла пальто и повесила его в стенной шкаф. — Я на минуту. Она стащила обтягивающие шелковые брюки и надела джинсы и теннисные туфли. Потом сменила желтовато-зеленую тунику на свободный свитер с рекламой Вашингтонского университета. Переодеваясь, она все время удивлялась чуду: ее ждет Николо Каванетти, чтобы пойти на прогулку. Раньше они бегали через виноградник, играли, а в жаркие летние дни бросались в извилистую реку. Теперь же мысль о прогулке в винограднике, под луной, казалась ей чрезвычайно романтичной. Она повесила тунику и убедила себя вернуться в реальность. Коулу нужен сегодня друг. Он взволнован... Просто Джессика менее невыносима для него. Они вышли из дома, прошли между домиком для гостей и гаражом и вышли на дорожку, ведущую к винограднику. При свете луны Джессика разглядывала простирающиеся окрестности, видимые со склона, до самого заросшего пруда. Этой зимой опали все листья, а виноградные лозы поникли на поддерживавшей их проволоке. Они не могли идти рядом. Джессике пришлось идти за Коулом. Они не разговаривали, пока не достигли вершины холма, отстоявшей на добрую милю от дома. Отсюда виноградник выглядел, как серебряная лента их реки. Они пошли по тропинке вблизи воды, переступая через ирригационные трубы, которые еще Коул помогал прокладывать своему отцу. Повсюду Джессика видела дела рук Коула, его пот и кровь. Огромные силы, даже больше, чем его отца, были вложены Коулом в виноградник и винный завод. Наконец они взошли на деревянный мост, отделявший владения Каванетти от заросшего пруда. Коул остановился и оперся на перила. Он потряс их: — Здесь необходимо несколько гвоздей. Они становятся неустойчивыми. — Не упади, — забеспокоилась Джессика. — Здесь глубоко. Я не смогу спасти тебя. Коул оперся обеими руками на перила и посмотрел на нее: — Думаю, сможешь, мать-настоятельница. Коул продолжал смотреть на нее. Он казался таким расслабленным и доверчивым. Почему так напряжены его нервы? — Я хорошо плаваю, но ты слишком большой, Коул. — Джессика чувствовала, что их слова значат для них совсем другое. — Ты пловчиха, это превосходно. Она взглянула на него. Его слова были загадочны, в глазах было изумление, как будто он снова играл с нею. Джессика выпрямилась. — Если ты упадешь, я должна буду снять мой нимб и вытащить тебя. Ее сарказм нисколько не задел его. Он рассмеялся: — И если я буду мертв, ты произнесешь тайную молитву и бросишь меня обратно, — Он поднял гальку и бросил в воду. — Клянусь, ты сможешь воскресить мужчину, мисс Джессика Ворд. Поднять его прямо со смертного одра. Он смотрел на круги от гальки, и его голос слабел, как круги на воде. Джессика смотрела на него, желая знать, о чем он говорит. Улыбающийся Коул Николе становился меланхоличным и угрюмым. Ей захотелось коснуться его, положить руки ему на плечи, прижаться головой к груди, обнять и сказать, что она готова все сделать для него. Но Джессика неподвижно стояла на месте, боясь сделать движение. Коул бросил другую гальку и произнес: — Этот мост всегда был символом для меня. — Как это? Он посмотрел на виноградник, потом на другой берег реки, где с воем проносились машины. — Каждый раз, работая на винограднике моего отца и глядя через мост, я мог видеть людей в парке с корзинами для пикника и собаками, семьи с резвящимися детьми, людей в приличной одежде и на дорогих машинах. — Он снова бросил гальку. — У моего отца никогда не было времени на это. А мать была слишком слаба, даже для того, чтобы почитать мне. И у меня никогда не было свободного времени, кроме воскресенья, но они все равно не разрешали мне никуда уходить. Родители боялись, что итальянского ребенка побьют в парке. — Он горько засмеялся. — А меня били в школе. И не знаю, почему быть избитым в парке хуже, чем быть избитым в школе. — И ты никогда не переходил через мост? — Нет, пока не научился играть в футбол. Футбол был моим билетом из рабства. С помощью футбола я добился признания. Я смог пойти в любой парк, смог ездить на любой шикарной машине. И знаешь что? — Что? Коул выпрямился и вытер руки о штаны: — Я понял, что прогулка в парке не представляет из себя ничего особенного. — Может, потому, что ты забывал взять с собой собаку и корзину для пикника? Он посмотрел на нее, и его меланхолия сменилась усмешкой: — А ты голова, — хмыкнул он. — Пошли, пора возвращаться. Джессика шла впереди Коула и была уверена, что тот все время смотрит на нее. Когда она вновь поднялась на вершину, дыхание ее было частым и тяжелым. Коулу было хоть бы что. Он засмеялся, поднял ее, посадил себе на плечи и шел с ней до домика для гостей, пока Джессика не начала колотить его и требовать, чтобы тот отпустил ее. — Ох! — засмеялся Коул, ставя ее на террасу. — Хулиган! — обозвала она его. Джессика не переставала улыбаться, отбрасывая волосы назад и вставляя ключ в скважину. Коул стоял рядом. Джессика боялась предложить ему кофе или горячий шоколад. Отец мог валяться на полу в кухне или выйти из ванны полуодетым. Хотя у нее не было желания заканчивать этот вечер, она не могла допустить, чтобы Коул увидел пьяного отца. Коул оперся на дверь. — Я пойду. — Он смотрел на ее лицо, потом на волосы, как будто решая, сказать ему что-нибудь еще или нет. — Тогда спокойной ночи, Коул. Спасибо, что доставил меня назад. — Не за что. — Он улыбнулся и взял протянутую руку, как будто забавляясь их формальным прощанием. — Джессика... Она оставила свою руку в его: — Да? — Я только хотел сказать, что рад, что ты здесь. Я не знал, как много может значить для меня увидеть снова эти места, увидеть отца, тебя... Ей было приятно услышать это. Джессика улыбнулась, когда он снова повернулся к ней. — Мне тоже приятно тебя видеть, — сказала она мягко. Ей страстно хотелось поцеловать его, она чувствовала, что если она его поцелует, то снова сделает его счастливым. — Доброй ночи, Николо. — Доброй ночи. Он резко повернулся и пошел к своей машине. Джессика закрыла дверь и прислонилась к ней, ее тело трепетало от счастья. Френк вошел в спальню и увидел Шон, стоявшую перед шкафом, на ней все еще был ее выходной наряд, в котором она была на вечеринке. Френк взял подушку в то время, как Шон смотрела на него, подбоченясь. Ее ноги были длинными и сексуальными в сочетании с черными чулками и высокими каблуками. Ему захотелось ухватить ее за икру и сжимать до тех пор, пока она не завизжит. Одежда делала ее взгляд сексуальным, что было совсем ненормально для Шон. Она была просто потаскушкой, заставившей его жениться на себе с помощью беременности. Он исполнил свой долг, как любой Каванетти, даже если Шон была всего лишь развлечением среди его подружек в университетском женском клубе. Но Шон потеряла ребенка. И пришло время освободиться от нее. Но в этом платье... — Куда ты идешь, Френк? — Ее вопрос повис в воздухе, как вызов. Френк выпрямился, держа подушку под мышкой. — Я буду спать внизу. — Почему? — Шон затянулась сигаретой в мундштуке и долго не выпускала дым. — Потому, что я так хочу. — Разве? — спросила она, выдыхая и подходя к нему. Ее покачивающиеся бедра заставили голову Френка закружиться. — Или ты боишься меня в доме твоей матери? Боишься, что она услышит шум? — Не будь идиоткой. Она сняла туфли и подошла к нему, сделав новую затяжку. Ее рот был совсем близко от него. Френк откинул голову, но не двинулся с места. Ее платье сводило его с ума от ревности и вожделения весь вечер, ее груди были такими призывающими, что он хотел только одного — прижаться к ним лицом и целовать их. Он чувствовал себя готовым к близости с ее телом — этого же хотела и она, — в он сжал челюсти, испытывая отвращение к себе. Он знал, что их любовная связь уже окончена. И она даже не пытается этого отрицать, и хуже того, у нее были связи даже с его партнерами по теннису. Она не хотела соблюдать приличий даже с его друзьями. Мама была права. Шов не та женщина, которая нужна для его карьеры. И вот она вернулась. В этом не было сомнений. — Тебе нравится мой наряд? — спросила она, проводя рукой по его галстуку. Френк вдохнул, пытаясь сохранить хрупкий контроль над собой. — Ты никогда не говорил, как я выгляжу в платье. — Да, мне нравится. — Хочешь посмотреть, что под ним? Раньше, чем он успел ответить, Шон подняла платье и показала свои красивые бедра, видневшиеся над чулками и резинками черного кружевного пояса. Панталон на ней не было. Френк тяжело дышал. Он сильнее сжал подушку, крепясь из последних сил. Он закрыл глаза и перестал дышать. Это помогло ему, он не хочет быть дураком с этой потаскушкой. Она схватила его за промежность, пока его глаза были закрыты, и довела до исступления. — Черт бы тебя побрал, Шон! — Френк бросил подушку и схватил ее, кусая груди, пока нес к кровати. Он стащил с нее платье и припал к грудям цвета слоновой кости, пока она возилась с его молнией. Она корчилась под ним, сводя его с ума. Его руки тряслись. Господи, если бы мама знала, каким слабовольным ублюдком он был, с ней бы случился припадок. Френк приподнялся, пыхтя от желания, его руки гладили бедро Шон под поясом. Он был на грани взрыва от одной мысли о лежащей под ним женщине. И тут Шон достала его: — Ты рассказал маме о твоей новости? — Что? — Френк задохнулся. У него моментально пропало желание. — Твою новость, красавчик. — Она провела накрашенными ногтями по его груди. Френк знал — это безнадежно, это конец. Шон проделала это снова. Она умышленно напомнила ему то, что могло только расстроить его. — В чем дело, красавчик? — Шон надула губы и взглянула вниз. — Маленький ленивец превратился в маленькую тряпочку? — Ведьма! — Френк отвернулся от нее. — Ты — маленькая ведьма! — Он натянул брюки, лицо его горело. Шон уперлась на локти, не сдвигая ног. Она улыбалась. Ему хотелось ударить ее. Господи, как ему хотелось ее ударить. — В чем дело, красавчик? — Ее голос был наполнен сладкой невинностью. — Разве я что-то сказала? — Убирайся отсюда! — Френк схватил подушку, которую бросил на пол. — Завтра же! — Но... — Завтра! — Он хлопнул дверью. После того как Коул ушел, Джессика прислонилась к двери и стала вспоминать все, что он сказал ей, как они танцевали, как он поднял ее и донес до дому. Она была в бреду, в экстазе. Она знала, что не уснет теперь. Ночь была тихой и светлой. Прекрасная ночь, превосходная для наблюдений за звездами. Джессика пошла в спальню и притащила телескоп в холл, затем втащила его наверх на широкий балкон на крыше. Там она тщательно собрала инструмент, она могла проделать это с закрытыми глазами. Все это время она думала о Коуле. Ни один мужчина в ее взрослой жизни еще не заставлял ее сердце биться и болеть, как в этот вечер. Ни один не вызывал в ней чувства, превосходящего простую радость. Ее связи с мужчинами были такими ровными, не способными удовлетворить ее, что она почти прекратила их в последние годы. Мужчины, которые интересовали ее, встречались редко. Но, найдя такого, интерес неизменно сходил на нет в течение нескольких месяцев. Она обвиняла себя, думая, что это она не способна найти счастье с мужчиной. Ни один из них не вызывал в ней такого чувства, которое она испытала с Коулом. Интересно, была ли ее реакция на него остатками детской влюбленности вдруг разгоревшейся после стольких лет? Джессика сняла крышку с окуляра. Коул был ее последней надеждой, связанной с мужчинами. Если он не оправдает ее надежд, ей останутся только мечты. Она припала к окуляру. Может, Джессика должна держаться в стороне от Коула. Может быть, фантазия лучше реальной жизни, и она прекрасно проживет одна. Около получаса она успокаивала себя, изучая небо. Джессика могла забываться, глядя на небеса. Через некоторое время она решила придвинуть телескоп, чтобы лучше видеть западную часть неба. Ей мешали деревья, и она придвинулась к краю балкона. Джессика осторожно подняла тяжелый телескоп и отошла назад, чтобы убрать из поля зрения пихту. Еще несколько шагов, и все будет в порядке. Она продолжала пятиться, потом поставила треножник и прислонилась к перилам. Перила, прогнившие за многие годы от солнца и дождя, с треском рухнули под ее тяжестью. Джессика вскрикнула, цепляясь руками, пытаясь удержать равновесие. Под ней было полтора этажа и крутой склон, опутанный зарослями ежевики. Она уже с криком скользила вниз, как вдруг две руки появились из тени и схватили ее.
