Ложь во имя любви

страница №2

...sp;— признался лорд
Энтони с внезапной искренностью. — Почему все случается так внезапно и
сразу? Но, увы, кроме меня, тебе об этом никто не скажет. Сам знаешь, как
тебя ценит принц Уэльский. Кроме того, ты коротко знаком с премьер-
министром, графом Чатемом...
Герцог, величественно приподняв белую руку с двумя кольцами, заставил брата
умолкнуть.
— Успокойся, братец! Я догадываюсь, о чем ты пытаешься мне сообщить.
Насколько я понимаю, весть, с которой ты явился, относится к разряду дурных?
Я уже давно понял, что любые новости лучше сообщать напрямик, без
обиняков. — Он сделал паузу, чтобы втянуть в ноздри табаку из золотой
табакерки, и услышал тяжелый вздох брата.
— Ты дьявольски хладнокровен, Лео, будь я проклят! Никогда тебя не
понимал... Хорошо, избавь меня от своего ледяного взгляда. Перехожу прямо к
сути. Речь идет о твоем... о Доминике.
На сей раз Энтони увидел подобие волнения на бесстрастном лице герцога:
глаза его сверкнули странным блеском. Однако уже через секунду, приподняв
одну бровь, герцог спокойно изрек:
— Вот как? Ты сильно меня удивил, Тони. Несколько месяцев назад мне
стало известно, что сей молодой человек внезапно принял решение удалиться во
Францию, невзирая на тамошние неспокойные события. Что дальше?
— Он здесь, в Англии! — выпалил лорд Энтони, багровея. —
Точнее, в Ньюгейтской тюрьме по обвинению в измене вместе с еще пятью
ирландскими бунтовщиками. Если ты ничего не предпримешь, он уже через две
недели, а то и раньше, предстанет перед судом, что грозит громким скандалом.
Герцог резко захлопнул табакерку — одно это и послужило свидетельством его
волнения.
— И что же? — тихо спросил он. — Известно, кто он такой?
Просочились ли какие-либо слухи?
— Его бы казнили без лишних разбирательств, с предварительной публичной
поркой вместе с десятком-полутора других, если бы не вмешательство некоего
лорда Эдварда Фитцджеральда, сообщившего руководившему экзекуцией майору,
что человек, известный как капитан Челленджер, является на самом деле
виконтом Стэнбери, наследником одного из английских герцогских титулов. Черт
возьми, Лео, к чему такие свирепые взгляды? От меня ничего не зависит. К
счастью, майор по фамилии Сирр вел себя исключительно разумно и деликатно.
Он отправил пятерых бунтовщиков в Ньюгейт, под усиленным конвоем,
разумеется. Им ни с кем не разрешается разговаривать, даже с тюремным
врачом. Никаких прогулок в тюремном дворе, еду им протягивают в отверстие в
двери камеры...
— Будь так добр, избавь меня от излишних подробностей, Тони, и ближе к
делу. — Голос герцога по-прежнему казался невозмутимым, однако он
крепко обхватил пальцами эфес шпаги, с которой никогда не
расставался. — Кому, помимо тебя и принца Уэльского, а также,
разумеется, этого майора в Ирландии, известно о случившемся?
Лорд Энтони, чувствуя себя школьником, получившим нагоняй, угрюмо ответил:
— Я же говорю — никому! Даже начальник тюрьмы в неведении. Их лишили
связи с внешним миром, что, как тебе известно, бывает сплошь и рядом, когда
речь идет об изменниках. Однако остается вопрос, черт побери: надолго ли
удастся сохранить тайну? Состоится суд, результаты которого ты себе хорошо
представляешь. Я известен как одно из наиболее доверенных лиц при принце-
регенте, а ты, согласно слухам, весьма вероятно, можешь сменить на посту премьер-
министра графа Чатема, если он решится на отставку. Пойми, Лео, тебе не
следует...
