Жанр: Любовные романы
Отныне и навсегда
... мой отец подарил его моей
матери в тот день, когда попросил ее выйти за него замуж. Подарил здесь, в
этом круге камней, в соответствии с традицией рода О'Нилов. Она носила его,
не снимая. И вернула амулет отцу перед смертью, чтобы он сохранил его для
меня.
Серебро, выплавленное в котле Дагды... Резьба, сделанная рукой Мерлина...
Он принадлежит тебе
, — прошептала Аллина.
— Нет, он больше не принадлежит мне и никогда не будет моим, потому что
я отказался от него. В тот день, когда я похоронил своего отца, я пришел
сюда и швырнул амулет в море.
Это, — сказал я себе, — конец
всему
.
Он единственный в своем роде
, — сказала ей старуха. Он принадлежал
ей. Аллина нашла его... или он нашел Аллину? И привел ее, подумала Аллина, к
Конэлу. Разве могла она не радоваться при мысли об этом? И разве мог Конэл,
будучи именно тем, кем он был, не гневаться?
Для нее это был ключ, а для него — замок.
Аллина коснулась щеки Конэла:
— Даже не знаю, как тебя утешить.
— Я тоже не знаю, — Конэл встал и помог ей подняться. — Все,
хватит на сегодня! Больше никаких замков и звезд. Я хочу того, что реально.
Мое желание вполне осязаемо, — он поднял Аллину на руки, — и ты
тоже!
9
Она не могла заснуть. Какой бы короткой ни была эта ночь, Аллина не могла
заставить себя потратить ее на сон. Она тихо лежала, вспоминая каждую
секунду прошедшего дня.
Они завершили этот день, подумала Аллина, любовью. Не той нежной и
задумчивой любовью, которую они подарили друг другу в первый раз. Когда
Конэл нес ее в постель с берега, в нем появилось какое-то безрассудство, какая-
то свирепая настойчивость. Все это передалось Аллине, сделав ее руки
нетерпеливыми, а губы — жадными.
И ее тело, подумала она, ее тело было таким живым!
Это страстное желание было каким-то другим! Страсть — глубокая, сильная и
ненасытная могла укорениться в душе глубоко и надолго. Почему бы ему не
полюбить ее? Аллина повернулась к Конэлу, а он во сне прижал ее к себе.
Я
здесь! — хотела она сказать. — Я принадлежу этому дому, я знаю
это!
Но она воздержалась от того, чтобы произнести эти слова вслух, и просто
прижалась своими губами к его губам. Нежно, соблазнительно, требуя того,
чего хотела, отвечая на его ласку. Мягкий, долгий поцелуй, прикосновение губ
и языков... Жар тесно соприкасающихся тел опалял их руки, сковывал их
ноги...
Конэл отдался во власть желания, словно человек, блуждающий в тумане. Воздух
был густым и сладким, и Аллина была здесь, чтобы принадлежать ему, горячая,
страстная... и реальная.
Он чувствовал, как она сдерживает дыхание, слышал ее сладостные вздохи,
биение ее сердца — в унисон с собственным. Аллина двигалась навстречу,
прижимаясь к нему, очаровывая его в темноте.
Когда Конэл вошел в нее, она приняла его, словно гостеприимная хозяйка
истосковавшегося по дому путника. Вместе они поднимались и вновь опускались
на ложе, двигаясь мерно и плавно. Их губы вновь встретились, когда он
ощутил, что она приближается к пику блаженства, и потерялся в ней, отдал
себя целиком, полностью опустошая себя...
— Аллина! — он произнес ее имя, только имя, вновь прижав ее к
себе. Ощущая уют и тепло, она вновь погрузилась в сон, так и не успев
осознать, что плакала.
Незадолго до рассвета Аллина проснулась. Ее мучил страх, что еще мгновение
этой ночи с ним — и она станет умолять Конэла. Еще больше она боялась того,
что Конэл предложит ей какую-нибудь бледную и жалкую замену любви на всю
жизнь и она униженно ухватится за эту возможность.
Девушка молча оделась и вышла из дома, чтобы дождаться рассвета самого
длинного дня в году.
На небе уже не было ни луны, ни звезд; ничто не нарушало эту бесконечную
плотную темноту. Она видела берег, волны, вздымающиеся на море, а на западе
— гигантские зазубренные скалы, на которых стоял круг камней, и ждала.
Амулет тяжело давил ей на грудь.
Осталось всего несколько часов, подумала Аллина. Она не будет падать духом,
хотя ночью трудно не потерять надежду. Ее прислали, направили сюда неведомые
силы, но это не имело значения. Важно было лишь то, что она здесь, на этом
острове нашла ответы на все вопросы.