Санкт-Бенедиктатринадцать лет? Он подошел ближе: — Нет, дольше. С 1938-го. — С 1938-го. — Джессика вскинула голову, чтобы взглянуть на его лицо, но ничего не увидела в темноте. — Почему я не видела вас раньше? Монах пожал плечами: — Не знаю. Возможно, не наступило еще время для этого. Это редко кому удается. И я не разговаривал ни с кем много лет. — Почему вы стояли за моим окном прошлой ночью? — Должен признаться, — монах надвинул сильнее капюшон, глядя в землю, — что я подглядывал за тобой. — Зачем? — Когда я увидел тебя у дорожного знака, я не знал, кто ты. Только потом понял, что ты Джессика Ворд, ребенок, ставший женщиной. Но у знака я этого еще не знал. И ты казалась... — Он прервался. Джессика подалась вперед: — Да? — Ты казалась кем-то другим. — Кем? — Это неважно, мисс Ворд. Не теперь. — Монах вздохнул, и его широкие плечи поднялись и опустились. — Неважно. Джессика пристально смотрела на монаха, не боясь больше, что он причинит ей вред. — Есть легенда о винном заводе
Санкт-Бенедикт, говорящая, что монах сохраняет секрет вина, но я всегда думала, что это сказки. — Сказки? — Вы знаете, это что-то захватывающее интерес публики. — А, ну да. — Монах снова кивнул. — Да, это захватывает воображение. — Но это правда? — Да. Джессика смотрела на него. Легенда оказалась правдой. Монах часто посещал винный завод
Санкт Бенедикт. И это началось с 1938 года. Он должен быть того же возраста, что и Майкл Каванетти — около восьмидесяти. Но его физическое состояние и голос не принадлежали мужчине восьмидесяти лет. Возможно, он был моложе Майкла Каванетти, когда начал охранять виноградник. Если тогда он был молодым монахом двадцати лет, то теперь ему должно быть семьдесят два. Джессика рассматривала широкие плечи и прямую спину монаха, стоявшего перед ней. Могло ему быть семьдесят? Она сомневалась. — Можете мне сказать, мисс Ворд, что вы здесь делаете? — Рассматриваю звезды. Конкретно, я наблюдаю за кометами, но луна слишком яркая. — А что это за аппарат? — Он показал на телескоп. Джессика взглянула на его руку. На коже не было морщин и старческих пятен — определенно это рука не семидесятилетнего мужчины. — Это телескоп. — Приспособление для рассматривания звезд? — Да. Вы никогда не видели телескопа? — Нет. — Брат Козимо подошел поближе. — Не могли бы вы показать мне, как он работает? Джессике трудно было поверить, что он никогда не видел телескопа. Но она решила продолжить игру и показала ему, как смотреть в окуляр. Джессика навела телескоп на Марс, который висел как большой красный фонарь над горизонтом. Брат Козимо был восхищен телескопом и с детским энтузиазмом рассматривал звезды. Джессика показала Луну, Юпитер с его спутниками и мириады созвездий. Монах узнавал многие звезды, что производило на Джессику глубокое впечатление и помогло ей показать брату Козимо еще больше. Вскоре рассвет засиял на вершинах гор Восточного каскада. Джессика взглянула на часы. Ее глаза были затуманены. — Господи, — проговорила она, глядя на часы, — семь утра. — В самом деле? — Брат Козимо выпрямился. — Я должен идти. Джессика потерла глаза: — Я не знала, что так поздно. — Она зевнула. — Я думала, что еще рано. Брат Козимо сложил руки вместе и наклонил голову: — Благодарю за то, что ты показала мне телескоп. Это превосходный инструмент. — Теперь вы сможете смотреть в него когда угодно. — Будьте осторожны, мисс Ворд в следующий раз, — проворчал он. — Постройки Мосс-Клиффа очень старые. — Я буду. Еще раз спасибо, брат Козимо, что спасли мне жизнь сегодня. Он наклонил голову еще раз: — Может быть, мы скоро снова сможем поговорить. Джессика кивнула и наклонилась, чтобы убрать инструмент. Закончив и собираясь идти, она не увидела брата Козимо. Она даже не слышала его удаляющихся шагов. Джессика оглянулась, пожала плечами и спустилась вниз. Вскоре она уснула, не боясь больше монаха. Коул лежал на гостиничной кровати, закинув руки за голову. Он рассматривал потолок. Что же случилось с ним на вечеринке? Откуда появились образы рыцарей и сражение. Он ничего не знал о крестоносцах, но точно знал, что в этом видении сам был крестоносцем, участвующим в походе. Он прижал руки к затылку, как будто стараясь удержать возникшие образы. Было ли его затмение первым признаком шизофрении? Один из приятелей дразнил Коула, говоря, что тот сходит с ума. Теперь, приобретя опыт во время последнего затмения; он был далек от того, чтобы веселиться. Впервые в жизни он ощутил настоящий страх, не страх перед возможностью быть задавленным кучей футболистов на поле, разъяренных и готовых тебя угробить. Это было понятно, этого он ожидал. Там его могли выбросить с поля или придавить к земле. С этим он мог справиться. Но эти обмороки были совсем другого рода. Он не мог понять, что с ним случается в где он оказывается. Коул закрыл глаза, пытаясь отвлечься и думать о Джессике Ворд. Она выросла, стала настоящей женщиной, красавицей, он этого не ожидал. Она была таким тощим и неуклюжим ребенком. Но люди, как и вино, делаются лучше с годами, набирая цвет и характер. Коул устало улыбнулся. Угловатая малышка Джессика выросла в шелковистую и гладкую смоковницу, и он готов был поклясться, что стала такой же сладкой, если еще не слаще. Он прикрыл глаза и увидел ее развевающиеся волосы и улыбку. Коул помнил эту улыбку еще с тех дней, когда уголки ее губ опускались вниз, а не вверх, как будто она никогда не позволяла себе улыбаться. Коул знал, что нужно глубоко заглянуть в ее глаза, чтобы увидеть настоящую улыбку. Джессика Ворд всегда была сосредоточенной и невозмутимой. Ему было интересно, на кого она станет похожа, если позволит себе расслабиться. А, может, не в ее характере — отказываться от своей холодности. Коул заснул и снова оказался в своем странном сне. Ночь была холодной и спокойной, но Коула не могла обмануть мирная обстановка. Он ожидал атаки каждую минуту со стороны сарацинов, расположившихся на другом берегу реки. Коул мерил шагами защищенную дорожку вдоль реки, его шаги эхом отдавались в темноте. В течение дня христианское войско имело успех вблизи земляной дамбы ниже защищенной тропинки. Но теперь, ранним вечером площадка была тихой. Слишком тихой на взгляд Коула. Он повернул у дальней башни и зашагал назад. Дюжина его рыцарей была на часах в башне, вблизи войска. Кто-то играл в кости в мерцающем свете факела, но большинство выглядело озабоченными происходящим на другом берегу реки. Ходили слухи, что сарацины собираются применить смертельный греческий огонь. Коул сжал губы. Каждый знал, что греческий огонь превращает человека в пепел, и не было большой разницы — имеешь ты лишь пару ног, или быстрого жеребца. День был невыносимо жарким, но ветер из пустыни был прохладным и приятным. Коул вздохнул и оставил руку на рукояти меча. Он поморщился. Рука еще болела от раны, полученной два дня назад. Он думал о доме у подножия Альп, где ночи были холодные, а вода сладкой. Он думал о своем замке, возвышающемся над деревней, о полях и виноградниках, расположенных по склонам гор. Он всегда любил вид виноградников, взбирающихся по крутым скалистым склонам. Воздвижение креста казалось благородной идеей, но после нескольких месяцев в Святой земле он с трудом выносил скрип песчинок на зубах и кровь на руках. Он чтил Господа и знал, как важно отобрать Иерусалим у арабов, чтобы христианские паломники могли беспрепятственно путешествовать и эти края. Однако он никогда не стремился к убийствам и резне, но, к его досаде, скоро сделался известным своей доблестью в боях. И теперь должен был защищать своей жизнью пространство из песка, воды и кучи досок — идиотское занятие, если подумать. Он мрачно улыбнулся. — Милорд, они приготовили машины! Коул повернулся туда, куда указывал рыцарь. Сарацины толпились вокруг восьми устройств на другом берегу, — Мы в смертельной опасности! — воскликнул рыцарь. — Если они бросят греческий огонь в нас, мы сгорим заживо. Спасайся! — Держись! — повернулся к нему Коул. — Но милорд, что мы можем поделать? — Мы будем молиться. — Коул взглянул на машины, неясно вырисовывающиеся в темноте, на том берегу. — Каждый раз, когда они будут швыряться огнем, мы будем становиться на колени и молиться нашему Спасителю, чтобы тот защитил нас. — Коул обернулся к солдатам: — Заряжайте ваши арбалеты, и мы увидим, как много неверных вознесутся к Аллаху. Арбалеты мало помогли против сарацинов. От башни до врагов было слишком далеко, и стрелы христиан не причиняли им вреда. В полночь сарацины бросили первые греческие огни. Коул никогда не видел такого, в минуту он забыл свой совет молиться. Огонь с громом приближался — огненный шар, величиной с бочку и с длинным хвостом. Казалось, к ним летит дракон, освещая небо так ярко, как будто был день. Вместе с огнем летели камни и дротики, не давая возможности пошевелиться. Коул позвал лучников, которые поспешили на башню. Позади Коула часть моста была охвачена пламенем. Рыцари тушили огонь плащами и корзинами с водой. Солдаты бежали к реке, увертываясь от ракет, пытаясь потушить огонь у основания башни. После нескольких залпов рухнет пролет моста, и он будет потерян. Коул и лучники, пригнувшись, пробирались через мост. Арбалеты не могли помочь. Слишком много времени отнимало натягивание мощной тетивы. Гораздо удобнее были английские луки. Хороший лучник успевал взять новую стрелу, сразу после того, как выпустил предыдущую. Эффект целого облака стрел, устрашающий и разрушительный, возможно, будет достаточен, чтобы сарацины бросили машины. Коул растолковал лучникам, чего хочет, и они заняли своп места в башне, ближайшей к сарацинам. Лучники были мастерами своего дела а имели стойкие сердца. Они не страшились камней и огня, летевших в них. Когда упал один из лучников, пораженный камнем, попавшим в шлем, Коул занял его место. Он был прекрасным стрелком. Христиан оставалось все меньше н меньше, в то время как сарацинские солдаты продвигались вперед, избегая стрел. Коул достал стрелу из колчана. Он слышал надвигающийся грохот и видел краем глаза взрыв, но не спрятал головы. Он намеревался сражаться до конца. Греческий огонь попал ему на край шлема, удар повалил на спину. Обжигающая боль разлилась в голове и плечах, боль была такой сильной, что его стон был беззвучным и бездыханным. Коул шел вдоль перил, страшно страдая. Затем он покачнулся и упал в воду, сознавая, что уже мертв. Телефон разбудил Джессику около одиннадцати утра. Она нащупала трубку. Это была Мария, расстроенная и вещающая об Изабелле. Может ли Джессика быстро прийти? Миссис Каванетти хочет говорить с ней. Джессика согласилась и выпрыгнула из постели. Она ополоснулась в душе, оделась и поспешила к дому Каванетти, думая о том, что могло встревожить миссис Каванетти. Мария впустила ее через боковую дверь и провела в комнату Изабеллы, где та лежала в шезлонге около камина. — Джессика! — Изабелла села и отбросила своего афганца, который лежал на ее ногах. — Ты видела газеты? — Какие газеты? — спросила Джессика. —
Пост дипатч! — Она взяла пачку газет и бросила их Джессике. — Взгляни на это! Джессика подошла и взяла газеты. Изабелла откинулась на кресле и закрыла руками глаза. — Мария, подай мои таблетки. У меня опять начинается мигрень, а я не могу себе позволить провести еще один день в постели. Мария прошаркала в ванную, пока Джессика просматривала газеты: — О! — Она задохнулась, увидев заголовок
Коул Николе избегает прошлого. Она бегло прочитала статью, почувствовав боль в желудке. Репортеры перекопали прошлое Коула, его неприятности на поле и проблему с женщиной из Филадельфии, особенно много было написано о его ссоре с Френком на Фолз Вайнери. История была преподнесена так, как будто Коул был расточительным сыном со склонностью к насилию и глубоко затаенной ненавистью к сводному брату. Джессика прочитала заново описанную историю, пораженная извращением фактов со стороны репортера. Изабелла сжала губы: — Вот так, — проскрипела она, когда Мария вошла со стаканом воды и баночкой с пилюлями. Руки Изабеллы дрожали, когда она отвинчивала крышку и вытряхивала на ладонь три пилюли. Она бросила их в рот и запила водой. — Хуже не может быть. Я говорила тебе, что Николо — негодяй. Теперь он вовлек моего Френка в ссору! — Она закрыла глаза. — Я содрогаюсь, когда думаю, что скажут люди, когда прочитают это. Джессика почувствовала новую волну боли. Изабелла не видела ничего нечестного в этой статье. Джессика с недоверием уставилась в газету: — Но Френк... — Репутация Френка будет разрушена с помощью такого брата! — Какой подонок! — Изабелла помассировала свои виски. — Если Блейки узнают о связи Ника с нашей семьей, они будут шокированы? — Кто такие Блейки? — Блейки? — Изабелла посмотрела на Джессику с насмешкой. — Как насчет Блейка из Давенпорта? — Изабелла вздохнула на безразличие Джессики. — Тед Блейк владеет самой престижной адвокатской фирмой на северо-западе. Френк должен вступить в эту фирму после Рождества. Я приложила все возможные усилия, чтобы он получил это место. — Блейки не знали, что Коул брат Френка? — Нет, и я не собиралась им этого открывать. Я работала всю жизнь, чтобы Френк занял место в обществе, и вот Ник все разрушил. Джессика взглянула на Марию, стоявшую около Изабеллы, сложив руки. В ее темных глазах таилось беспокойство. — Миссис Каванетти, Коул ничего... — Ты была там вчера, — прервала ее Изабелла. — Что произошло? Это похоже на то, что написано в газете? Много ли народу видело их драку? — Не знаю. Едва ли, исключая репортеров. Но, миссис Каванетти, то, что там произошло, трудно назвать ссорой. — А что ты думаешь об этой фотографии? Джессика бросила взгляд на газету, которую все еще держала в руках. На фотографии Коул лежал на земле, а Френк стоял над ним. — В конце концов, Френк стоит над этой скотиной, он показал ему, на что способен. Джессика встряхнула головой и положила газету на стеклянный столик, стоявший около шезлонга. Изабелла предпочитала не слушать оправданий или правды я, вероятно, не приняла бы ни слова в защиту Коула. Она хотела верить, что Френк не виноват, и что Коул — источник всех бед, как она считала всегда. — А ты знаешь, что еще случилось? Ты слышала, что произошло на складе прошлой ночью? — Нет. А что случилось? — Кто-то проник туда и вывел из строя все оборудование. Джессика побледнела. — Да. Все оборудование. К счастью, у нас была страховка, иначе мы были бы разорены. Я еще не знаю, как мы приведем все в порядок. — Кто мог сделать это? — Ты спрашиваешь меня? Я скажу, что это сделал Ник. И я отказываюсь допустить, что это мог сделать кто-либо другой, кроме этого футболиста. — Она подчеркнула слово
футболист, как будто оно означало крайнюю степень деградации. — Ник приехал из-за отца. Но я придумала, как его прогнать. — И как же? — спросила Джессика, стараясь не выдать себя голосом. — Я настою, чтобы Майкла передали из больницы на мое попечение. Я перевезу его сюда, и Ник не сможет его видеть. — Вы не позволите Коулу видеться с отцом? — Джессика оглянулась на Марию. Та качала головой и смотрела в пол. — Присутствие Ника не принесет Майклу ничего хорошего. Скорее наоборот. И как только Ник поймет, что не может видеть отца, он уедет. Так я избавлюсь от вето. — Изабелла встала. — Мария, принеси мои зеленый шерстяной костюм. Я еду в госпиталь. Мария кивнула и вышла из комнаты. — Да, Джессика, — добавила Изабелла. — Благодарю, что помогла вчера Шон с покупками. Френк говорит, что она выглядела вполне прилично. — Она выглядела прекрасно. Вы должны ее увидеть, миссис Каванетти. — Я признательна тебе за труды. А теперь извини, я должка одеться. Джессика вышла из дома. Она медленно дошла до небольшой часовни, которую построил Майкл Каванетти за много лет до ее рождения. Джессика взглянула на часовню и решила войти. Она была обеспокоена решением Изабеллы забрать мужа домой и лишить Коула возможности его видеть. Ей надо было подумать, и часовня была наиболее подходящим местом для этого. Она открыла тяжелую деревянную дверь и вошла в маленькую оштукатуренную часовню. В дальнем конце, над алтарем, было стеклянное окно, с изображением святого Бенедикта, что-то записывающего в книгу. Ей всегда нравилось доброе выражение лица святого, в детстве она думала, что это Христос, пока Мария не поправила ее. Мария кудахтала над недостатками религиозного образования Джессики, заполняя пробелы в нем. Майкл Каванетти построил часовню в память о брате, который был священником в Италии и погиб во второй мировой войне. Джессика смотрела на стеклянный ящик, в котором лежали одеяние, капюшон, пояс и четки брата Майкла — символ разрушенных надежд и разбивающей сердца трагедии. Стеклянная рака всегда значила для Джессики больше, чем все остальное убранство часовни. Джессика обошла боковой придел и села на скамью слева. Она закрыла глаза и дала покою овладеть собой. Как может Изабелла быть такой жестокой к Коулу? Чем Джессика может помочь ему? Должна ли она вмешиваться в дела Каванетти. Странное чувство овладело ею, оно было сильным и неожиданным, и как будто говорило, что она права, если попытается помочь Коулу. Она почувствовала себя плывущей по волнам мира и справедливости. Джессика открыла глаза от удивления и увидела солнечный луч, пробивающийся сквозь желтое стекло окна, обливающий ее светом и теплом. Это и был ответ. Это было видение. Она улыбнулась собственной глупости. Ее ответ пришел от солнца, а не от высших сил. Она поднялась как раз тогда, когда дверь часовни открылась. Вошла Мария и преклонила колени перед алтарем. — Ты здесь, бамбина! Мне показалось, что я видела, как ты вошла сюда. — Миссис Каванетти ушла? — Да. — Мы должны помочь Коулу. Мария кивнула: — Да, но чем? — Не знаю. Но она не права по отношению к Коулу. Эта статья в газете — просто куча вранья. А она всему поверила. — Ей хочется верить, что Николо плохой. Она этого хочет! Джессика положила руку на плечо Марии: — Мария, если придумаешь, как ему помочь, дай мне знать. Только мы с тобой можем соединить Коула с отцом. — Ах, Джессика, мое сердце так болит. — Мария приложила руки к щекам и покачала головой. — Бедный мистер Каванетти! — Мы что-нибудь придумаем. Не волнуйся. — Она вывела Марию во двор. — А кстати, Мария, здесь появился монах. — Появился? — Да. Помнишь я говорила о монахе, бродящем вокруг винного завода? Я разговаривала с ним этой ночью. — Да? — Да. Его зовут Козимо. Брат Козимо. — Что? — Мария прижала руки к груди, брови ее сдвинулись. — Козимо. — Джессика застегнула свой жакет. — Что странного в этом имени? — Очень странно. — Мария прижала обе руки ко лбу. — Говоришь, ты разговаривала с ним? — Да. — Джессика смотрела на руки Марии, удивляясь, как крепко она их прижала. — Он показался очень милым. Я показала ему мой телескоп. Монах сказал, что он защитник. — Каппери! — Он действительно спас мне жизнь. Я почти свалилась с балкона бунгало, но он схватил меня и удержал. — Он дотрагивался до тебя? — В голосе Марии был ужас. — Да. Что в этом такого ужасного? — Она вскинула голову. — Что плохого, Мария? Почему ты не говоришь мне? Мария отвела взгляд, она смотрела по сторонам, прижимая ладони к груди. — Мария, что ты знаешь о монахе? — Я знаю только одного монаха с таким именем, Джессика. О нем говорил мистер Каванетти. — Что он сказал о нем? Кто этот брат Козимо? — Я не могу поверить, что ты говорила с ним, что он прикасался к тебе. — Мария растерла руки. — У меня мурашки, Джессика! — Но почему? — Потому что монах, о котором ты говоришь, был колдуном и еретиком, человеком, который воскресил женщину! — Что? — воскликнула Джессика с недоверием. Она не могла поверить Марии, разглагольствовавшей о такой бессмысленной чепухе. Но Мария была серьезна, и в ее глазах была тревога. — Ты не могла с ним говорить! — продолжала Мария. — Это невозможно. — Почему? — Козимо Каванетти умер. Он был замурован его собратьями. — Может быть, он как-то спасся. Мария издала короткий истеричный смешок: — Бамбина, он не мог спастись. А если и мог, он не мог спастись от времени. — Что ты имеешь в виду? — Козимо Каванетти умер очень давно, Джессика. — Когда же, Мария? — Точно не знаю. Но мистер Каванетти сказал однажды, что Козимо Каванетти умер в двенадцатом веке.