— Я и не стану, брат. Но, согласись, в таком людном месте не стоит
обсуждать подобные темы. Я вызову экипаж, и мы отправимся вдвоем к графу
Чатему. Полагаю, он еще бодрствует. Продолжим нашу беседу на пути в Ньюгейт
— оставаясь незамеченными, надеюсь!
— Значит, ты хочешь поставить в известность Чатема? Однако...
Лорд Энтони был вынужден остановиться и подождать, пока брат, поманив слугу,
прикажет подать к подъезду его экипаж.
— Имея на руках разрешение, подписанное лично премьер-министром, мы,
надеюсь, получим доступ к изменникам-ирландцам. А далее время покажет.
Герцог провел длинным пальцем по подбородку и задумчиво проговорил:
— Любопытно взглянуть, насколько изменился, став мужчиной, юный дикарь,
каким он мне запомнился.
Сначала герцог, чье тонкое обоняние и без того было оскорблено тюремной
вонью и затхлостью в камере без окна, куда он был препровожден, не сумел
разглядеть знакомых черт в облике изнуренного узника в кандалах, которого
наполовину внесли, наполовину впихнули в камеру, распахнув кованную железом
дверь.
В неверном свете мигающего масляного фонаря его сиятельство не сразу
сообразил, что существо в лохмотьях, привалившееся спиной к захлопнувшейся
двери, не только сковано по рукам и ногам с такой тщательностью, что не
может ни двигаться, ни стоять, рот узника был к тому же заткнут кляпом.

Начальник тюрьмы, добросовестный служака, неотступно выполнял распоряжения
вышестоящего начальства.
Герцог предпочел стоять, побрезговав жестким табуретом, внесенным в узилище
ради его удобства. Он не спеша понюхал табак и только после этого взял рукой
в перчатке чадящий фонарь.
Он не спеша пересек тесную камеру, поскрипывая подошвами сверкающих башмаков
по соломе. Человек в цепях даже не шелохнулся, когда герцог резким движением
высоко приподнял фонарь, едва не опалив заросшее щетиной лицо в ссадинах.
Собственно, само лицо герцог почти не сумел разглядеть из-за кожаных
ремешков, удерживавших во рту узника кляп.
Так ли уж исключена ошибка? Вдруг этот негодяй-бунтовщик — самозванец,
пытающийся спасти свою шкуру, выдавая себя за английского виконта?
Тонкие ноздри герцога брезгливо задрожали. Узника следовало окатить ведром-
другим холодной воды, прежде чем вести сюда. Внимательно разглядывая его,
герцог без всякого трепета скользнул глазами по порезам и рубцам, обильно
усеивавшим руки и торс. Громко и презрительно он произнес:
— Вижу, наши военные умело усмиряют смутьянов, выступающих против
короны. Насколько я могу судить, тебя заставили признаться в содеянном?
Ответа не последовало. Герцог, впрочем, и не ожидал его. Узник лишь
приподнял голову, и его прищуренные глаза сверкнули как серебро, отразив
свет фонаря.
— Значит, это все-таки ты! Лучше бы оставался во Франции — или ты
отправился туда только затем, чтобы помогать вашему безнадежному делу?
Глаза остались теми же, хотя молодой человек, которого он запомнил
шестнадцатилетним, заметно подрос. Эти глаза бросали ему вызов и источали
ненависть точно так же, как много лет назад, когда Доминик решительно
произнес: Настанет день, когда я вернусь и убью вас за то, что вы сделали с
моей матерью и со мной.
Впрочем, пока его мать оставалась жива, а вместе с ней жила угроза мужа-
герцога отправить ее в Бедлам, Доминик не осмеливался появляться в Англии.
Герцог видел, как напряглись мышцы на горле узника, пытающегося то ли
заговорить, то ли выкрикнуть проклятие. А может, он собирается молить о
пощаде? Если это действительно так, то всегда найдется время убрать кляп;
пока же герцог намеревался кое о чем его уведомить.
— Прошлой ночью скончалась твоя мать. Жаль, что не было времени послать
за тобой; к тому же я не знал, что ты уже направляешься сюда. Ты, наверное,
согласишься, что это счастливое избавление.