Ей оставалось лишь надеяться на то, что и Конэл найдет свой ответ в течение
дня, который остался в их распоряжении.
Аллина смотрела, как начинается день. На небе медленно, почти незаметно
появилась и глянцево заблестела полоска света. Над землей скользил туман,
поднимаясь в воздухе, будто влажная занавеска. И вот на востоке порозовело,
затем все стало золотистым; будто огонь медленно растекался по небу и морю,
становясь все ярче и ярче. Серый воздух заблестел, как жемчуг.
Замок из песка на берегу смыло приливом. Увидев, как легко волна смыла
творение ее рук, Аллина загрустила, ее сердце легонько сжалось.
Она повернулась и пошла в дом.
Ей нужно чем-то занять свои руки, чем-то занять свою голову. С тем, что
творится в ее сердце, ничего не поделаешь, но она не собирается хандрить —
особенно сегодня.
Когда Хью направился к выходу, Аллина открыла ему дверь. Она поставила на
огонь чайник, чтобы заварить чай. Она уже знала, что нравится Конэлу —
чудовищно крепкий чай без сахара или сливок, которые могли бы смягчить этот
жуткий напиток.
Пока закипала вода, Аллина достала из шкафа небольшой горшок. Конэл говорил,
что в это время года здесь созревает много ягод. Если ей удастся что-либо
найти, у них будет прекрасный завтрак.
Она вновь вышла из дома, прошла мимо грядки и огромного куста, покрытого
множеством пурпурных цветков конической формы с необычайным запахом. Аллина
подумала, что хорошо было бы высушить эти цветы и поставить их в большую
медную вазу.
Туман стелился по земле и покрывал ее щиколотки. Ей казалось, что она вброд
переходит мелкую речушку. Было тихо. Легкий ветер нежно шевелил волосы
девушки, когда она взбиралась вверх по пологому склону за домом. Где-то
вдали слышался низкий глухой лай Хью, а чуть ближе — звонкие птичьи трели. И
все это покрывал мощный шум моря.
Подчиняясь минутному порыву, Аллина сняла туфли и побежала босиком по
прохладной влажной траве.
Вниз по склону холма, теперь снова вверх... Этот склон был более крутым;
туман сгущался вокруг, словно слои полупрозрачной ткани. Аллина обернулась и
увидела, что дом превратился в смутный силуэт. Она испуганно остановилась,
задрожала и чуть было не повернула назад. Вдруг совсем рядом, чуть выше,
вновь залаяла собака.
Аллина позвала ее, повернула туда, откуда раздавался лай, и стала
карабкаться вверх по склону. Наконец она оказалась на верху холма. Здесь
росло несколько деревьев, которые качались от ветра, и кусты ежевики, а на
них ягоды, которые она искала.
Довольная своей находкой, Аллина поставила на землю туфли и стала рвать
ягоды... и есть их. Она взбиралась все выше — туда, где росла самая спелая
ежевика.
Я нажарю блинов, — подумала Аллина, — и добавлю ягоды в
тесто
.
Ее горшок был почти полон, но она хотела добраться до куста, на котором были
особенно крупные и спелые ягоды.
— Самые соблазнительные плоды всегда растут так высоко, что до них не
дотянуться.
Аллина задержала дыхание и чуть не опрокинула горшок с ежевикой, увидев
женщину, стоявшую на неровной тропинке по другую сторону куста.
Ее волосы были темными и свисали ниже пояса. У нее были зеленые глаза —
словно океан на рассвете. Женщина улыбалась, положив руку на голову Хью,
который спокойно сидел у ее ног.
— Я не знала, что здесь есть кто-то еще, кроме меня... —
Что здесь
вообще может оказаться кто-то еще
, — подумала Аллина. — Я... —
Аллина тревожно оглянулась и не смогла разглядеть дом. — Я зашла
дальше, чем нужно.
— Сегодня хорошее утро для прогулки и сбора ягод. Из тех ягод, которые
ты собрала, получится неплохое варенье.
— Я собрала слишком много. Я увлеклась... Лицо женщины смягчилось:
— Конечно, много ягод не соберешь, особенно если при этом их ешь. Не
волнуйся, — сказала она спокойно, — он все еще спит. Пока он спит,
в его душе царит покой.
Из груди Аллины вырвался долгий вздох.
— Кто вы?
— Я то, что ты хочешь увидеть. Старуха в лавочке, паренек в лодке...
— О Боже! — ноги Аллины подкосились, и она села на камень.
— Не беспокойся. Это не причинит никакого вреда — ни тебе, ни ему. Он —
это часть меня.