превосходной сцены. — В самом деле, пала? — ответила дочь без энтузиазма. Она достала арахисовое масло и открыла его. Потом достала банку маринованных огурцов из холодильника. — Думаю, над этой идеей стоит поработать. — Отец смотрел, как Джессика положила много арахисового масла на ломоть хлеба и бифштекс с укропом. Джессика вздохнула, она устала играть роль заботливого родителя, в то время как отец продолжал изображать ребенка. Их роли были неизменными уже иного лет, и Джессика смертельно устала от этой игры. Она повернулась к нему, горечь и возмущение отбили у нее аппетит: — Это прекрасно, папа. Что я должна делать? Отказаться от хвастовства? Он отступил назад, оскорбленный ее сарказмом. Джессика положила свой сандвич на буфет, аппетит пропал окончательно. Она прислонилась к буфету, рассматривая кафель. — Папа, я болею от твоих разговоров, твоих планов, твоих идеи. Ты меня слушаешь? Я устала от твоего бахвальства! — Она смотрела на него, ее глаза набухли, щеки пылали. — Или садись за машинку и работай, или я не хочу больше слышать об этом. Отец уставился на нее, его водянистый левый глаз непроизвольно дергался. — Долго ли ты еще будешь пользоваться тем, что тебя бросила мама, чтобы оправдывать свой алкоголизм? Сколько, папа? Он выпрямился: — Я не алкоголик. — А кто ты? Бытовой пьяница? Где твои друзья-пьяницы? Где? Сколько времени ты не разговаривал ни с кем, кроме меня? — Я одиночка. В этом нет ничего плохого. — Он скрестил руки. — Я не могу справиться с тобой. Я не знаю, зачем возвращаюсь, когда здесь ничего не меняется. — Джессика устремилась за ним в холл, где сказала: — Папа, ко мне сегодня придет друг. Ты сможешь остаться трезвым до обеда? — Я всегда трезв до обеда. — Конечно. — Она тряхнула головой и пошла в свою комнату переодеться. На сердце было тяжело. Она не разомкнула губ, пока переодевалась, слишком злая, чтобы подавить слезы, которые подступали к горлу. Она с усилием расчесала волосы и увидела свое белое лицо в зеркале. Какой она была глупой, считая, что может помочь отцу, если тот даже не хочет посмотреть правде в глаза? Через двадцать минут кто-то позвонил в дверь. Открыв, Джессика очень удивилась — перед ней стояли Коул и Люси. — О, привет, — сказала она. Ее удивление не ускользнуло от Коула. — Ты кого-то ждешь? — спросил он, снимая противосолнечные очки. Люси тускло улыбнулась. Она, очевидно, чувствовала некое снисхождение в Джессике после вчерашнего вечера. — Ну да. Звонил Грег Кесслер, сказал, что зайдет. — Грег? — Да. Мы собирались... — Она прервала себя. Коул не знал об их связи, и она решила не посвящать его. — Мы знали друг друга в колледже. — А. — Коул кивнул и посмотрел внутрь дома. — Извините. Вы не зайдете? — Она отступила, и Люси вместе с Коулом вошли в прихожую. — Мы на минуту. — Коул прошел дальше и сел на кушетку. Люси поместилась рядом с ним, и Джессика снова почувствовала приступ ревности, когда Люси взяла его за руку. Джессика провела ночь на крыше с монахом, в то время как Коул, вероятно, провел ее, угнездившись в объятиях его подруги. Эйфория прошлой ночи прошла. Почему она подумала, что между нею и Коулом что- то начинается? Почему она позволила своему воображению увидеть в его словах больше, чем это было на самом деле — он просто сказал, что ему приятно видеть старого друга. Она идиотка. Ничего не изменилось за тринадцать лет. Она все еще остается идиоткой, и Коул не интересуется ею. — Могу я предложить вам чего-нибудь выпить? — спросила Джессика, стараясь заморозить свой голос. Коул взглянул на Люси. — Хочешь чего-нибудь, Люси? — Только новую голову! — Она улыбнулась и закрыла глаза. — Грег, — сообщил отец. Джессика повернулась в ужасе, что он выбрал именно этот момент, чтобы доказать, что он может быть общительным. Он, конечно, был в мятой рубашке, волосы висели прядями. Уголком глаза она увидела, что Коул поднимается, и еще она увидела выражение шока о его глазах. — Мистер Ворд! — Как дела, Грег? — Роберт шел по ковру с протянутыми руками. Джессика молилась, чтобы он не споткнулся и не упал. Она взяла его за локоть: — Папа, это Николо Каванетти. — Кто? — Ник. Ты помнишь Ника? — Ее голос был сдавленным в напряженным. Пряча страх, она чувствовала, как Коул смотрит на отца и не верит. Как и все, он считал, что Роберт Ворд был удачливым драматургом, разъезжающим по восточному побережью. Этот же худой и слабый человек с висящими волосами, очевидно, давно уже не бывал на Бродвее. Коулу стоило больших усилий не показать, что он шокирован: — Вы помните меня, мистер Ворд? Я жил в доме Каванетти. — О! — Роберт пожал его руну. — Ник! Извини, сынок. Я без очков. Ну конечно. Ник Каванетти! — Он продолжал трясти руку Коула, глядя на него: — Скажу, что ты вырос. Сколько тебе сейчас, Ник? — Тридцать пять, сэр. — Господи Иисусе! Время летит. Ты знаешь, а мне шестьдесят восемь. Я выгляжу на шестьдесят пять, Ник? — Он подошел ближе. Джессике очень хотелось, чтобы он перестал. Отец выглядел на девяносто, и если бы Коул сказал честно, он сказал бы именно так. Но Коул лишь рассмеялся и похлопал его по руке; — Вы прекрасно выглядите, мистер Ворд. Джессика взглянула на Коула, его взгляд был таким ошеломленным, что Джессике стало откровенно стыдно. — А это кто? — спросил Роберт, отпуская руку Коула. Коул продолжал смотреть на Джессику, которая упорно смотрела в сторону. — Это врач, Люси Жирар. Люси, это отец Джессики, Роберт Ворд. — Коул положил руку на костистое плечо Роберта. — Он известный драматург. — В самом деле, мистер Ворд? — Она пожала ему руку. — Я никогда не встречалась с драматургами. — Никогда не слышали о
Жизни в аду? — Нет... — Ну, ничего, — он улыбнулся, — возможно, она была написана еще до вашего рождения. Вы молоды, мисс Жирар. — Папа, может быть, ты вернешься к твоему проекту? — Проекту? — Да, к тому, о котором ты говорил утром. — Ах, да. — Он покорно улыбнулся. — Эта сцена... Конечно, я должен вернуться и заняться ею. — Прежде, чем вы уйдете, мистер Ворд, — прервал его Коул, — я бы попросил вас об одолжении. — Да? — Я хотел бы знать, не сдадите ли вы мне в аренду дом для гостей? — Что? — Джессика задохнулась. Коул не обратил на нее внимания: — Если вы согласны, мистер Ворд, я хотел бы снять дом для гостей. Роберт моргнул: — Да, сынок, но этот коттедж не использовался много лет. — Это хорошо. Мы с Люси приведем его в порядок. Мы сделаем все, что необходимо. Джессика встряхнула головой и пыталась поймать взгляд отца. Она не хотела, чтобы Коул так близко жил. Он смотрел на отца, но не видел, как ему плохо. Если Коул будет жить в нескольких футах, он на сможет помочь, но узнает, как серьезно положение Роберта. — Хорошо, но я даже не знаю, где ключи, Ник. — Мне необходимо находиться рядом с домом Каванетти. Моя мачеха привезла отца из госпиталя, и мне нужно быть рядом, а она не разрешает мне входить в их дом. — Не разрешает? Коул покачал головой. Потом он вынул из пиджака бумажник. — Послушайте, мистер Ворд. Здесь тысяча долларов. Сдайте мне дом на две недели. Это все, что я прошу. — Нет. — Джессика оттолкнула деньги, пока отец не успел их взять. Она повернулась к Коулу: — Там слишком много работы. Я сомневаюсь, что дом может быть пригоден для жизни. Вы не захотите там остановиться. — Возьми себя в руки, Джессика, — запротестовал Роберт. — Я не могу быть таким плохим; Пойду поищу ключи. — Папа! — Для чего же нужны соседи, Джессика, если мы не будем помогать друг другу. — Ну вот. Не так уж и плохо. — Роберт вошел в большую комнату гостевого домика и огляделся. — Джесс, здесь вообще-то неплохо. — Пахнет плесенью, — возразила она. Она не входила в этот дом двадцать пять лет, с тех пор, как ушла мать. Джессика старалась не вдыхать глубоко воздух в коттедже, боясь почувствовать запах духов матери. Она бросила ее и ни разу не обернулась на прошлое. К горлу Джессики подступил комок. Ей было больно находиться в коттедже. Вошедшая вслед за ней Люси смотрела на стены: — Должна сказать, что здесь уютно! Посмотрите на эти снимки! — Она смотрела на развешанные в беспорядке фотографии, снимки великих актеров и актрис, начиная с Мери Пикфорд и кончая Мерилин Монро. Многие из них были подписаны. — Посмотри, Коул! — взглянула она, сияя, на Роберта. — Вы знали всех этих людей, мистер Ворд? — Некоторых. Моя жена была актрисой. Она собирала это. — Это действительно прелестное местечко! — Люси погладила полосатый диван, потрогала испорченные стулья... — Это все моя жена. Ее сценические друзья останавливались здесь, когда гостили у нас. — Роберт дрожащей рукой засунул ключ в карман. — Я ничего не менял здесь после ее ухода. Никогда не входил сюда. — Люси, здесь все покрыто пылью. — Джессика провела пальцами по стеклянному кофейному столику. — Посмотри. И, клянусь, ванная вся заросла плесенью. — О, прекрасно! — откликнулась Люси. — Я в восторге от этого места. Давай посмотрим кухню, Коул! Коул взглянул на Джессику и вышел за Люси. Джессика завяла. Все ее труды скрыть отцовский алкоголизм пошли прахом. — Папа, — процедила она сквозь зубы, — если ты действительно сделаешь это, я могу убить тебя. — Почему? — Он пригладил волосы. — Ник кажется приятным малым. А эта Люси — просто куколка. — Он понизил голос: — Ты думаешь, они живут вместе? Джессика почувствовала боль в сердце, но решила не обращать на нее внимания. — О чем ты думаешь, папа? — Она повернулась на каблуках и почти выбежала из дома, тут же наткнувшись на Грега Кесслера. — Я собирался постучать, — произнес Грег, ухмыляясь. — Привет, Джессика. — Здравствуй, Грег. — Она пошла ему навстречу и почти вытолкнула из гостевого домика. — В доме никто не отвечал, — объяснил Грег. — Я увидел открытую дверь здесь. И решил сунуть сюда свой нос. — Отец показывает дом Коулу и Люси. — Зачем? — Коул хочет его снять на несколько недель. — Ты не выглядишь счастливой от этого. — Грег приблизил к ней свое лицо. — Да нет, не в этом дело. — Джессика решила больше не мечтать о Коуле. С Грегом же все понятно, и ее чувства не будут ущемлены. — Как насчет ленча, Грег? — спросила она, поворачиваясь к двери. — Я надеялся, что отвезу тебя позавтракать. Потом я хочу показать тебе мою собственность. Помнишь, я говорил, что расширил свои владения на холме? — Да. Я с удовольствием посмотрю. — Она вошла в бунгало, взяла куртку и сумочку. Джессика села на удобное велюровое сиденье БМВ Грега и решила, что она должна развлечься. Неважно, что после этого будет. В домике для гостей Роберт Ворд и Люси вели разговор над альбомом с газетными вырезками о бродвейском периоде жизни Роберта. Коул же делал вид, что ему интересен этот разговор. Он мало спал предыдущей ночью, странные сны не давали ему покоя. Он извинился и пошел на кухню чего-нибудь выпить. Коул взял стакан и отвернул кран. Коттедж не был таким пыльным и грязным, как думала Джессика. За несколько часов Коул с Люси проветрили и вычистили помещения, приготовили кровать. Роберт помог им и остался на кофе. Выпив воды, Коул вошел в спальню. Он был разбит, и было бы хорошо вздремнуть. Даже не сняв туфель, он растянулся на своей кровати и заснул. Коул проснулся от странной сырости на лице и шее. Когда он попытался поднять руку к липу, кто-то остановил его. — Нет, милорд, — раздался мягкий женский голос. Испугавшись, Коул повернул голову по направлению к голосу. Боль пронзила его, страшная боль обожгла шею и плечи. Разве он не погиб в реке? И греческий огонь не убил его? Или он на небесах? Коул попытался открыть глаза и узнать, принадлежит мягкий голос женщине или ангелу, но глаза его были прикрыты дымкой. Даже приоткрыв один глаз, он почувствовал гудящую боль в голове. Конечно, если бы он был на небесах, он не испытывал бы таких страданий. А, может, он в аду? Коул попытался заговорить, но движение губ так скрутило его, что он вновь очутился в царстве страданий и чуть не закричал. Сырость на его лице не была больше холодной. Лицо стало горячим, боль волнами прокатывалась по телу. Он застонал. — Не пытайтесь говорить, милорд, — настаивала женщина, склонившаяся над ним. Коул чувствовал ее дыхание. Она снимала теплые куски ткани с его лица и шеи, затем осторожно наложила новые. Они были божественно прохладны. Коул сглотнул и расслабился. Ах, Иисусе, она, должно быть, ангел. Коул мог обонять ее аромат, тонкий запах роз, сильно отличавшийся от густых запахов арабских женщин. Без сомнения, она была европейской женщиной. И ее голос, такой успокаивающий, лишенный какого-либо иностранного акцента. Она говорила с ним на безупречном итальянском. Кто она? И где он сам? — Теперь попытайтесь отдохнуть, — женщина поднялась. Он услышал шуршание юбок, когда та выходила. Совсем ушла? Коул почувствовал приступ паники. Она не может бросить раненого. Боль доведет его до сумасшествия. Коул решил встать с соломенного тюфяка, на котором лежал. — Милорд, вы не должны двигаться! — Ее голос был сдержан и заботлив. — Лежите! Коул опустился на спину. Куски ткани снова стали теплыми. Его кожа пылала, плечо болело. Он сжал зубы, желая снова впасть в забытье. Женщина должна почувствовать, как ему плохо. Она опять сменила ткань. Коул вздохнул. Он слышал, как она что-то наливает, потом послышался металлический звон. Женщина что-то размешивала в кувшине. Ее юбки снова зашуршали, когда она подошла. — Теперь вы должны выпить лекарство. Это облегчит боль и усыпит. Нет, не двигайтесь. Он проглотил снадобье, не пошевелив головой. Женщина парила над ним, и Коул знал, что она осматривает его. Затем нежная рука коснулась его волос. — Слава Богу, вы снова с нами, милорд. Коул хотел поблагодарить незнакомку, взять ее руку и подержать в своей. Но лекарство, которое она ему дала, сделало его мысли медленными, а конечности неподвижными. Он впал в забытье. — Спите, — проговорила женщина. — Вы должны копить силы. Джессика и Грег вернулись поздно после обеда. Грег проводил Джессику на террасу. — Я должен бежать. У меня вечером встреча. — Прекрасно, Грег. — Джессика вставила ключ в замок. — Да, ты права. Мы прекрасно провели время вместе. Почему мы разошлись? — Мы занимались карьерой. — Краем глаза она видела, что Коул вышел из гостевого домика и направился к бунгало. — Вероятно, — ответил Грег. — Подумай о том, что я сказал. Если вы решите продавать этот виноградник, я хочу узнать об этом первым. Я могу устроить так, что эта сделка удивит вас... Ты слышала о гольфе, который входит в моду в нашей долине? — Что-то видела в газетах. Привлечена какая-то японская фирма? — Да, они с ума сходят от спорта. И платят большие деньги за землю. Это будет превосходно. — Он оглянулся. — Привет, Коул, как дела? — Привет, Грег. — Коул кивнул, стоя в стороне, как будто дожидаясь Джессику. Она хотела заставить его ждать как можно дольше. — Я подумаю об этом, Грег. Отцу нужны деньги. — Хорошо. А теперь я должен бежать. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее на прощанье. Джессика приблизилась, обняла его за шею и прижалась к нему губами. Она должна показать Коулу Николсу, что у нее есть и другие интересы. Джессика почувствовала, что Грег удивился, но потом растаял, обняв ее. — До свидания, Грег. — До свиданья, Джессика. — Он со смехом отпустил ее и впрыгнул в машину. Джессика взялась за дверную ручку, не глядя на Коула, но чувствуя его присутствие позади себя. — Девочки играют с огнем, — заявил он. — С огнем? — Джессика вскинула голову. — Что ты хочешь сказать? Она посмотрела ему в лицо. В глазах Коула было сильное удивление, но еще Джессика заметила неудовольствие и подозрительность. — Ты руководишь такими мужчинами, как Грег Кесслер, и придешь к тому, что обеспечишь себя сверх головы. — Кто сказал, что я им руковожу? Коул неприлично долго изучал ее лицо. Джессика вздернула подбородок. — Я хочу, чтобы ты объяснила, что с твоим отцом. — Он подошел ближе. — Все это время... — Мой отец не должен интересовать тебя. — Она распахнула дверь и вошла. Коул следовал за ней по пятам. — В чем дело, Джесс? Тебе не нравится, что я арендовал дом? — Нет, дело не в этом! — Что же случилось? — Я приехала сюда, чтобы остаться одной, поработать, присмотреть за отцом. Я приехала не для того, чтобы посвящать тебя в подробности моей личной жизни или выслушивать твои комментарии о Греге Кесслере! — Послушай, Джесс. Грег Кесслер никогда не играл на команду. Он всегда гнался за собственной славой. И поэтому
Риджмонт Рейдереникогда не становились чемпионами. Грег всегда пытался делать большую игру, когда надо было давать короткий пас и прорываться по линии. Джессика бросила сумочку в шкаф. — Коул, я не понимаю, о чем ты говоришь. Коул попытался помочь ей снять куртку, но она стряхнула его руки. Он отступил. Его губы вытянулись в линию. — Я слышал, вы говорили о собственности на виноградник. Вы не продаете его? У нас аренда на эту землю. — У нас? — Джессика бросила на него уничтожающий взгляд, надеясь причинить ему боль. — Если ты имеешь в виду Каванетти, то да, у них есть эта аренда, но она истекает на Рождество. — И ты предполагаешь не продлять аренду, а продать землю? — Моему отцу нужны деньги, чтобы написать новую пьесу. — Вздор, Джессика! Изабелла знает о ваших планах? — Нет. — Не продавай Грегу, Джессика. Отдай предпочтение мне, не продавай ему. — Послушай, Коул. Я ничего не должна тебе! — Она повернулась, чтобы выйти, но он поймал ее за руку. — Джесс? — Он сжал ее руку достаточно сильно, не причиняя ей боли, но так, чтобы она не вырвалась. Джессика глядела на него, в ней закипал гнев. — Дай мне пройти! Коул тут же отпустил ее. — Только не продавай. Обещай мне, Джесс. Ты не можешь отдать виноградник. — Я все решаю сама, Коул. Я взрослая женщина, как ты мог заметить. Его глаза, полные гнева и чего-то, что она могла определить как страсть, блуждали по ее лицу. Ноги Джессики подкосились. Коул оставил ее стоящей в холле и пошел к выходу, дверь за ним захлопнулась. Джессика неподвижно осталась стоять в прихожей. Неожиданно она почувствовала огромную усталость...