Из-под кляпа донесся звериный рык, вызвавший у герцога улыбку.
— Ах да, я и забыл о твоей привязанности к этой бедной и несчастной
женщине. Однако время, как тебе известно, многое меняет, и даже самые
прочные узы постепенно ослабевают. Ты должен радоваться, что она умерла, не
успев узнать о твоей участи. — Он покачал головой, по-прежнему
улыбаясь. — Нет-нет, на твоем месте я бы не стал даже пытаться
бросаться на посетителя. Ты ведь скован по рукам и ногам, и это лишь
приведет к еще одному унижению — падению ничком к моим ногам. Припоминаю,
как однажды приказал слугам воздать тебе должное за нападение на моего
племянника. Боюсь, Доминик, твоя несдержанность досталась тебе от матери.
Кто знает, какая участь ожидала бы тебя при такой наследственности? Ради
твоего собственного блага и блага тех, кому ты способен причинить вред, мне
следовало бы поместить тебя в Бедлам...
Он пристально наблюдал за малейшим движением юноши, однако первое, невольное
напряжение мышц больше не повторялось; казалось, Доминик, безразлично глядя
мимо герцога, вообще его не слышит.
Ройс слегка понизил голос и заговорил почти вкрадчивым тоном:
— Успокойся. Я всего лишь хотел показать, что произойдет, если ты не
оставишь мне иного выхода, кроме самого крайнего. Однако если ты готов
проявить благоразумие и обуздать свою животную злобу, то мы могли бы
потолковать. — Он заглянул в серебристо-серые глаза, отражавшие свет
фонаря, в которых ничего нельзя было прочесть, и продолжил тем же
размеренным, примирительным тоном: — Ты, наверное, можешь кивать? Если ты
желаешь, чтобы я удалил твой кляп под обещание не расстраивать меня своими
вспышками дерзости, то я так и поступлю. Как видишь, я готов проявить
благоразумие. Тебе остается только покивать.
Минута проходила за минутой; казалось, Доминик решил не уступать, и герцог
уже обдумывал иные методы воздействия. Его лицо, впрочем, оставалось
непроницаемым. Наконец он уловил взглядом едва различимый кивок и заставил
себя улыбнуться еще раз:
— Вот видишь! Все не так уж сложно. Давненько мы с тобой не
разговаривали. Поверь, наша беседа состоялась бы гораздо раньше, проведай я,
что дядя Конэл предоставил тебе полную свободу и позволил якшаться с
отребьем, именующим себя Объединенными ирландцами.
Поставив фонарь на табурет, герцог встал за спиной Доминика и принялся ловко
развязывать кожаные тесемки. При этом он обратил внимание на израненную
спину узника. Его на совесть обработали плеткой-девятихвосткой; оставалось
только сожалеть, что лорд Фитцджеральд вмешался не в свое дело и не дал
палачам довести свою работу до конца.

Заметив, что узник напряг мускулы, герцог, убрав с его лица кляп, другой
рукой толкнул в спину, заставив упасть на колени.
— Лучше не пытайся встать, — предупредил он его. — Кандалы
все равно не позволят тебе этого. К тому же, должен признаться, так я
чувствую себя в большей безопасности. — Он поднял с табурета
фонарь. — Да и тебе не мешает немного покаяться. Ты ведь наверняка
снова стал папистом по примеру матушки?
Ему ответил хриплый шепот — единственное, на что были способны онемевшие
челюсти и распухший язык Доминика:
— Вы хотели говорить со мной, ваша светлость, или просто вызвать у меня
неукротимую вспышку ярости, в которой сами же обвиняете?
Герцог Ройс приподнял тонкую светлую бровь.
— Кажется, ты и впрямь приобрел некоторый лоск. Неужели дядя подобрал
тебе в Ирландии хороших учителей?
Доминик ответил с вынужденным смирением:
— Дядя хотел бы научить меня многим вещам, как вы, наверное,
догадываетесь. Но я в конце концов нашел себе учителей сам. Вы об этом
хотели меня спросить?