— Вы его прабабушка! Он сказал... о вас говорят...
Улыбка женщины стала шире:
— И впрямь говорят.
Стараясь сохранить самообладание, Аллина сунула руку под свитер и достала
амулет:
— Это принадлежит вам.
— Это принадлежит тому, кому оно принадлежит... пока не перейдет к
другому.
— Конэл сказал, что бросил его в море.
— У мальчика тяжелый характер, — ее смех был легким и густым,
словно взбитые сливки над виски. — Я горжусь им. Он мог бы забросить
его даже на луну, но амулет все равно попадет к тому, кому он принадлежит,
когда придет время. Сейчас твое время.
— Он не хочет любить меня.
— Ох, девочка моя, — женщина подошла и коснулась щеки Аллины; ее
прикосновение было легким, как прикосновение крыльев мотылька. — Любовь
не подвластна желаниям. Она просто существует. И ты об этом уже знаешь. У
тебя терпеливое сердце.
— Иногда терпение является просто трусостью.
— Мудрые слова, — женщина кивнула, очевидно удовлетворенная
ответом Аллины, — и справедливые. Но ты уже понимаешь его и начинаешь
понимать себя, что всегда намного труднее. Для столь короткого времени это
немалый успех. И ты любишь его.
— Да, я люблю его. Но он не примет любовь, навеянную чарами.
— Этой ночью, когда самый длинный день встретится с самой короткой
ночью, когда звезда вспыхнет светом и силой, выбор, который сделаете вы — ты
и он, — окажется таким, каким он и должен быть всегда.
Затем женщина взяла лицо Аллины в свои ладони и поцеловала ее в обе щеки.
— Твое сердце будет знать ответ, — сказала она и ускользнула в
туман, словно призрак.
— Но как? — Аллина закрыла глаза. — Вы дали нам мало времени!
Когда Хью своей мордой уткнулся ей в ноги, она наклонилась и зарылась лицом
в шерсть на его загривке.
— Мало времени, — прошептала она. — Но его мало и для того,
чтобы ломать над этим голову. Я понятия не имею, что делать, за исключением
одной вещи. Думаю, я займусь завтраком.
Аллина направилась обратно той же дорогой, Хью сопровождал ее. Туман уже
начинал рассеиваться. Казалось, судьба дарила ей еще один ясный день.
Когда впереди показался дом, она увидела, что Конэл сидит на черном крылечке
и ждет ее.
— Я уже начал беспокоиться, — он вышел встретить ее, ощущая
огромное облегчение. — Что ты там делала, блуждая в тумане?
— Собирала ягоды, — Аллина приподняла горшок. — И ты даже
представить себе не можешь, что я... — она замолчала, опустив глаза на
амулет.
— Что я представить себе не могу?
Нет, подумала Аллина, она не может рассказать ему, что с ней произошло, кого
она встретила. Не сейчас, когда в его глазах притаилась тень, от которой у
нее сжималось сердце.
— Ты не можешь себе представить, что я собираюсь приготовить на
завтрак!
Конэл сунул руку в горшок.
— Ягоды?
— Смотри, — сказала она ему и понесла свою добычу в дом, — и
учись!
Конэл наблюдал за Аллиной, и это зрелище успокаивало его. Проснувшись, он
потянулся к ней, и это его обеспокоило. Как могло случиться, что мужчине,
проведшему с женщиной всего одну ночь, постель без нее показалась такой
холодной и пустой? И этот страх, внутренняя дрожь, когда он не мог найти ее.
А теперь она была здесь, взбивала тесто в миске, и, казалось, в мире все
вновь встало на свои места.
Если и могло существовать название этому чувству, то это была любовь.
— Не помешала бы здесь большая сковорода с ручкой, — Аллина
отставила миску в сторону, чтобы разогреть сковородку. — Но мы как-
нибудь справимся и без нее.
— Аллина!
— Что? — она оглянулась. Во взгляде Конэла было что-то такое, от
чего у нее вдруг закружилась голова. — Да? — когда Аллина
обернулась, амулет качнулся, блеснув на солнце.
Казалось, выгравированная звезда светит ему прямо в глаза, словно насмехаясь
над ним. Конэл медленно шагнул назад. Нет уж, он не станет говорить о любви!
— Где твои туфли?
— Мои туфли? — Конэл говорил с такой нежностью, что у Аллины на
глазах выступили слезы, когда она опустила взгляд на свои босые ноги. —
Наверное, я оставила их там. Очень глупо с моей стороны.
— Стало быть, ты ходила по росе босиком, прекрасная Аллина?