муж. Он сжал челюсти. — Джованна просила передать вам вот это, милорд, и сказать, что ваши люди будут здесь завтра утром. Коул взял запечатанный конверт. Старуха снова взглянула на него и сразу же опустила голову вниз. — За кого она вышла? — спросил Коул, стараясь сдержать голос. — За графа Рондольфо ди Бриндизи. — Младшего? — Старшего, милорд. Коул вздрогнул. Он предчувствовал это. Она вышла за старого, толстого, грубого старика. Он знал графа Рондольфо. Его сердце зашлось, когда он представил, как старый распутник обнимает нежную Джованну. Но он ничего не мог поделать. Джованна вышла за него. Это смерть. Коул обернулся и опять поймал странный взгляд старухи. Ее поведение вместе с его бессилием вернуть Джованну взорвало его. — Что ты так смотришь на меня, старуха?! — Простите, милорд! — Она заикалась, теребя свои юбки. — Я не хотела... — Что со мной? Что за зрелище перед тобой? — Ваше лицо, милорд. — Что с моим лицом? — Оно... — Старуха не могла подобрать слов и смущенно смотрела на него, — оно такое... — Ну что?.. Говори яснее, женщина! — Ужасно! — выговорила старуха и метнулась к двери. Словно пораженный громом, Коул смотрел, как она убегает. Старуха считает его ужасным? Но он всегда был достаточно привлекательным и никогда особенно не интересовался своей внешностью. Он ни разу не видел своего лица с тех пор, как был ранен. Джованна следила за ним и ни разу не разрешила побриться. Что же могла увидеть на его лице старуха? Пальцы сказали Коулу все. Его кожа была в грубых ранах и оспинах, особенно под левым глазом. Одна бровь и волосы на левой части головы отсутствовали. Коул осмотрелся, внезапно ощутив острое желание увидеть свое лицо. Зеркала не было, но отчаяние Коула подсказало ему решение. Он схватил кувшин с вином, вынул из него деревянную пробку и налил красную жидкость в тазик на столе. Коул чувствовал дурноту, пока с нетерпением ждал, чтобы круги на вине успокоились. Затем он взглянул в тазик и все понял... Он был уродом.
седаноколо дома и удивилась, кто бы это мог приехать к Каванетти. Мария встретила ее в дверях и провела во вновь оклеенную гостиную. Френк встал, когда Джессика вошла. На нем были вельветовые брюки и серый шерстяной свитер. Он был похож на плохую копию своего старшего брата и не произвел на Джессику впечатления. Изабелла сидела около кофейного столика, в обрамлении окна, находившимся позади нее. В своем темно-синем платье она выглядела царственно. Двое мужчин, стоявшие у камина, были одеты в дорогие черные костюмы и выглядели, как головорезы. Вероятно, черный
седанпринадлежал им. Джессике было интересно, кто они такие, но прежде, чем она успела спросить, вошла Мария с подносом, на котором были кофе и бисквиты. Мария избегала смотреть на Джессику, пока та садилась слева от столика. Она положила папку на стол рядом с подносом. — Как ваши гости? — спросила Изабелла, наливая кофе. — Вы имеете в виду Коула? Ему жаль, что он не может видеть отца. — Я слышал, что старина Ник избил репортера позавчера. — Френк взял чашку с кофе. — Я бы не сказала, что избил... — Он мог найти лучшее применение для своего темперамента. Иначе у него будут неприятности. — Френк отхлебнул кофе и угрюмо посмотрел на Джессику. — Они уже есть, — вставила Изабелла многозначительно. — Но Коула повсюду преследуют репортеры. Это невыносимо, — возразила Джессика. — Это цена, которую он платит за известность. — Френк взял бисквит. — Если он не способен сдерживаться, ему надо поменять профессию. — Френк, ты же был в Фоле Вайнери. Ты видел, как они обращались с ним. Ты бы не сошел с ума, если бы тебе надоедали подобным образом? — Я бы потерпел за такие деньги. Господи, это же преступно, как он вел себя в последние дни. Мне нужны годы, чтобы заработать так много. — Нет, если ты будешь правильно играть, Френк. — И помни, твоя карьера будет намного длиннее, чем у Ника. Слава Ника уже на исходе, — продолжала Изабелла. — Он уже в конце своей карьеры. И, насколько я его знаю, он уже растратил свое будущее. Он думает, что отец даст ему что-нибудь после стольких лет. — Да и мы не позволим ему что-то получить. Так ведь, мама? — Несомненно. Джессика поерзала на стуле. Разве они не знают, зачем она пришла? Вместо того чтобы говорить об аренде, они злорадствуют. — Что касается аренды, миссис Каванетти. Я собираюсь продать виноградник за хорошую цену. Вы, несомненно, имеете преимущественное право на покупку. — Сколько вы хотите? — спросил Френк. — Два миллиона. Чашка с кофе в руках у Изабеллы застыла: — Два миллиона? — Грег Кесслер сказал, что это меньше, чем можно запросить, но я прошу минимальную цену, поскольку мы так давно знакомы. — Два миллиона это больше, чем я ожидала, — ответила Изабелла. — Я должна обговорить это с компаньоном. Он как раз вышел в холл. Джессика взглянула в ту сторону. — А что хочет Кесслер? — спросил Френк. — Я знаю, что он хотел бы наложить руки на эту землю. — Его цена будет намного выше, — холодно ответила Джессика. В это время кто-то зашумел в холле, громкий стук нарушил тишину в доме. Изабелла вскочила: — Что происходит? Головорезы в дорогих костюмах пришли в волнение, Френк поставил свой кофе и встал. До них долетели звуки борьбы, затем в гостиную спиной влетел мужчина, преследуемый двумя головорезами. — Мистер Винченцо! — воскликнула Изабелла в ужасе. Мистер Винченцо старался подняться на ноги в то время, как высокий человек в черной рясе влетел в гостиную и схватил его за лацканы. — Вон? — прогремел знакомый голос. Джессика поднялась со стула. Она узнала голос Коула. — Вон из этого дома, ведьмино отродье? — Он оттолкнул Винченцо. Винченцо попятился назад, держась за нос, из которого текла кровь. — Что это значит? — подошла к Коулу Изабелла. — Как вы посмели ударить мистера Винченцо? — Ник, это ты? — спросил Френк, всматриваясь в лицо под капюшоном. — Ник? — воскликнула Изабелла. — Винченцо! — Коул сорвал капюшон. Его глаза сверкали, лицо было красным от гнева. — Отец говорил тебе и всем остальным членам корпорации, чтобы ноги твоей не было в этом доме. Он убьет тебя! Раз он не может этого сделать, я его заменю. — Кто вы талой, черт побери? — Винченцо вытирал свой нос. — Восс, это Коул Николе! — узнал его более высокий из головорезов. — Коул Николе из
Сент-Луис-буллз. — Я сын Майкла Каванетти. Я присутствовал здесь в последний раз, когда вы предлагали помочь нашему винному заводу. Отец сказал нет, а теперь я говорю нет. — Ты не имеешь права! — прошипел Френк. — Не имеешь законного права! — И ты тоже, — возразил Коул, — не имеешь, пока отец жив. Он хозяин дома и президент компании. Он скорее даст отрезать себе руку, чем вступит в сделку с корпорацией. — Он повернулся к мачехе: — И ты знаешь это, Изабелла. Изабелла стояла прямо и смотрела на Коула: — Френк, вызови полицию. — Да, Френк, вызови полицию, — вставил Коул. — А я позвоню моим друзьям из
Сиэтл-таймеи расскажу им, что вы затеваете. Посмотрим тогда. Изабелла Каванетти приглашает мафию на северо-запад! Хорошая карьера ожидает Френка, Изабелла. Дадим имени Каванетти немного паблисити. Изабелла стала белой, как мраморная статуя: — Ты не посмеешь! — Испытай меня, Изабелла. Винченцо вернул окровавленный платок своему высокому напарнику, который засунул его в нагрудный карман. — Мы не хотим никаких неприятностей, миссис Каванетти. — Он подтянул свой галстук. — Может быть, вы снова поговорите с вашим мужем. И освободитесь от этого гунна. — Он показал головой на Коула. — Тогда и поговорим. — Нет, не поговорите! — заявил Коул. — Вон? Сейчас же! — Он шагнул к Винченцо. Тот какое-то время колебался, но затем повернулся и вышел из комнаты, приказав жестом своему напарнику следовать за ним. — Мистер Винченцо, подождите? — позвала Изабелла. Коул схватил ее за руку: — Сейчас же успокойся. Изабелла. У тебя ничего не выйдет. Джессика слышала, как хлопнула входная дверь и кто-то начал аплодировать. Все обернулись на звуки. Это была Шон, она прислонилась к косяку и улыбалась, продолжая хлопать в ладоши. — Прекрасно, Коул! — воскликнула она и подняла большой палец. Джессика стояла на балконе бунгало, глядя на гостевой дом. Гнилые перила были умело починены, на них можно было опираться без опаски. Больше всего ей хотелось поговорить с Коулом, сказать ему, что все понимает и будет на его стороне. Джессика сжала руки в кулаки, вспомнив, какой скандал разгорелся между Каванетти, когда мистер Винченцо покинул дом. Изабелла взъярилась на Коула. Джессика еще никогда не видела ее такой. Даже Френк, который редко показывал зубы, дал выход своей злобе на Коула. Поведение Каванетти смутило ее, обеспокоенная тем, что ей приходится быть свидетелем такого скандала, она не могла уйти, не прервав их. Джессика попыталась всех успокоить, но Изабелла только отмахнулась от нее. В конце концов, Коул выскочил из дома и, продолжая кричать, вскочил в машину. Он поздно вернулся домой. Джессика узнала об этом, увидев, как зажегся свет в его комнате. Она смотрела на освещенный прямоугольник, и ее сердце начало сильно биться. Что она может сделать? Если она не продаст землю, то отец останется без средств. Тут было не до сентиментальностей. Джессика тяжело вздохнула. Она должна перестать беспокоиться о Коуле и заняться своим телескопом. Едва Джессика собралась это сделать, как заметила темную фигуру, стоящую в тени. — Брат Козимо! Он прошел вперед: — Добрый вечер, мисс Ворд. — Давно вы здесь стоите? — Несколько мгновений. — Он высвободил руки из рукавов. — Достаточно для того, чтобы увидеть, что вы взволнованы. Джессика откинула назад волосы. Она не собиралась ни с кем обсуждать свои неприятности, особенно с Козимо Каванетти. — Глядите, — сказала Джессика, показав рукой на перила: — Их починили. — Я беспокоился, что кто-нибудь может упасть. — Вы хотите сказать, что это вы их починили? — Да, работа была нетрудной. — Тогда спасибо, брат Козимо. А я собралась нанять плотника. — Теперь этого не нужно делать, мисс Ворд. — Как я могу отблагодарить вас? — Называйте меня Козимо. — Хорошо. — Она нервно пожала плечами. Что может быть страшного, если она подружится с ним? Он не казался опасным: — А вы должны звать меня Джессика. — Хорошо. — Она услышала легкую иронию в его голосе. — Пойдем со мной, Джессика. Я хочу поговорить с тобой там, где не очень холодно. Монах повернулся и вошел в темную дверь. Джессика посмотрела в его сторону, удивляясь, что повинуется такой просьбе. Но она в долгу перед Козимо и наконец сможет уделить ему немного времени и внимания. Она прошла в кабинет. Он жестом пригласил ее сесть. Огонь потрескивал за каминной решеткой, бросая отблески на темную одежду монаха, но ни отблеска не падало на его лицо. Джессика села. — Это ты развел огонь? — спросила она, протягивая свои озябшие ноги к огню. — Я взял на себя такую смелость. — Очень приятно. Джессика услышала звон стекла, когда откидывалась на подушки. Козимо появился сбоку с двумя стаканами вина рубинового цвета и протянул один ей. Его манеры были полны покоя и благородства, так что она не осмелилась сказать ему, что не пьет. — Благодарю, — проговорила она. Козимо кивнул и сел на стул рядом с ней так, чтобы отблески огня достигали лишь его груди. Монах поднял свой стакан, который оказался в тени капюшона. Джессика смотрела на него и ждала, когда тот заговорит. — Это превосходное каберне
совиньон, — объяснил он. — Славное санкт-бенедиктинское вино, ему очень много лет. Джессика посмотрела на прекрасную жидкость в стакане. Она увидела оттенки малины и янтаря. И вправду — превосходное вино. — Ты не попробуешь каберне? — Я не пью спиртного. — Почему? — Я всегда думала, — она любовалась вином, — что пить необязательно. — А, — ей снова почудилась ирония в его голосе. — Ты когда- нибудь слышала, что сказал Платон о вине? — Нет. — Он назвал его великим подарком человеку. Джессика вопросительно посмотрела на вино. — Даже Платон не убедил тебя? — усмехнулся Козимо. — Может, тебе привести его целебные рецепты? — Какие целебные? — Вино содержит витамины, минералы и специальное свойство, уменьшающее полноту. Красное вино, как это каберне, содержит дубильную кислоту и другие кислоты, убивающие бактерии. Хорошее вино известно как лекарство от тифа. — Ты тянешь меня за ногу, — улыбнулась Джессика. — Тяну за ногу? — Шутка. — Поверь, Джессика, не тяну. Нет причин бояться вина. Она тряхнула головой: — Я видела, что люди творят, когда напьются, я не хочу стать такой же. — Умеренность — ключ к мудрости в жизни, Джессика. Один стакан каберне не сделает тебя дурочкой, поверь мне. Она снова посмотрела на вино. Джессика могла обонять сладкий аромат малины, исходящий из стакана. Козимо снова усмехнулся: — Или ты боишься, что вино развяжет твой язык? Джессика вскинула голову. Или она более восприимчива, чем большинство людей, или более откровенна, чем предполагала. Она пристально посмотрела на Козимо, желая проникнуть в неясные тени его лица и увидеть, какое выражение сопровождает этот богатый голос. — Если у тебя есть что-то, что ты не хочешь разглашать, — продолжал Козимо, — то лучшей компании, чем священник, тебе не найти. — Ты не священник, сам сказал. Джессика подняла стакан. Никто не назовет ее трусихой. И она покажет Козимо, что на дне ее стакана не будет никаких признаний. Она выпила. Вино легко пролилось в нее, сладкое и удивительно свежее, терпкое, но не крепкое. Джессика была поражена медовой сладостью каберне. Она всегда считала, что вино должно быть крепким и кислым. Козимо откровенно рассмеялся над ее удивлением: — Тебе понравилось? — Да, — ответила она ему улыбкой и покрутила стакан между пальцами. — Совершенно не то, что я думала. — Она снова отпила, потом еще. Монах кивнул и наполнил ее и свой стаканы. Видя, как он берет графин, Джессика испытала приятное чувство. Это было ощущение тепла, отличное от тепла, которое дает огонь. Она расслабилась и взяла стакан, который Козимо подал ей. — Это последнее вино, которое я сделал в Санкт-Бенедикте, — начал Козимо, садясь. — И я должен был разрушить оборудование на винном заводе, поскольку его репутация может быть подорвана. — Это ты все переломал там? — То, что я там обнаружил, не заслуживает марки завода. — Ты это должен делать как защитник? Разрушать чужую собственность? — Когда необходимо. Меня здесь не было. И в мое отсутствие на заводе произошли ужасные изменения, изменения, ведущие к гибели. — Почему же тебя не было, если ты защитник? — Я не имею возможности выбирать. Но теперь я вернулся. И я сделаю все, чтобы исправить вред, нанесенный управлением Изабеллы Каванетти. Джессика рассматривала его капюшон, когда он пил вино: — Козимо, почему только я могу тебя видеть? Он поднялся, складки его мантии упали на пол. Монах стоял лицом к огню. Все, что Джессика могла видеть, это широкая спина монаха, скрытая рясой. — Да, почему ты меня видишь, Джессика? Этот вопрос я часто задаю себе. — Он обернулся. — Но должен признаться, я рад, что ты можешь меня видеть. Это дает мне удовольствие говорить с тобой. — Мне тоже нравится говорить с тобой. — Слова слетели с языка раньше, чем она могла остановить их. Вообще-то она не любила говорить с людьми. Праздные разговоры раздражали ее. Она заглянула ему под капюшон: — Но я хотела бы видеть твое лицо. — Придет день и увидишь. Но теперь я должен скрывать лицо. — Почему? — Нет большой необходимости видеть его, если ты видишь мое сердце. — Твое сердце? — Важнее знать, что я не причиню тебе вреда. Что мы нуждаемся в беседе друг с другом. Ты здесь ради меня, Джессика — только ты можешь видеть и слышать меня. А я здесь для тебя. И уверяю, ты можешь доверять мне настолько, чтобы открыть свое сердце. — В моем сердце ничего нет, Козимо. Это-то меня и тревожит. — Ах, я верю, что в твоем сердце есть что-то очень большое. Может, ты этого не видишь, поэтому и убеждена, что ничего нет. Однажды пережив любовь, я знаю ее симптомы, — сказал он мягко. — Какие симптомы? — Твои симптомы. В твоем сердце полно любви к мужчине, но ты пока держишь это внутри себя. Что хорошего для тебя, если ты оставишь ее в себе? — Любовь — не очень веселая вещь, когда ее чувствует только один человек. — Откуда ты знаешь, что только один? — Знаю! — Джессика вскочила на ноги, уже столько лет она вынуждена была подавлять свои чувства. — Я люблю Коула, а он ничего не хочет знать обо мне. Однажды я даже чуть не предложила ему себя, а он только посмеялся. Это ужасно и оскорбительно. — Он действительно смеялся? — Ну... — Джессика смотрела на огонь. — Во всяком случае, улыбался. И тогда я узнала, что он не хочет меня. Мне было так стыдно. — Возможно, он не хотел тебя в тех обстоятельствах. Джессика задумалась над этим, потом тихо склонила голову. — Нет, не думаю. Он никогда не хотел меня. А теперь у него кто-то есть. И это лучше, что я не показываю ему своих чувств. — Это печально. Это делает печальный и меня, Джессика. — Почему? — Потому что любовь — драгоценна. Очень многие никогда не знали любви. Чувствовать ее и отказаться от нее — это очень печально. — Козимо поднялся, и Джессика поняла, что он приближается к ней. — Любовь гораздо выше гордости, Джессика. Иногда она важнее чести. Это я узнал из своей жизни. Джессика повесила голову, но не отошла от него. Его голос и близость почему- то были очень приятны ей. Она сжала губы, стараясь не заплакать. Джессика почувствовала его руки на своих плечах. Он нежно сжал их. — Закрой глаза, Джессика, закрой. Прислушайся к звукам моего голоса. Почувствуй мои руки. Не думай о том, кто ты, кто я. Только слушай мой голос. Она повиновалась. Его голос был глубоким, руки теплыми. Она плыла по волнам покоя, управляемая его голосом. Может, это вино сделало ее такой? Или этот колдун подчинил ее своим чарам. — Вспомни, Джессика. Расскажи мне, что ты помнишь. Она вспоминала. Этот мужчина был незнаком для ее глаз, но не для сердца, она знала это точно. Джессика чувствовала сильное желание опять погрузиться в него, почувствовать его губы на своей коже, ощутить его в своей груди. Это чувство ужаснуло ее. Как мог монах из двенадцатого века знать ее? Как она могла знать его? Он загипнотизировал ее. Вот в чем дело. — Нет! — вскрикнула она и вырвалась из его рук. — В чем дело? — спросил он. Джессика, сконфуженная и испуганная тем, что настоящее куда-то ушло, почувствовала, что стоит над пропастью времени, в опасной близости от края. Чувства бурлили, ее ошеломило вино. Все, что она могла видеть, была чернота его одежды. Или это был испуг от черного прошлого, которое она видела? Она заморгала и возвратилась назад. — Джессика. — Он поддержал ее, чтобы та не упала, — Не трогай меня! — Она отшатнулась от него. — Оставь меня одну! — Ах, Джессика! — Его голос ослаб и наполнился тоской. Ее это не тронуло. Она выбежала из кабинета, поставила стакан на стол в холле и выскочила из бунгало. Ноги несли ее, как будто от этого зависела ее жизнь. Она бросилась к гостевому дому. Только один человек мог спасти ее.