Лицо герцога напряглось, он заморгал, но сумел осилить закипающую в душе
злобу.
— У меня мало времени, капитан бунтарей. Ответь, почему вы, ирландцы,
именующие себя вожаками, всегда выбираете себе такие громкие клички? Сплошь
капитаны! А ведь конец у всех один: осужденные за уголовные преступления, вы
падаете на колени перед английским правосудием!
— Бунтарь-англичанин, кажется, стоит перед судьей, или я ошибаюсь, ваша
светлость? И судит его жюри его сословия. Не думал, что мне когда-нибудь
пригодится титул, случайно доставшийся мне по праву рождения!
— А я ведь подозревал, что ты давно вынашиваешь подобные планы. Но будь
осторожен! Я не намерен раздаривать свое имя и титул.
— Как же вы в таком случае со мной поступите? Велите убить до суда? Или
запрете в Бедлам, исполнив свою угрозу? Может, устроите так, чтобы я
предстал перед судом с кляпом во рту? Не думаю, что даже ваше хваленое
английское правосудие, с которым мы так редко сталкиваемся в Ирландии,
отнесется к этому благосклонно.
— Значит, ты не отказался от борьбы? Собираешься произнести смелую и
пылкую речь насчет справедливости, свободы и равенства для всех, прежде чем
будет оглашен твой приговор? Какая доблесть! Вижу, ты впитал все эти
революционные идеи, которые, на беду, переплыли из Америки во Францию. Но
напрасно ты надеешься, что я позволю тебе замарать в грязи мое имя.
Голос Доминика зазвучал устало:
— Я намерен открыть хотя бы некоторым англичанам глаза на
несправедливость и жестокость, которые творят в Ирландии их войска и
продажные чиновники, прикрываясь именем короля Георга. Если это означает
замарать ваше имя, ваша светлость, то имеются только две возможности
помешать мне так поступить, которые я уже упомянул.
— Ошибаешься! — только и процедил герцог сквозь зубы, после чего
вышел из камеры и кликнул тюремщиков. Дождавшись, когда они снова заткнут
узнику рот, он стянул с руки перчатку и хлестнул ею по лицу человека,
считающегося его сыном.
— Если мы опять встретимся, — проговорил он по-французски, —
ты будешь вправе вызвать меня за это на дуэль. Но не думаю, что нам
предстоит еще встреча.
Выйдя в темноту и жадно вдохнув чистый холодный воздух, герцог Ройс сел в
карету, где его в нетерпении дожидался брат.
— Ну что, Лео? Черт возьми, ты сильно задержался и заставил меня
поволноваться. Ночь дьявольски холодная, так что я правильно поступил, что
захватил с собой фляжку с бренди. Как все прошло? Ты сам похож на черта.
— Некоторые так меня и величают. Однако теперь я знаю, как следует
поступить, и уведомил об этом начальника тюрьмы.
Лорд Энтони с сомнением взглянул на брата.
— Значит, письмо Питта сыграло свою роль? Иначе и быть не могло! Он
истинный правитель Британии сейчас, когда король стал слаб здоровьем. Так
что ты говорил?
— Ты не дал мне закончить, Тони. Да, граф Чатем был так любезен, что
предоставил мне свободу рук в этом неприятном деле, выразив мне полнейшее
доверие. — Он откинулся на бархатные подушки и накрыл колени меховой
полостью. — Завтра ровно в два часа пополудни пятерым заключенным
позволят сделать один круг по прогулочному двору. Остальные к этому времени
уже будут сидеть по камерам. Спустя две минуты пятерых арестантов заберут и
припишут к королевскому флоту, что, как ты знаешь, нередко случается в наших
тюрьмах здесь и в Ирландии.
— Святой Георгий! — восхищенно воскликнул лорд Энтони. — Черт
возьми, Лео, я всегда знал, что ты дьявольски изобретателен! Значит,
никакого суда, никакого скандала? Слава Богу!
— А наш юный бунтарь, — проворковал герцог, — послужит ради
разнообразия его величеству.