Слова комом встали у нее в горле. Аллина порывисто обняла Конэла, прижавшись
лицом к его плечу; в ее душе бушевала буря.
— Аллина, — Конэл прижался губами к ее волосам и мысленно пожелал,
для их общего блага, чтобы ему удалось разорвать ту последнюю цепь, которая
все еще сковывала его сердце, — что мне с тобой делать?
Люби меня! Просто люби меня, а со всем остальным я как-нибудь справлюсь.
— Я могу сделать тебя счастливым. Если бы ты только позволил мне, я
могла бы сделать тебя счастливым.
— А ты? Нас здесь двое. Как ты можешь верить и принимать все то, о чем
я тебе рассказал, как ты можешь хотеть изменить свою жизнь ради
этого?! — Конэл отстранил ее и кончиком пальца коснулся амулета. —
Аллина, как ты можешь так легко принять это?
— Могу, потому что он принадлежит мне, — она прерывисто выдохнула,
затем вновь сделала вдох, и ее голос окреп. — До тех пор, пока он не
будет принадлежать кому-то другому.
Чуть успокоившись, она взяла из шкафчика черпак и плеснула тесто на
сковороду.
— Ты считаешь, что я наивна, легкомысленна и настолько нуждаюсь в
опеке, что готова поверить во что угодно, если это принесет любовь?
— Я думаю, что у тебя мягкое сердце.
— И покладистое к тому же? — ее холодный взгляд и кивок стали для
Конэла неожиданностью. — Может быть, ты и прав. Когда пытаешься
изменить себя, чтобы люди, которых ты любишь, тоже полюбили тебя так, как ты
хочешь, сердце поневоле станет покладистым. Я надеюсь покончить с этой
привычкой. Но пока буду пытаться это сделать, я все же хочу иметь сердце,
восприимчивое к чувствам других людей.
Терпеливое сердце, — подумала Аллина, — но, Боже мой, лишь бы оно
не оказалось трусливым!
Она ловко перевернула блинчик.
— Что ожесточило твое сердце, Конэл?
— У тебя зоркий глаз, когда ты решаешь выпустить стрелу...
— Возможно, я просто слишком редко лезу в колчан! — но теперь все
будет по-другому. Плавно и не спеша Аллина переложила блинчики на блюдо и
налила на сковороду еще теста. — Почему ты никогда не говоришь о своей
матери?
Попала в яблочко
, — подумал Конэл, но промолчал, когда Аллина
пригласила его к столу.
— Я имею право знать.
— И впрямь имеешь.
Аллина достала мед и корицу, разлила чай в чашки.
— Садись, твой завтрак остывает.
С легким смехом Конэл повиновался. Аллина была загадкой... и с чего это он
вообразил, что уже разгадал ее? Он подождал, пока она выложила блины из
сковородки, выключила огонь и присоединилась к нему.
— Моя мать родилась в ближнем поселке, — начал Конэл. — Ее
отец был рыбаком, а мать умерла во время родов, когда мама была еще
девочкой. Спасти новорожденного не удалось, так что она была самой младшей и
единственной дочерью в семье, и, как она мне рассказывала, отец и братья ее
баловали.
— У тебя в поселке есть дяди?
— Есть. Трое, и у них есть семьи. Хотя те, кто помоложе, переехал на
большую землю или даже на материк. Мой отец был единственным ребенком в
семье.
Аллина намазала медом свои блинчики и передала бутылочку Конэлу. У него есть
родственники, и все же он настолько одинок.
— Значит, у тебя есть двоюродные братья и сестры?
— Да. Когда я был мальчиком, мы играли вместе. Именно от них я узнал,
что мне суждено. Я думал, что это всего лишь сказка, вроде историй про
русалок, домовых и эльфийские башни.
Конэл ел, потому что еда стояла на столе и потому, что Аллине пришлось
потрудиться, чтобы ее приготовить.
— Матушка любила рисовать и делать наброски. Она учила меня правильно
видеть мир. Как передать это с помощью карандаша и мела. Мой отец... он
любил море. И думал, что я пойду по его стопам. Но когда мне исполнилось
восемь лет, подарила мне глину. И я...
Конэл замолчал, поднял свои руки и пристально посмотрел на них. Они были так
похожи на руки его отца. Большие, грубые, сильные. Но они не были созданы
для того, чтобы забрасывать в море невод.
— Лепка, поиски того, что скрыто в комке глины... Я просто обязан был
узнать это! И еще дерево, резьба, чтобы показать другим, что увидел в каком-
то полене. Она понимала это чувство. Оно было ей знакомо.
— Твой отец был разочарован?