Волшебника из страны Оз. — Вы говорили, что видели недавно монаха. — Да. — Джессика старалась не напрягаться. — В прошлую пятницу, я думаю, — Было еще что-нибудь примечательное, мисс Ворд? Джессика удивилась, почему они интересуются Козимо. Он напугал ее прошлой ночью, но не настолько, чтобы ставить в известность полицию. Джессика вообще никого не беспокоила, кроме того, она обязана монаху жизнью. — В чем дело? — спросила Джессика. — Только отвечайте на вопросы, мисс Ворд. Она заставила себя не отводить от него взгляда: — Больше я никого не видела с тех пор. Я предполагаю, что он был просто мародером. Детектив Тернер записал что-то в блокнот. Джессика смотрела, как он пишет своими негнущимися пальцами, она подумала, что детектив записывает подробности ее поведения. Он снова покосился на нее: — Видели ли вы монаха на дорожном знаке, и затем здесь, в доме? — Да. — Следователи не нашли ничего подозрительного, обследовав местность по вашей просьбе. — Нет, не нашли. — Не возражаете, если я осмотрю все вокруг? — Нет, конечно. Но почему такой неожиданный интерес? — Здесь был убийца, возможно, это убежавший преступник. — Детектив Тернер поднялся и осмотрел комнату, как будто должен был обнаружить здесь что-либо подозрительное. Потом он взглянул на нее. — Там в парке. Нашли одну несчастную любительницу бега трусцой, задушенную ее собственной кожаной лентой от шляпы. — О, нет! — Лентой от шляпы, — отчеканил детектив. — Крайне странное орудие убийства. — Этот убежавший преступник... — Джессика довела детектива до дверей. — Его уже поймали? — Нет. Роджерс до сих пор на свободе. Вероятно, где-нибудь поблизости от здешнего болота. Это мое предположение. Френк сильно ударил по мячу, который перелетел через весь корт. Все утро он отрабатывал подачу, даже тогда, когда пошел легкий дождичек. Пальцы его онемели, а большой замерз, но он решил оставаться вне дома, пока хватит терпения отрабатывать элементы игры. Изабелла все еще бушевала, и Френк хотел избежать встречи с ней. Боковым зрением он увидел, что кто-то приближается. Френк отбил очередной мяч и сделал гримасу в надежде, что этот кто-то пройдет мимо. Несколько дней ему не хотелось ни с кем разговаривать. Но Коул остановился и терпеливо стал наблюдать за подачами, пока Френк не понял, что брат не собирается уходить. Вздохнув, Френк выключил подающую машину и встал посредине корта с ракеткой в правой руке. — Чего ты хочешь? — спросил он. — Я хочу поговорить с тобой. — Коул подошел к нему легкой походкой. — Да? И о чем? — О заводе, — Слушай, Ник, здесь не о чем говорить. Наш завод — это не твое дело. Сколько мама и я можем повторять тебе это? Коул взглянул на особняк. Френк увидел, как он скрипнул зубами. Он сильнее сжал ракетку, боясь вспышки темперамента Коула и того, что он мог сделать, если обозлится. Френк смотрел на профиль брата, но быстро перевел взгляд, когда Коул снова обратился к нему. — Френк, забудь на минуту Изабеллу. Забудь свои чувства ко мне. Подумай об отце. — Подумать об отце? — Френк снял со лба повязку. — А почему ты интересуешься им? А это не ты сказал ему, что отказываешься от завода? — Я не говорил, что отказываюсь. Я говорил, что хочу увидеть мир прежде, чем взяться за завод. — Это не то, о чем я слышал. — Френк. — Коул посмотрел на него. — Разве с тобой не было, что ты не говорил того, о чем рассказывают другие? — Ну и что это значит? — Я говорю, что твоя мать рассказала тебе лишь, что она хотела, чтобы ты услышал. Френк почувствовал, как покраснели кончики его ушей. Он повернулся спиной, отказываясь слушать дальнейшие оскорбления, но Коул продолжал: — Изабелла готова распрощаться с заводом. Ты это знаешь, как и я. Бедный отец, возможно, знает об этом, но не может ничего поделать. Если не будет нашего винного завода, отец умрет, это так же точно, как и то, что я стою здесь. Глядя на зеленую поверхность корта, Френк внимательно слушал. Он знал, что Коул прав, но не хотел с этим соглашаться. — Завод — это жизнь отца, его сердце. Если Изабелла продаст его или отдаст контроль за ним шайке воров, отец умрет, Френк. Ты хочешь взять на себя ответственность за это? Френк хотел уйти, как будто он таким образом мог отделаться от Коула, но Коул пошел за ним. — Я достаточно сделал, чтобы отправить старика в преждевременную могилу, — продолжал он. — Поэтому я даю тебе возможность купить виноградник у Вордов. — Какую возможность? — Я одолжу тебе денег, ничего за это не требуя. Я буду тайным партнером. Изабелла не должна об этом знать. Никто не должен знать, кроме нас. Френк воззрился на брата. Значит, великий футболист не растратил все деньги. У него есть два миллиона, чтобы вложить в собственность. Подождем, что скажет мама, услышав об этом. — Что скажешь, Френк? Френк выпрямился и посмотрел Коулу в глаза: — Катись-ка ты, Коул. Ты думаешь, что можешь купить имя Каванетти таким способом? — Френк фыркнул. — Это не так легко, мистер великий футболист. — Френк, ты делаешь большую ошибку. — Слушай, Ник, кто из нас все бросил? Ты! А кто остался? Я! Остался, потому что был хорошим сыном для матери и отца. Может быть, я и не хотел этого, но я остался. Потому что, — он указал ракеткой на свою грудь, — я хотел этого. — Не обманывай себя, Френк. Ты никогда на самом деле не был здесь. Ты был в частной школе, получая свое элитарное образование. Ты понятия не имеешь о винограднике. — Да, но я не выбрал футбольную карьеру взамен завода. Ты знаешь, что ты сделал отцу, все бросив? Ты сделал его стариком. Он никогда уже не будет прежним. — Ему будет еще хуже, если винный завод уйдет из его рук. Френк смотрел на брата с презрением. Он скорее умрет, чем примет милостыню от него. Френк дошел до края корта. — И держись подальше от моей жены? — крикнул он вдогонку Коулу. Джессика оделась, чтобы идти к Каванетти встречать Рождество, Роберт не проявлял к этому интереса, он избегал Джессику, вероятно потому, что ему было стыдно. Джессика надела ту же тунику, в которой она была в Фоле Вайнери, однако на этот раз она соединила ее с черной юбкой и короткими черными сапожками, чтобы выглядеть более женственно. Она начесала волосы и распустила их черное облако над плечами. В таком виде она и вышла из бунгало. На перилах веранды сидел Коул. Он поднялся, когда та вышла: — Привет. — Привет. — Джессика подавила в себе вспышку радости, пока он рассматривал ее от сапожек до прически. Что он здесь делает? Коул ничего не говорил, но по глазам было видно, что одобряет ее костюм. — Идешь к Каванетти? — Да. — Она положила ключ в сумочку. — А ты не идешь? — Дьявол, нет, конечно. Изабелла вызовет полицию. Джессика грустно улыбалась, пока они сходили по ступеням. — Не возражаешь, если я провожу тебя? — спросил Коул. — Я слышал об убийце в парке, я не думаю, что тебе следует выходить одной. Джессика посмотрела на него с удивлением, тронутая заботой о ее безопасности: — Я ценю это, Коул. Спасибо. — Ты выглядишь грандиозно, Джессика. — Благодарю. — Она бросила на него взгляд. Почему она не может когда- нибудь сказать ему то же самое? Что случится, если она начнет говорить правду, говорить, что она на самом деле чувствует? Неожиданно Джессике захотелось, чтобы Коул тоже пришел на Рождество, где бы она могла танцевать с ним. Джессика потупилась, зная, что такие мысли вогнали ее в краску. — Что касается прошлой ночи, Джесс. Тебе все еще плохо? — Нет. — Она пожала плечами. — Я не обвиняю тебя за то, что смеялся надо мной. Я выглядела сумасшедшей. — Я не смеялся, Джесс. — Ну хорошо. — Она снова пожала плечами. — Даже если и так. Я должна была посмотреть на это твоими глазами. Коул неожиданно остановился посреди дороги, Джессика оглянулась на него, удивленная гневом на его лице. — Ты слишком много на себя берешь. — Что ты имеешь в виду? — Я никогда не смеялся над тобой. Может быть, с тобой, но никогда над тобой. Это большая разница. — Это все игра слов, Коул. — Она повернулась, чтобы уйти, вспоминая, как он улыбался тогда, давно... — Будь я проклят, Джессика, мы должны быть друзьями. А ты опять уходишь в оборону. Что с тобой случилось? — Не знаю, о чем ты говоришь. — Она попыталась вырвать свою руку, но Коул держал ее крепко и притянул Джессику еще ближе к себе. — Разве мы больше не друзья, Джессика? — Это было очень давно. — Что могло сделать время? Джессика посмотрела на него. Время действительно ничего не сделало. Ее воспоминания о Коуле были кристально ясными, как будто он никогда не уезжал, но его отказ тогда все еще жег ее. — Знаешь ли ты, как трудно иметь друзей, когда играешь в футбол? Дьявол, ты первая женщина, встреченная мною за долгие годы, которая не влюблена в мой образ футбольной звезды. Ты даже не знала, что я играю. А это много значит для меня. С тобой я снова становлюсь просто стариной Коулом. — Он положил ей руки на плечи: — Ты совсем не такая, как все остальные, Джесс. Ты целомудренна и горда. Ты не знаешь, какая это редкость. — Я не целомудренна! — Джессика попыталась освободиться из его рук. Коул улыбнулся, как будто ее вспышка подтверждала только что сказанное им. Он сжал ее руки: — Джесс, мне нужен друг, которому я могу доверять. У меня никого нет. Нет и семьи. Ничего. Люди думают, что у меня все есть — машины, деньги, известность, но все эти вещи ничего мне, черт возьми, не дают. Коул взглянул на Джессику, и та расслабила руки, замолчала, так что он мог продолжать говорить. — Я годами чувствовал эту суету, эту неудовлетворенность. Я вернулся, и мне стали ясны мои проблемы. Я итальянец. Семья много значит для меня. И неважно, сколько автографов дал Коул Николе, глубоко в сердце я остался Николо Каванетти. У меня нигде нет другой семьи, Джессика. И ты близка мне, как никто другой. Джессика сосредоточилась, пока он говорил, боясь, что, если она ответит, ее совсем слабый самоконтроль исчезнет. — Ты единственная, кто был в моем прошлом, — продолжал он. — Не знаю почему, но это важно для меня теперь. Его слова затронули что-то очень потаенное в ней. Джессика чувствовала то же самое. У нее тоже никого не было, кроме вечно пьяного отца. И только воспоминания о времени, проведенном в семье Каванетти, заслуживали внимания. — Я знаю, у тебя была своя жизнь, Джесс, были вещи, которые ты должна была сделать. Но разве не можем мы, будучи вместе, оставаться друзьями, вместо моих жалоб и твоего раздражения? Ведь сегодня Рождество. — Конечно. Мы можем быть друзьями, Коул. — Голос, который Джессика старалась успокоить, звучал холоднее, чем ей казалось. — Если это то, чего ты хочешь. — Хорошо. И я думаю, друзьям не возбраняется крепко обняться сейчас и потом тоже. Да? Коул, улыбаясь, притянул ее к себе. Его щека прижалась к ее, его дыхание было теплым, Джессика Ощущала его на своем горле, когда Коул держал ее за талию. Джессика таяла. Его объятия превращали ее в сахар, а он был горячей водой, растворяющей и поглощающей ее. Она уперлась ему в грудь, отталкивая от своих губ. Он хотел дружбы, воспоминаний, теплых чувств и заботы. Семья. Если он не хотел быть любовником, она не даст ему шанса, предложив себя, и тем самым испортить отношения еще раз. — Джесс. — Коул вздохнул. Он прижался лицом к ее волосам, его руки сжимали ее, это объятие было больше, чем дружеское. Джессика закрыла глаза, получая удовольствие от того, как он гладил губами ее кожу около уха. Она покрылась гусиной кожей, но продолжала упираться в хрустящую материю его куртки, борясь с желанием отказаться от мысли освободиться из его объятий и подставить ему свои губы. Руки Коула погрузились в ее волосы, разрушая прическу, отклоняя ее голову назад. Джессика приоткрыла глаза, чтобы взглянуть на него. Она чувствовала, как жар любви излучается из ее глаз, и не могла ничего с этим поделать. Коул взглянул на нее, его черные глаза сверкали огнем и удивлением. Его рот был так близко от ее, что Джессика чувствовала физическую боль, подавляя в себе желание поцеловать его. Неожиданно, все испортив, им просигналил автомобиль. Джессика отскочила, сообразив, что они стояли посреди дороги, освещенные фарами. — Убирайтесь с дороги! — закричал мужчина из окна машины. — Идиоты! — Он повернул к дому Каванетти, отравив фантазии Джессики клубами отработанного бензина и обрызгав из лужи. — Негодяй! Он испачкал тебя? — Нет! — Ее голос дрожал, колени подгибались. Коул усмехнулся, беря ее за локоть: — Я и не знал, что мы стоим на дороге. — Я тоже. — Она рассмеялась. — Я просто забылась. Они пошли по направлению к особняку. Коул остановился в футе от мраморной лестницы, где их затолкали прибывающие гости. — Джесс, ты можешь пройти в комнату отца около одиннадцати часов? — Зачем? — Я попытаюсь проникнуть туда и вытащить Майкла оттуда. — Что? — Я позвонил его терапевту по поводу транквилизаторов. Я рассказал ему о наших подозрениях с наркотиками. Доктор осмотрел отца, но Изабелла очаровала его. — Коул смотрел на особняк. — Единственное, что я могу сделать, — это вытащить оттуда отца. — Ты имеешь в виду похищение? — Черт, ну да!
Разбойнике, — добавил Коул. Джессика была приятно удивлена, что Коул знал содержание ее любимых поэм. Она когда-то декламировала ему и считала, что он не слушал ее тогда. Коул посмотрел на Джессику. А она не могла отвести взгляда от лица Коула, Что-то странное было в его глазах, как будто он смотрел мимо и одновременно внутрь ее. — Так ты помнишь эту глупую поэму, — сказала Джессика, стараясь избавиться от чар. — Конечно. — Он прищурился. — Я многое помню, Джессика. Ты удивлена? Джессика хотела переменить тему разговора. — Значит, ты хочешь судом добиться опеки над отцом? — Да, черт их побери! — Он подошел к графину с мерлотом: — Еще немного? — Пожалуй. — Она подставила свой бокал и выпила, чувствуя струи тепла, проникающие в грудь. Мерлот ей нравился больше каберне
совиньона, которое давал Козимо. — Коул, что касается моего отца... Он уже давно в депрессии. Из-за моей матери, я полагаю. Но, в любом случае, он пьет слишком... — Джесс. — Коул поднял бокал и прервал ее. — У меня тост. Она удивилась, но тоже подняла бокал, благодарная, что Коул прервал ее неудачную попытку объяснения. Он чокнулся с ней. — За дружбу, — произнес он. Она покраснела и отвела свой бокал, но Коул предвидел ее реакцию и поэтому соединил их руки на манер брудершафта. — Пей! — скомандовал он, поднося свой бокал к ее губам. — Она изумленно смотрела на него. — Пей, Джессика. — Коул приставил край бокала к ее губам и смотрел, как кроваво-красное вино лилось в ее рот. Джессика выпила и зачарованно наблюдала, как Коул допил вино из ее бокала. На мгновение их руки оставались переплетенными, они не отрывали взгляда друг от друга, пока не поняли, как странно все это выглядит. После этого Коул наклонился и прикоснулся к ее губам. Рот у него был теплым и нежным, как будто он просил разрешения ее поцеловать, это был момент, о котором она мечтала все прошедшие годы. А что будет, если Коулу не понравится, как она целуется? Или, хуже того, что будет, если надежды Коула не оправдаются? Ослабев от нерешительности, Джессика отвела свой рот. — Не надо больше дружбы, да? — прошептал Коул. — Друзья заслуживают большего. — Что ты имеешь в виду? — выдохнула она. — Твой отец — алкоголик, не правда ли? Она отступила, понимая, что ей больше не удастся избежать правды. — Да. — Но это недостаточное объяснение, — продолжал Коул. — Давно у него это? — Многие годы... — И ты все скрываешь? — А что еще я могла? Никто не мог мне помочь. — А почему ты не сказала мне, Джесс? Я же твой друг. — Друг? Ты думаешь, что ты мой друг? — Она отошла от него. — Да, черт возьми! — Люди должны быть вместе многие годы, если они друзья. — Что это может значить? Джессика отвернулась от него, полная гнева и смущения, налетевших на нее, как ветер. — Джесс, что это может значить? — Ты... говоришь о дружбе, — выпалила она. — А что ты знаешь о времени, когда я... — Она прервала себя, потому что не могла сказать ему о годах, когда он был светочем для нее. — Когда я... — Что ты? — О, забудь это! — Она отвернулась. Вино заставило ее сказать больше, чем она хотела. Проклятый Николо Каванетти и этот мерлот 1977 года. Она сжала губы и уставилась в пол. — Джесс, приоткроешься ли ты хоть немного? Ты временами похожа на сфинкса. — Ты не можешь врываться в чужую жизнь и ждать, что люди тут же начнут играть в твою игру, Коул. Теперь ясно? — Понятно. — Ты хотел играть, давать пасы и выигрывать. Ты думал, что можешь победить и уехать в другой город, а все твои болельщики, затаив дыхание, будут ждать, чтобы поклониться тебе, когда ты вернешься. Коул смотрел на нее молча. Затем прищурил глаза: — Ты чем-то очень раздражена, Джесс? — Да! А ты так погружен в себя и свои проблемы, что не можешь этого понять. — Начинается игра в отгадки? — Я думала, что тебе эта игра нравится. Я думала, тебе нравятся детективы! — Я не очень прилежный читатель. Это больше волнует женщин. Они думают, что мужчины способны читать о невероятных извивах мысли. — Это не невероятные извивы. Каждый, обладающий хоть каплей чувства, должен бы понять, что меня беспокоит. А ты даже не знаешь, что это значит — понять женщину. — Очевидно. — Он поставил свой бокал на кофейный столик и выпрямился. — Итак, я не был достаточно хорошим другом в течение многих лет, чтобы заслужить дружбу теперь. Это какие-то ограничения на дружбу, о которых я не знал. Когда прошло мое время, Джессика? В прошлом году? Пять лет назад? Десять? — А как насчет тринадцати лет, Коул? Как насчет вечера, когда праздновали твое окончание школы? Он внимательно посмотрел на нее, Джессика отвернулась, она не могла долго на него смотреть. Ее щеки запылали, слезы наполнили глаза, но она отказалась упасть перед ним. Она поставила бокал на столик и вышла из комнаты. Коул пошел за ней, но она убежала в свою спальню и захлопнула дверь. Джессика сказала больше, чем когда-либо собиралась, и она не хотела слышать вопросов, которые Коул может ей задать. — Джесс, выйди! — крикнул Коул. — Убирайся! — Выйди и скажи, в чем дело. Она вытерла слезы и стояла посреди комнаты, слушая его нетерпеливый стук. — Джесс! Она заткнула уши, чтобы не слышать его просьб, и села на кровать. К несчастью, она могла лишь заткнуть уши и закрыть глаза, но ничего не могла поделать со своим сердцем. Коул наконец ушел. Долго после этого Джессика лежала на кровати и плакала. У нее не было никого, кому она могла довериться, никого, с кем могла бы поделиться своими огорчениями. Она чувствовала себя такой одинокой. Когда Джессика плакала, то вдруг представила, что ее спросит о причине слез брат Козимо. И что она ему ответит? Монах напугал ее колдовством прошлой ночью, но вообще с ним всегда было легко говорить, и Джессика чувствовала, как он озабочен ее состоянием. Затем она отчетливо представила себе, что видит Козимо сидящим на стуле около окна, его сутана была полностью в тени. Джессика тяжело вздохнула и поднялась на локте, думая, что хорошо бы переодеться на ночь. Только потом она заметила темную фигуру на стуле именно так, как она себе и представляла.
седана, стоявшего около бунгало. Тяжеловесный мужчина поднялся с перил и встретил ее наверху. — Детектив Тернер, — проговорила Джессика с удивлением. — Добрый день, мисс Ворд. — Добрый день. Как дела? — Могли быть лучше. Хотелось бы решить побыстрей эту задачу. — Он полез в свое мятое пальто и что-то достал. — Получен ордер на обыск. — Он передал его ей для ознакомления. — Как насчет того, чтобы осмотреть все вокруг. — Зачем? — Джессика кисло улыбнулась. — Что общего у имения Бордов с убийством? — Необходимо обыскать все, мисс Ворд. Виноградник уже осмотрен. — Он полез в пиджак и вынул оттуда пластиковый пакет и показал его Джессике. — Видели это прежде, мисс Ворд? Джессика взглянула на содержимое пакета, там были очки в металлической оправе. Она не подала вида, что узнала очки Коула. — Где вы это нашли? — Прежде ответьте на вопрос, мисс Ворд! — Не думаю, что я их видела раньше. Детектив Тернер долго изучал ее, прежде чем убрать пакет в карман пальто. Он достал свой блокнот и ручку. — Что вы знаете об этом человеке, который остановился в вашем гостевом доме? — Бы имеете в виду Коула? — Джессика плотнее закуталась в куртку. — Да. — Это мой друг. Я его помню с детства. — Значит, вы должны знать, что он носил очки. — Ну да, иногда, но... — Изабелла Каванетти клянется, что очки в этом пакете принадлежат ему. — Может быть. — Джессика пожала плечами. — Обычно он носил контактные линзы, так что я не могу быть уверена. Детектив Тернер что-то записал в свой блокнот н посмотрел на Джессику: — Вы говорите, что знаете этого Коула Николса. Поступал ли он когда- нибудь... странно? — Что вы имеете в виду? — Я слышал, что он падал в обмороки. Можете вы вспомнить об этом? Джессика почувствовала, что начинает понимать направление вопросов детектива. Он подозревает Коула в убийстве. Невозможно! Тогда почему он расспрашивает о нем? И откуда у него очки? — Падал ли он в обморок в вашем присутствии, мисс Ворд? — Да, но только на мгновение. Затем все проходило, как будто ничего и не случилось. Думаю, его обмороки раздуты прессой. — Знаете ли вы, где он был вечером в четверг, девятнадцатого декабря? — Два дня назад? — Джессика старалась вспомнить... Между ее отцом, Козимо, Майклом и Коулом так много всего произошло, что она зря тратит время. Однако Джессика вспомнила, что в четверг она ходила к Каванетти, чтобы обсудить аренду с Изабеллой и Френком. И что в тот вечер Коул сел в машину, обозленный на Изабеллу за то, что она вызвала мафиози. Чувство страха в ней усилилось. — Я... Я не помню. Джессика пошла к дверям бунгало. Отекшие глаза детектива Тернера изучали ее, заставляя нервничать. — Он был с вами? — Нет. Детектив хлопнул блокнотом, закрыл его и спрятал в карман. — Благодарю вас, мисс Ворд. — И направился делать обыск. Джессика дотронулась до его рукава: — Вы не думаете, что Коул имеет отношение к убийству в парке? Это невозможно! — Что делает вас такой уверенной, мисс Ворд? — Он... он не может быть убийцей! — Миссис Каванетти думает наоборот. Говорит, что Коул выходит из себя и бьет людей. И эта женщина в Филадельфии, заявившая, что он напал на нее... — Я не верю этому. Только не Коул. — Ну, мисс Ворд, иногда люди способны тая удивлять... Я видел много, и тем не менее не перестаю удивляться. Детектив Тернер ничего не нашел во время обыска или скрыл то, что обнаружил, от Джессики. Как только он ушел, она побежала в гостевой дом предупредить Коула и узнала от Люси, что он уехал в город. Расстроенная Джессика позвонила Марии, но разговор с ней не убавил ее страхов. Мария долго причитала на итальянский манер, пока Джессика не успокоила ее. Вероятно, Изабелла оклеветала Коула, наврав детективу всяких небылиц про Коула и его характер. Мария и сама была расстроена. Джессика пыталась разуверить ее, хотя и сама испугалась до смерти. Потом Мария рассказала, как Майкл Каванетти, не переставая, звал Николо, начиная с рождественской вечеринки. Еще хуже стало из-за непрестанных ссор Изабеллы и Шон, которая что-то украла у Изабеллы. В доме постоянные скандалы и суматоха. Джессика успокоила Марию, уверив ее, что Коул невиновен и что никто не собирается вешать на него убийство, и неважно, что сказала Изабелла. Коул скоро получит опеку над отцом. Чувствуя, что больше не о чем говорить, Джессика повесила трубку и взяла свой пиджак. Ей необходимо отвлечься. Она ехала сквозь туман мимо Мосс- Клиффа, потом спустилась с холма к ближайшему продовольственному магазину. Джессика все послеобеденное время занималась покупками, гораздо дольше, чем собиралась. Везде она встречала газеты с заголовками о Коуле Николсе, очутившемся после игры в лучшей футбольной команде в деревне. В одной газете была его фотография. Она Никогда раньше не видела Коула в форме и тут рассмотрела его вблизи. Великий человек, конечно, но тень от шлема скрывала его черты. У нее не было сильного желания видеть пьяного отца, поэтому она пообедала и сходила в кино, прежде чем возвращаться домой. Когда она подъезжала к Мосс- Клиффу, было почти темно, шел легкий снег. Дорога была скользкой, поэтому она ехала осторожно, избегая пользоваться тормозами. Она подкатила к дому и начала вытаскивать покупки. Джессика достала последний пакет из багажника и закрыла крышку. Когда она выпрямилась, то увидела темную фигуру, маячившую за деревьями около гостевого дома. Джессику пробрал озноб. Она постояла около машины, ее чувства обострились, она прислушивалась к малейшему звуку, всматривалась в малейшее движение. Она пристально разглядывала кусты около коттеджа и увидела тень, двигающуюся по склону к реке. Фигура была одета в темную длинную одежду. Может, это Козимо? А, может, убежавший заключенный? Джессика не знала, что делать. Она чувствовала настоятельную необходимость пойти за фигурой вниз, чтобы понять, что происходит, попытаться помочь восстановить честное имя Коула. Но было бы глупо идти одной. Что, если это преступник Роджерс? Как она защитит себя от убийцы? Но если она не пойдет, будет поздно, и она потеряет его из виду в темноте. Джессика испуганно оглянулась.
ЯгуараКоула не было видно, и он не мог ей помочь, отец тем более. В доме не было никакого оружия для самозащиты. Но Джессика знала, что она пойдет за незнакомцем и беззащитная. Складывая покупки на террасе, она заметила желтый баллончик, лежащий сверху одного из пакетов. Джессика взяла этот аэрозольный баллончик для чистки печей и улыбнулась. Обрызгав каустиком из этого баллончика преступника, она заставит его дважды подумать, прежде чем нападать на нее. Это было лучше, чем ничего. Она сняла крышку и взяла баллончик в правую руку. Джессика обошла угол коттеджа и побежала по тропинке. Она могла разглядеть фигуру впереди себя, человек шагал равномерно и нес какой-то узел. От страха ее прошиб холодный пот. А, может, в этом узле тело? Что ее заставляет ввязываться не в свое дело? Теперь она лучше видела одежду незнакомца, потому что была ближе и была уверена, что видит рясу и капюшон. Может, это Козимо? Она хотела крикнуть, но, если это не Козимо, она подвергнет себя смертельной опасности! Лучше помолчать. Раз или два она споткнулась в темноте. К счастью, она при этом не издала ни звука, и незнакомец был уверен, что его никто не видит. Джессика держалась на расстоянии сотни футов, прокладывая себе путь через виноградник. Она удивилась, когда фигура в рясе не пошла по мосту, который вел к болоту. Вместо этого она свернула к скалам над светло-синими водами Руджет Саунд. Джессика дрожала, вынужденная продолжать свой путь. Тропинка шла через сухой ольховник, непроходимые заросли диких яблонь и ежевики. Здесь было гораздо темнее и гораздо опаснее, чем в винограднике. Незнакомец, однако, продолжал идти, не замечая ее присутствия. Вскоре он исчез в темноте и тумане, и Джессика никогда не узнает ни места, куда он шел, ни кто он такой. Образ Коула на газетной фотографии всплыл в ее памяти. Она не может ему помочь. Если незнакомец впереди нее преступник, она должна найти место, где он прячется. Если она не поможет Коулу, то она знала, появится другая статья в газете, обвиняющая Коула Николса в убийстве. Она двинулась вперед, еще крепче сжав в руке баллончик. Джессика не ускоряла своих шагов, но дышать ей становилось труднее, когда она подошла к скалам. Уже около получаса она преследовала фигуру в рясе, стараясь не зашуметь. Эти усилия истрепали ей нервы и утомили физически. Но пока она не была обнаружена. Джессика спряталась за кедром, когда монах взвалил на плечо свою ношу и слегка пригнулся около нагромождения скал. И вдруг исчез... Джессика вскочила на ноги. Куда он делся? Она осторожно двинулась вперед, встряхивая баллончик, чтобы воспользоваться им, если на нее нападут. Она держала его как пистолет, подходя к тому самому нагромождению скал. Всмотревшись, она увидела большой валун, в волосах ее откуда-то появился мусор. Со скал струился воздух, и она могла слышать шаги, звучавшие вдали. Она обошла валун и увидела черную дыру, достаточно большую, чтобы пройти через нее, не становясь на четвереньки. Пещера! На мгновение она прислушалась к шагам внутри пещеры, которые становились все слабее и слабее. Как далеко уходит пещера в гору? Она почувствовала запах дыма и сообразила, что это зажгли факел. Джессика пробралась поближе. Одной рукой держась за стену, она начала спускаться и поняла, что это не пещера, а ступеньки лестницы, ведущей вниз. Но что там на дне? С каждым шагом запах становился сильнее, и наконец в конце туннеля появился неясный огонек. Она плотнее прижалась к стене, нащупывая ногой ступеньку и надеясь, что ее не видно. К счастью, источник света был недостаточно сильным и большая часть ступенек была не видна. Джессика вытянула шею. Она спустилась в глубокую выемку, освещенную факелом, вставленным в какое-то приспособление как раз напротив лестницы. Фигура в рясе была занята другим факелом, прикрепляя его к стене. Джессика повернулась в другую сторону и увидела отблески воды. Пещера выходила на побережье. За все те годы, что она приезжала в Мосс-Клифф, она и не подозревала об этой пещере на побережье, вероятно, потому что вход в нее со стороны побережья был слишком маленьким и всего в пяти футах над землей. Высокий прилив должен был закрывать этот вход, и вода проникала вовнутрь. Свет факела неожиданно замерцал в лужице возле ее ног, подтверждая ее теорию. Джессика обернулась и посмотрела на незнакомца, который поднял свой узел и прошел в другое помещение, неся с собой факел. Джессика оттолкнулась от стены и двинулась вперед, осторожно ступая только на твердые камни и обходя лужи, чтобы не встревожить монаха шумом. В то время как Джессика дошла до входа в другое помещение, она поставила ногу на что-то движущееся и потеряла равновесие. Джессика стала цепляться за стены и издала отчаянный крик, когда огромный краб пробежал через ее вторую ногу. Джессика упала, выпустив из рук баллончик. Разбрызгивая воду, она опустилась в лужу. Джессику пробрал мороз от раздавшихся звуков. Она слышала, как кто-то бежит к ней, взглянув вверх, она увидела темную фигуру в проеме второго помещения.
нога? — Вы говорили с Майклом Каванетти? — Очень недолго. Он чем-то очень обеспокоен, но не может говорить. Он что-то сказал и о тебе. Потом что-то о Френке, который не может быть избранным. Что все это значит? — Он сказал это тебе? — Коулу и мне. — Она попыталась заглянуть под капюшон, бросавший тень на лицо монаха. — Если ты защитник, Козимо, ты должен знать, что будет дальше. Он отвернулся, как будто стараясь избежать ответа, но Джессика заступила ему дорогу. — Козимо! — Оставь это мне, Джессика. — Что ты имеешь в виду? Что ты можешь сделать? — Я многое могу. — Что? Околдовать детектива Тернера? — Я много думала о твоем неожиданном появлении здесь после долгого отсутствия, о приезде Коула, обо всех этих совпадениях. Не знаю как, но ты связан с Коулом. Разве нет? Ты не был здесь с тех пор, как тринадцать лет назад Коул уехал отсюда. Ведь так? Козимо молчал. Джессика почувствовала укол страха, но не повернула назад. Она слишком сильно хотела узнать правду. — Я не хочу, чтобы ты принес в жертву Коула. Он не должен быть жертвой, Козимо! — Он не будет. Совершенно точно. Почему, ты думаешь, я настаивал, чтобы ты открыла ему свою любовь? Потому что он должен остаться здесь, жениться на тебе и продолжать традиции. Джессика замолчала от удивления. — Я защитник, Джессика. Опекун. Я должен определить время прежде всего остального. Даже прежде моего собственного желания. — Какого желания? — Желания моего сердца, — ответил он. — И, подняв голову, он со стоном повторил: — Желания моего сердца. Джессика отступила назад в благоговейном страхе перед его болью. Она увидела, как поникли его плечи. — Козимо... — Начала было она, желая помочь, но боясь, что он оттолкнет ее. — Знаешь ли ты, как я страдаю? — прошептал он. — Когда ты говоришь о любви к Николо, когда я даю тебе советы в твоих сердечных делах? У меня такое же сердце, как и у тебя. — Как у меня? — возразила она. — Как это может быть? Ведь ты... — Да! Кто я, Джессика? — Он обернулся к ней. — Что я? Я не дух. Я не привидение! — Он протянул руку, та, пока она не успела отстраниться, сжал ее. — Они не могут трогать, у них нет плоти, как у меня. — Он поднял ее руку к своему капюшону. Джессика смотрела зачарованным взглядом, боясь того, что скрывается под ним. — Привидения не целуют рук прекрасных женщин. Джессика почувствовала теплые нежные губы на своей руке. Она почувствовала его зубы и влажный жар дыхания, когда он шептал ее имя. Джессика терпела и не отнимала руки, постигая глубину страданий Козимо. — Я мужчина, Джессика. Мужчина, который любил только одну женщину в своей жизни. Но эта женщина никогда не любила его. И теперь я знаю, что она никогда не будет принадлежать мне. В великой реке времени она никогда не полюбит меня. — О чем ты говоришь, Козимо! — Я говорю о тебе. — Он опустил ее руку. — О тебе, которая не может помнить о безобразном бароне. Барон. Барон. Барон. Слово эхом разнеслось по пещере. Джессика испуганно оглянулась, как будто можно было увидеть слово, летящее по воздуху. Странное чувство навеяло ей это слово, слово, умершее где-то вдали. Смутное воспоминание пробивалось сквозь ее сознание. — Я надеялся, что ты вспомнишь меня или хотя бы мой голос. Но, увы, я был не прав. Ты ничего не помнишь. Вероятно, я переоценил глубину любви ко мне. — Извини, Козимо. Я бы хотела вспомнить. Кто бы ни была та леди, она любила тебя. — Эта леди была ты, Джессика. — Но я здесь, в двадцатом веке. Она же была в двенадцатом. — Она где-то в тебе — в памяти, в ощущениях. Ты просто не помнишь. — Я вспомню, если смогу. Пожалуйста, верь мне. Думаю, ты удивительный человек. Ты так многому меня научил. Но мое сердце принадлежит Коулу. Ты ведь знаешь. — Пошли. — Он высвободил свою руку. — Я отведу тебя обратно. — Они вернулись по каменной лестнице и пошли по винограднику. Козимо — впереди, Джессика — сзади. Она не отрывала взгляда от его спины, стараясь понять, что их связывает с Коулом. Почему-то эта связь была очень важной, и она знала, что должна открыть ее. Они с трудом поднялись на холм прямо к дому для гостей. Туфли Джессики промокли, волосы ее запорошил мокрый снег, а руки превратились в сосульки. Чувствовала она себя ужасно, и не только из-за Коула, но и из-за Козимо. Джессика должна бы сказать ему, что какие-то обрывки прошлого она вспоминает, но боялась сказать ему об этом, потому что он снова попытается загипнотизировать ее. Когда они подошли к дому, Джессика заметила какое-то движение. С задней его стороны была веранда, пристроенная как раз против спальни. Джессика увидела, что дверь на веранду открыта и кто-то выскальзывает из дома. Широко открыв глаза, изумленная Джессика увидела Шон, которая застегнула пальто, сбежала на дорожку и пошла к парадному подъезду дома. Шон не заметила их присутствия. Джессика почувствовала руку на своем плече и подпрыгнула. — Извини, — сказал Козимо мягко. — Я не хотел напугать тебя. Джессика не могла говорить. Она была слишком поражена видом Шон, выскальзывающей из спальни Коула. — Джессика, это не то, что тебе кажется, — начал Козимо. — Не то, что кажется? — Она обернулась к нему. — Почему ты вдруг стал защищать Коула? Чтобы спасти винный завод? — Совсем нет. — Шон может иметь детей. Почему ей и Коулу не продолжить великую традицию? Козимо положил руки на ее плечи и крепко сжимал их, пока она сопротивлялась, охваченная болью предательства. — Джессика, послушай меня! — приказал он. — Не сомневайся в Николо! — Я только что видела, как она вышла из его спальни. Ты не думаешь, что здесь что-то не так? — Между ними ничего не было, поверь мне. — Откуда ты знаешь? Ты можешь видеть сквозь стены? — Она хотела убежать домой. Она хотела броситься на кровать и зарыдать. Как мог Коул предпочесть ей Шон. Она пыталась освободиться от Козимо. — Пусти меня, Козимо, пусти! Его руки сжали ее сильнее, она перестала сопротивляться и с тревогой смотрела на него. Он не собирался отпускать ее. Его большие руки были сильными, она не сможет вырваться из них. — Джессика, ты принадлежишь
Санкт-Бенедикту. — Козимо! — Ты должна доверять мне, Джессика. — Доверять? Я никому не доверяю! И меньше всех тебе с твоими секретами и твоим закрытым лицом! Если хочешь, чтобы я поверила тебе, Козимо, если хочешь, чтобы я спасала
Санхт-Бенедикт, ответь мне на несколько вопросов. Я заслуживаю того, чтобы мне ответили! — Да! — Его руки ослабли. — Заслуживаешь. — Пошли. Я кое- что покажу тебе. Он шагнул к гостевому дому, обошел веранду и открыл дверь. Джессика вошла, желая знать, что будет делать Коул, когда в его комнате появится монах. Будет Козимо отчитывать Коула за отсутствие принципов, проявившихся в том, что он уложил в постель Шон? В доме было тепло, и Джессика стала растирать руки, глядя на неразобранную кровать, на которой, скорчившись, лицом вниз лежал Коул. Он был одет в темный велюровый костюм и сжимал в руке конверт. Какие-то мешки были разбросаны по комнате. Стакан вина стоял на ночном столике возле телефона. Или Коул был слишком пьян или спал так глубоко, что не слышал, как открылась дверь. Козимо подошел к Коулу: — Разбудим его. Джессика вопросительно посмотрела на монаха, но Козимо больше ничего не сказал и просто спрятал руки в рукава. Джессика подошла к, кровати, наклонилась и потрясла Коула за плечо. — Коул, — позвала она тихонько. Он не шевелился. — Коул, — сказала она громче. Тот не двигался. Она сильнее потрясла его. Он был как мертвый. Джессика выпрямилась. — Не смогла и Шон. — Как ты можешь быть в этом уверен? — Потому что Коул будет спать, пока я не решу — будить его или нет. — Ты загипнотизировал его! — Джессика положила руку на плечо Коула, как будто хотела защитить его. — Нет, — усмехнулся Козимо, — он освободил меня. — Что означает освободил? — Когда он спит, то я свободен. — Свободен? Не понимаю. — Это все связано с наследством Каванетти, о котором тебе пытался рассказать Майкл, — Что за наследство? — Часть его памяти, коллективной памяти всех священников Каванетти, живущих и умиравших несколько веков. У Коула есть эта память. — Что ты имеешь в виду под словом
коллективная? — То что, если Коул решит вспомнить, он может вызвать любого из нас живыми. — Значит, ты тоже эта память. — Нет. Я самый первый, Джессика. Я отец всех Каванетти. Его голос затих. Джессика почувствовала дрожь, пробегавшую по спине. — Обычно моя душа должна находиться в Коуле, как часть его памяти, как часть традиций винного завода. Но как ты знаешь, Коул порвал с традицией. А его дух так силен, что он решил отказаться от памяти, Джессику опять пробрал озноб, когда она поняла: — Значит, его обмороки... — Обмороки — это результат внутренней борьбы. Он не мог больше отказываться от наследства, Джессика. Я тоже силен. И пока он несет в себе ответственность, я буду прилагать усилия как защитник, и он будет страдать все больше и больше. — А как ты появляешься? — Я появляюсь в моем собственном образе. Я — то, что ты назвала бы — бестелесная субстанция. — Но ты не кажешься таким. Ты касался меня. Ты теплый, как живое существо. У тебя совсем не такая бестелесная субстанция, о которой я слышала. — Для меня нет ограничений. Джессика оторвала взгляд от его фигуры и посмотрела на Коула: — Значит, как ты сказал, каждый раз, когда с Коулом случаются его обмороки, ты появляешься. — Именно так. — И в это время Коул не может двигаться, говорить или проснуться? — Верно. Но запомни, только несколько человек могут видеть меня. Если сейчас войдут Шон или Люси, они увидят только тебя. — А почему? — Почему? — Козимо подошел к двери и выглянул, на улице шел снег. — Я пришел к заключению, что это не ты видишь меня, а та, которая спит в тебе. — Значит, у меня тоже есть коллективная память? — У всех есть. Просто ее больше, чем обычно у мужчин Каванетти. — Что должен сделать Коул, чтобы избавиться от приступов? — Он должен вернуться на завод, он должен осознать свою роль владельца и винодела. — И после этого ты будешь удовлетворен? — Ах, леди ночи... — Он взглянул на нее через плечо и тихо повернулся к ней. — Это будет очень трудно теперь, когда я узнал, кто ты. Френк прижался к стене часовни, когда Шон проходила мимо, ее кожаные туфли хлюпали от сырости. Она придерживала пальто двумя руками, сутулясь от прохладного ветра, бросавшего хлопья снега ей в лицо. Френк видел, как она нырнула в часовню, и стал дожидаться, когда она включит свет. После этого он вышел из кустарника и пошел за ней. Он дал двери захлопнуться за собой, она взглянула и испугалась, держа зажигалку у сигареты. Сигарета дрожала в ее губах, когда он приблизился к ней. Впервые он увидел смущение в ее глазах. — Куришь? — презрительно усмехнулся он. — Ник не разрешает курить в постели? Она не обратила на него внимания и щелкнула зажигалкой, сосредоточившись на пламени, которое она прикрывала ладонью. Потом она положила зажигалку в карман пальто. Шон справилась со смущением, и в ее глазах появилось обычное бесстыдство. Она была поглощена совсем другим, ее рука дрогнула, когда она делала новую затяжку. — Ты ничего не понимаешь, Френк, — заметила она и выпустила на него клуб сигаретного дыма. Френк посмотрел на это, слегка обезумев от розового кончика ее языка: — Я знаю, где ты была, Шон, так что не лги. — Ты следил за мной? Ты негодяй! — Да! Следил. Я хотел увидеть, как далеко ты зайдешь. — Я просто искала компанию. — Компанию? Господи! Ты пошла туда, чтобы лечь в постель с моим братом. Господи, Шон! Неужели у тебя совсем нет стыда? — Твой брат — настоящий мужчина. Он тот, кто может мне дать то, что мне нужно. Раз я не получаю этого от тебя, я могу идти туда, где смогу найти это. — Потаскуха! — Обзывай меня, как хочешь, Френк. Я заболеваю от твоего хнычущего тоненького голоса, и твой маленький, мягкий... — Заткнись! — заорал он, хватая ее за руку. — Сейчас же заткнись! Она хотела вырваться, но он удержал ее. На этот раз она не могла ни уйти, ни игнорировать его. — Не подходи к Нику! Поняла? Она скривила губы. Френк в ярости стал трясти ее: — Ты поняла? — Ты должен увидеться с ним. Он громадный, точно... — Заткнись, ради Бога! — В нем что-то щелкнуло. Он уже не мог видеть лица Шон. На этом месте было красное пятно. Он больше не слышал ее голоса. Ужасный шум наполнил его уши, вызванный ее насмешками. С яростью и отвращением он отбросил ее, и раздался металлический лязгающий звук. Френк моргнул. Шон упала около алтаря, сбив два серебряных подсвечника и вышитое покрывало. Шон поднялась на ноги и отбросила сигарету. — Негодяй! — закричала она и повернулась, чтобы уйти, но Френк рванулся к ней и схватил за волосы. Он тянул ее назад, пока она не скривилась от боли, но он крепко держал ее. Он наклонился к ее уху. — Никогда не делай так, чтобы я видел тебя с другим мужчиной. Поняла? Она не ответила, тогда он больно дернул ее за волосы. Она завопила. — Ты поняла, Шон? — Я все поняла, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Ты негодяй! Он снова толкнул ее, он хотел, чтобы она растянулась. Затем он упал на нее и пытался изнасиловать прямо на полу часовни. Он научит ее понимать. Но когда Шон потеряла равновесие, она постаралась ухватиться за что-нибудь руками, а каблуки ее туфель попали между двумя каменными плитами пола, как в ловушку. Френк услышал слабый звук, когда ее голова ударилась о край скамьи, и она рухнула на пол. — Шлюха, — пробормотал Френк. Это послужит ей уроком. Может быть, поднявшись утром с головной болью, она крепко подумает, как издеваться над ним. Он, возможно, не должен был быть таким грубым, но, в конце концов, она получила урок. Френк подошел к ней, но она не взглянула на него. Шон, вероятно, надеялась, что он оставит ее одну, тогда она побежит к Нику жаловаться на то, как плохо он с ней обращается. Хорошо, он подождет, пока она поднимется. — Пошли, Шон, — сказал он коротко. Она лежала на полу, не двигаясь. Френк ткнул ее сзади носком ботинка. Она не издала ни звука. — Пошли, Шон. Вставай, маленькая шлюха. Она и на этот раз не поднялась, он вздохнул, нагнулся и взял ее за руку. Рука была безвольной и бесчувственной. Приступ холодного страха сменил его гнев. Френк отпустил ее руку, выпрямился и стал смотреть на нее. Что он наделал? Ведь не убил же он ее. — Пошли, Шон! Очнись! Его слова перешли в хныканье, и он вспомнил, как Шон все время обвиняла его в этом. Френк потер шею и беспомощно оглянулся. Что он может сделать? Должен ли он позвать доктора? Он устремился к двери. Мама знает, что делать. Она вытащит его из этой неприятности. Изабелла поспешила в часовню, а Френк побежал за одеялом Шон. У него даже не было времени накинуть пальто. Бормотанье Френка встревожило Изабеллу. Ей необходимо было выяснить, что случилось с ее невесткой. Она открыла дверь часовни и вошла внутрь. Шон неподвижно лежала на полу. Изабелла позвала ее, но не получила ответа. Подойдя, она увидела красную шишку на темени Шон, там, где она ударилась о скамью. Минуту Изабелла постояла над ней, почти благоговея от необычного покоя и беспомощности Шон. Ей казалось почти кощунственным приводить ее в чувство. Очнувшись от изумления, Изабелла взяла молитвенную подушечку и встала на одно колено, собираясь подложить ее под голову Шон. — Негодя... — пробормотала Шон слабым голосом. Изабелла нахмурилась. Неожиданно она сообразила, что наступил подходящий момент, чтобы навсегда оставить Шон спокойной и беспомощной. Это будет совсем просто. Изабелла прижала подушку к лицу Шон, крепко держа ее против носа и рта. Шон пыталась сопротивляться, подняв руки в слабой попытке защититься, но через несколько мгновений обмякла. Изабелла убрала подушку с ее лица как раз в тот момент, когда вбежал Френк. — Вот одеяло, — сообщил он, подбегая. — Слишком поздно, Френк. — Что ты думаешь? — Я положила эту подушку под ее голову, но когда наклонилась, поняла, что она не дышит. — Что? — Лицо Френка стало белым. Он встал на колено около Шон. — Она умерла, Френк. Ее убило падение. — Но она дышала, когда я уходил. — Вероятно, она получила кровоизлияние мозга или что-то вроде того. Френк уронил голову на руки и опустился на колени: — О, Господи! — Френк, это был несчастный случай. — Изабелла взяла его за плечо. — Тут нельзя было помочь. — Я толкнул ее, мама. Я не хотел повредить ей. Она довела меня до сумасшествия. — Ты толкнул ее? — Изабелла убрала руку с его плеча. — Я убил ее, мама. Разве ты не видишь? Изабелла выпрямилась. — Насколько я могу судить, это был несчастный случай. Ты никогда никому не приносил вреда, Френк. — Она положила руку на его голову. — Я знаю, что тебе сейчас плохо, но она напрашивалась на это. Девчонки вроде нее часто кончают подобным образом. А может, и не так уж плохо, что она умерла. Френк посмотрел на нее: — Как ты можешь так говорить? — Она была несносной. Шон просто уснула. Скажи это себе. И она шантажировала меня, Френк. Она заявила, что у нее есть письмо, доказывающее, что я была уже замужем, когда выходила за твоего отца. То, что она умерла, хорошо для нас обоих. — Но... — Ты должен что-то сделать с телом, Френк. А я позабочусь о ее вещах. Мы можем сказать всем, что она рассердилась и уехала. Конечно, Мария может спросить... — Но... — Я приберусь здесь, а ты позаботься о ней. — Изабелла переложила подушку и наклонилась, чтобы поднять подсвечники. Она взглянула на сына. — Ну, Френк, возьми себя в руки!
О чем он говорит?— Николо принимает наследство Каванетти благодаря тебе. И скоро не будет необходимости в моем присутствии. — Не будет необходимости в твоем присутствии? — Джессика вопросительно посмотрела на Козимо. — А как же я? Что я буду делать без тебя, Козимо? Ты мне нужен! Он ничего не сказал, просто стоял перед ней и слушал. Джессика слышала свои слова как бы со стороны, удивлялась своей вспышке. Она никогда ни в ком не нуждалась, или, наконец, никогда не позволяла себе в ком-то нуждаться. Она подняла подбородок, пряча появившиеся на ее глазах слезы. — У тебя будет Николо! — ответил наконец монах. Джессика сжала губы, стараясь сдержать слезы. — Но Коул — это не ты. — Да. — Но, Козимо, как же наши разговоры, наши... — Но, Джессика, я не могу остаться. Николо принял наследство, он больше не нуждается в защитнике. И если я попытаюсь что-то изменить, то поврежу этим нам обоим. Кроме того, — его голос стал мягче, — я понимаю, что будет слишком болезненно для меня, если я останусь. — Но... — Джессика с недоверием качнула головой и посмотрела на Козимо. Как он может так просто бросить ее? Что она будет делать без него? С кем будет советоваться, кто будет о ней заботиться? Перспектива никогда больше не видеть Козимо поразила ее в самое сердце. Джессика, конечно, должна вернуться в Стенфорд, но она не думала, что потеряет дружбу с Козимо навсегда. — Нет! — Джессика бросилась к нему и прильнула к его темной и огромной фигуре. Она обняла его за шею и сдавила со всей силой, которой обладала: — О, Козимо! — Она вдохнула его запах — мускатный запах шерстяной одежды и свежий аромат солнца и земли. — Козимо! — Она ухватилась за его капюшон сзади, притягивая голову монаха к себе. — Козимо, ты часть меня! Ты не можешь меня покинуть! Мгновение он молчал, опустив руки и выпрямив шею — твердый и бескомпромиссный. — Козимо! Не покидай меня! — Я должен. — Он взял Джессику за талию, чтобы освободить свою шею от ее рук. — Это моя судьба. Я всегда должен уходить. — Нет. На этот раз ты имеешь возможность выбора. — У меня нет выбора. Ты — Джессика Ворд. Ты принадлежишь Николо Каванетти. Ты не помнишь, что когда-то была моей. — Нет, помню. Я только не говорила тебе... — О чем ты не говорила мне? — Что я, — Джессика сглотнула, — думаю, что я Джованна Монтальчино. — Джованна? — прошептал Козимо. — Раньше я боялась, Козимо, что ты загипнотизировал меня, упражняясь в колдовстве. — Я не колдун. — Когда ты просил меня вспомнить прошлое той ночью, слушая твой голос, у меня появилось сверхъестественное чувство, что я знаю тебя. И тогда, в пещере я сказала, что не могу вспомнить моего безобразного барона. Но я вспомнила! — Святый Боже! — Козимо сжал ее руки. — Ах, ты ранила меня! — Извини! Я боялась... — Я бы никогда не обидел тебя. Никогда! — Теперь я знаю это. Козимо, ты сказал однажды, что Джованна никогда не была твоей и никогда уже не будет. — Да, я обещал вернуться к ней, но смерть освободила меня от клятвы. — Он помолчал. Джессика почувствовала прикосновение его руки к своей щеке. — Я никогда бы не мог остаться, думая с том, что могло с ней случиться. Все эти годы, все века, Джессика, я искал и ждал, что наши дороги пересекутся. — И это произошло, — вздохнула она. — Козимо, я не могу тебе сказать, что случилось с Джованной. Но если ты захочешь ввести меня в транс, ты, возможно, услышишь ответ. — И ты согласишься на это? — спросил он, почти не скрывая своего изумления. — Я сделаю для вас все, милорд, — ответила она, склоняя голову. Он прижал ее к груди от неожиданной радости. Потом погладил по волосам и подвел к стулу возле камина. — Смотри на пламя, Джессика. Она подчинилась и положила руки на подлокотники. — Слушай звук моего голоса. — Он встал сзади нее. — Слушай только звук моего голоса. Не думай, — кто я или что я... Джованна взглянула на окруженную горами долину. Она была измучена. Ее чрево было отягощено ребенком, и было трудно ехать верхом. Но Джованна продолжала свой путь. Она должна была достичь стен монастыря, который маячил на горизонте. В Бенедиктинском монастыре она должна найти Козимо и там родить ему ребенка. Она передаст дитя в его руки и потом расскажет об их одиннадцатилетнем сыне, которого он никогда не видел. Джованна содрогнулась и приложила руку к своему чреву, когда ее лошадь двинулась по неровной дороге. Она передвигалась от одной деревни к другой, скрывая от всех, кто она такая, в поисках своего милорда. Его переводили из одного монастыря в другой и поэтому поиски были долгими и трудными. Она передвигалась, пока беременность не стала слишком заметной. Джованна была уверена, что Козимо не узнает ее в бледном и сморщенном существе, в какое она превратилась. Она боялась, что растущий в ней ребенок будет испытывать те же трудности, что и она в своих скитаниях, и это скажется на его развитии. Деньги у нее давно кончились, и она испытывала голод и жажду впервые в жизни. Только надежда найти наконец его держала ее в седле, хотя ей хотелось лечь прямо у дороги и заснуть. Лошадь продолжала брести вперед, постоянно тряся ее. Джованна задремала, пока дорога не вывела к реке, на берегу которой стоял монастырь. Августовская жара превратила окружающие виноградники в сияющее море зелени. Джованна стерла текший по лицу пот и попробовала глубоко вздохнуть. Желудок сводило от голода и зарождающейся в ней жизни. Воздух был так горяч, что, казалось, звенел. Как долго она могла еще терпеть? Джованна зажмурилась от приступа боли в животе. Сколько еще она продержится на лошади, если ее голова стала тяжелой, а чрево таким твердым. Вскоре она въехала в каменную арку и очутилась во дворе. Цоканье копыт привело ее в чувство, и Джованна подняла голову. Мужчины в черных рясах появились из тени строения, стоявшего впереди. Джованна наконец попала в монастырь, и вид монахов заставил ее заплакать. К ней протянулись руки. Джованна пыталась справиться со своей лошадью, но ее тело больше не подчинилось ей. Она хотела сказать монахам, что у нее нет сил, но не могла произнести ни слова. Что-то горячее и влажное текло по ее голым ногам под одеждой. О, Господи, ее ребенок выходит на свет! Она должна собрать остатки сил, но их уже не было. Рождение ребенка — самая тяжкая обязанность, которую женщина взяла на себя. Джованна потеряла сознание. Она очнулась в холодной неприбранной комнате, Первое, что увидела Джованна, было распятие на стене около детской кроватки. Она с трудом перевела взгляд на маленькое оконце на другой стене комнаты. На темном небе мерцали звезды, и прохладный ветерок овевал лицо. Джованна поморщилась. Голова была тяжелой, кожа горела — дурной знак для роженицы. А где ее ребенок? Она осмотрела комнату, та была пустой. Джованна легла на спину и закрыла глаза, ее живот был весь в огне. — Помоги, Господи, — прошептала она, и горячие слезы потекли из глаз. — Пожалуйста! — Но у Джованны не было сил, чтобы выразить словами свою мольбу. Она забылась, молясь о ребенке, о Козимо и чтобы Создатель услышал ее. Наутро ей стало еще хуже. Она больше не могла поднимать голову. Когда молодой священник вошел в комнату, неся ребенка, завернутого в одеяло, у нее не было сил взять свое дитя. Джованна плакала, а священник держал перед ней черноволосого ребенка. — Это твой сын, — сказал он, улыбаясь. Но глаза его были печальными. Они оба были уверены, что горячка и потеря сил убьют ее. Многие женщины умирали от этой горячки. — Ax, — Джованна сложила губы в дрожащую улыбку. — Он прекрасен! — Он совершенно здоров. С ним все будет хорошо. — Благодарю вас, брат, — с трудом выговаривала Джованна, ее губы свело от боли, прогнавшей радость из голоса. — Скажи, есть среди вас брат-мирянин по имени Козимо Каванетти? — Козимо? — Священник бросил на нее настороженный взгляд, а затем занялся одеяльцем ребенка. — Мне сказали, что он должен быть здесь. — Он был, но... — Пожалуйста. Я должна его увидеть. — Виноват, но это невозможно. — Это очень важно. Я ищу его, чтобы... — Брат Козимо мертв. — Что? — Разве вы не знали, что он колдун? Он воскресил женщину. И это не рассказ трубадура. Есть свидетель его колдовства — старуха, видевшая, как он оживил мертвую женщину! Джованна смотрела в потолок. Ее взор померк. Козимо мертв. Это невозможно. Она должна была сказать ему о сыне, о том, что любит его, что она свободна и будет его женой. Рыдания, которые можно было принять за приступ боли, сотрясли Джованну. — Я думал, что все слышали рассказ о Козимо Каванетти. — Я не слышала. — Они замуровали его живьем. Это делают с колдунами, как вы знаете. Как вы назовете сына? — спросил он, пытаясь подбодрить ее. — Козимо. — Вы не должны и думать об этом! — Он перекрестился, его глаза были полны ужаса. — Обещайте мне, брат. Назовите его Козимо! — Джованна попыталась сесть. — Назовите его Козимо — я прошу вас! Священник отступил, прижимая ее ребенка к своей груди: — Вы сумасшедшая! — Он не был колдуном! — закричала Джованна в гневе. — За что убили его? Почему его нужно было лишить жизни? Священник некоторое время смотрел на нее. Джованна плакала, а фигура священника становилась перед ее затуманенным взором то белой, то черной. Затем все померкло. Джованна упала на бок. Последнее, что она почувствовала, был каменный пол, к которому она прижалась пылающей щекой. Открыв глаза, Джессика увидела Козимо на коленях перед ней. Она взглянула на него и испугалась, увидев так близко. — Она умерла, — сказал он тихо. — Она умерла именно так. — Думаю, да. — Она родила мне двух сыновей. — Он в изумлении покачал головой. — У меня было два сына. — Как еще ты мог стать родоначальником рода Каванетти? — Действительно, я совсем не думал об этом. — Кажется, Джованна долго искала тебя, Козимо. Она тебя очень любила. — Да. — Он погладил ее руку, но не встал. — Но почему она не сказала мне, что Николо мой сын? Она должна была сказать. — Может, она боялась рисковать. Боялась, что ты вызовешь Рондольфо ли Бриндизи и сразишь его. А когда тот умер, она не смогла найти тебя. — Если бы только она сказала мне раньше, я бы украл ее у этого животного. Я ведь любил ее. Тоска в его голосе пронзила сердце Джессики. Какую любовь он пронес через века! С неожиданной для себя ясностью Джессика поняла, как ему помочь, как дать Козимо, чего он так страстно жаждал. Она может ничего не бояться. — Козимо. — Она потянулась к его капюшону. — Дай мне взглянуть на тебя. — Нет. — Он отстранился и плотнее натянул капюшон. — Нет, Джессика. — Но я хочу видеть тебя. Она взялась за его капюшон и потихоньку стала сдвигать его назад. Джессика приготовилась к тому, что увидит в свете огня из камина. Френк рухнул, увидев лицо Козимо, но Джессика знала, что она должна увидеть его ужасную внешность. Но знала она и то, что ее любовь к душевным достоинствам Козимо даст ей силу посмотреть на его изуродованное лицо. — Нет, — возражал Козимо. Но капюшон все-таки упал ему на плечи, открыв израненное лицо. Рот Козимо был перекошен на одну сторону, на нем постоянно была сардоническая улыбка, на щеках пролегли красные продольные шрамы. Белые полосы и пятна сходились около уха. Левое веко покрывало ослепший глаз. Лоб был изрезан морщинами и шрамами, убегавшими под волосы. Однако правый глаз был зрячим и блестящим, полным ума и доброты. Вероятно, он был очень привлекателен раньше и был похож на Коула. Сердце Джессики наполнилось страданием, когда он закрыл свое лицо руками. — Нет, — протестовал он слабым голосом. — Да, — отвечала Джессика. Она отняла его руки и, наклонившись, поцеловала его израненное лицо. Джессика почувствовала, что напряжение покидает его тело, его руки обвились вокруг ее талии. — Нет, Джессика, — бормотал он. — Только Джованна. — Вы забыли, милорд, — она провела рукой по его густым черным волосам, — что Джованна — это я. — Ты Джессика. — Нет. — Она взяла его лицо в руки, их взгляды встретились. Я — Джованна Монтальчино. А вы Козимо Каванетти. И мы нашли наконец друг друга, и это навсегда. Она наклонилась вперед, притягивая его голову к своим губам. Она осторожно поцеловала его в губы, удивляясь, что не чувствует шрамов. Он обхватил ее своими огромными руками, почти свалив ее со стула, возбужденно дыша, прижимаясь к ней губами, чувствуя, что она принимает его со всеми его ранами. Джессика не чувствовала страха, не чувствовала отвращения от его прикосновений, над всем этим царила любовь и желание. Она соскользнула на пол и упала на него. Он целовал ее сначала слегка, а потом со все большей страстью, погружая свое лицо в ее черные волосы, приходя в восторг от их прикосновения к его коже. Джессика откинула голову назад, и он целовал ее в шею, одновременно прижимаясь к ней бедрами. Его поцелуи заставили Джессику забыть, кто она такая. Вскоре она впала в странный сон, когда могла чувствовать только его губы, руки, а все, что она могла слышать, было его дыхание, становящееся все более быстрым и тяжелым. Козимо обнажил ее плечи и взял руками ее груди, качая их, в то время как она бормотала его имя. Джессика закрыла глаза и забыла все на свете. — Я ваша, милорд, — шептала она, — а вы мой. Проснувшись через несколько часов, Джессика обнаружила, что лежит на софе напротив камина. Огонь почти потух, а ноги замерзли, бедра сводила судорога. Джессика села, внезапно поняв, что она совсем голая под покрывалом, заботливо подоткнутым под нее. Который теперь час? Где Козимо? Она вспомнила часы их любви и, покраснев, вскочила, как будто затем, чтобы отделаться от воспоминаний. Она осмотрела комнату, ища следы Козимо. С добром ли он ее покинул? Вдруг Джессика увидела необычную книгу на столе. Она пробежала по полу, на ходу натягивая одежду. На столе лежал старинный манускрипт в тисненом кожаном переплете. Взглянув на него, Джессика сразу поняла, что это музейная книга. Она подошла и трепещущей рукой осторожно ее открыла. Это было описание наблюдений за небом. На каждой странице была дата:
Пятое мая 1101,
Шестое мая 1101. Сердце ее забилось. Откуда взялся этот том? Тут она увидела парчовую закладку между двух страниц. Джессика бережно открыла заложенную страницу и взглянула на звездную карту. Там была ее комета, летящая по небу в двенадцатом веке, как она и предполагала, но не могла доказать без документов. — Да! — прошептала она с торжествующей усмешкой. И тут Джессика заметила, что на парчовой закладке что-то написано. Она поднесла ее к лицу, щурясь при слабом утреннем свете.
Миледи, как звезды на небесах, моя любовь навсегда останется с тобой! И подпись:Козимо Каванетти, 1074-1991. Джессика еще долго смотрела на закладку, пока на лице ее не появилась грустная улыбка. Она осторожно положила в книгу парчовую закладку и закрыла ее.