— Я думаю, скорее озадачен, — Конэл повел плечами и вновь взял в
руки вилку. — Как мужчина может зарабатывать на жизнь, строгая
деревяшки или обтесывая куски камня? Но моей матери это нравилось, поэтому
он не возражал. Не возражал ради нее и еще — об этом я узнал позже — потому,
что уже знал мою судьбу. Так что стану я рыбаком или скульптором, не имело,
в конечном счете, никакого значения.
Конэл замолчал и вновь посмотрел на амулет, Аллина спрятала его под свитер
и, чувствуя его тепло, ждала, когда любимый продолжит свой рассказ.
После моего рождения родители пытались еще обзавестись детьми. Дважды у моей
матери был выкидыш; во второй раз он был довольно поздним и... повредил ее
здоровью. Я был еще мальчишкой, но помню, как она подолгу оставалась в
постели, какой бледной была, даже если ей удавалось встать. Мой отец
смастерил для нее кресло, и она могла сидеть на свежем воздухе и смотреть на
море. Мать так и не оправилась после выкидыша, но я не знал об этом.
— Ты был всего лишь ребенком, — когда Аллина коснулась его руки,
Конэл опустил глаза и слегка улыбнулся.
— У тебя мягкое сердце, Аллина... — он сжал ее ладонь. — Все лето,
когда мне исполнилось двенадцать, она болела. Весной отец трижды возил ее
куда-то на пароме, и я оставался со своими двоюродными братьями и сестрами.
Моя мать умирала, и никому не удавалось найти способ ее спасти. В глубине
души я понимал это, но гнал плохие мысли прочь. Каждый раз, когда она
возвращалась, я был уверен, что с ней все в порядке.
— Бедный мальчик! — прошептала Аллина.
— Этот мальчик был не так хорош, как ты думаешь. В то последнее лето
она пошла к морю вместе со мной. Ей следовало бы оставаться в постели, но
она не сделала этого. Она рассказала мне о танце камней, о звезде и моей
роли в этой истории. Мать показала мне амулет, который сейчас висит у тебя
на шее, хотя я часто видел его раньше. Она вложила амулет мне в руку, сжала
мою ладонь своей, и я почувствовал, что он дышит... Это меня так разозлило!
Я ничем не отличался от других ребят, с которыми был знаком, от своих
двоюродных братьев и товарищей по играм. Почему она твердит мне это? Мать
сказала, что я еще слишком молод, что нельзя передать мне ' амулет, но они с
отцом все решили. Отец согласился на то, чтобы она отдала его мне, когда
сочтет нужным. Она спешила передать амулет, прежде чем покинет нас.
— А ты этого не хотел.
— Боже, конечно, нет! Я хотел, чтобы она была с нами. Чтобы все
оставалось как прежде, когда она была здорова, а я был обычным мальчиком,
который носился по холмам. Я хотел, чтобы она снова пела на кухне, как
делала это, когда была здорова.
Душа Аллины разрывалась от сострадания, но когда она потянулась к нему,
Конэл остановил ее жестом:
— Я закричал на свою мать и убежал прочь. Она звала меня и пыталась
догнать, но я был здоровым и сильным, а она — нет. И даже когда услышал, что
она плачет, не возвратился обратно. Я побежал и спрятался в сарае, где мой
дядя хранил свою лодку. Отец отыскал меня только на следующее утро.
Он не отстегал меня ремнем, как можно было бы ожидать, и не поволок меня
домой за ухо, как я того заслуживал. Он просто сел рядом и сказал, что этой
ночью моя мать умерла.
Когда Конэл встретился взглядом с Аллиной, его глаза были необычайно яркими.
Она удивилась тому, что пылавший в них огонь не в силах высушить слезы,
которые застилали ее собственные глаза.
— Я любил свою мать. Но последними моими словами, обращенными к ней,
были горькие упреки обиженного ребенка.
— Ты считаешь... О, Конэл, неужели ты и впрямь веришь, что в свои
последние минуты она вспоминала эти твои слова?
— Я бросил ее одну.
— И ты по-прежнему винишь в этом испуганного и ошеломленного
двенадцатилетнего мальчика? Тебе должно быть стыдно за то, что ты не
испытываешь никакого сострадания!
Ее слова задели Конэла. Он встал, как и Аллина.
— Много лет спустя, когда я уже был взрослым мужчиной, я точно так же поступил со своим отцом.
— Это неправда, тебе просто хочется убедить себя в этом! — Аллина
поспешно собирала со стола тарелки и складывала их в раковину. Ему было
нужно вовсе не сочувствие, поняла она, а горькая и ничем не приукрашенная
правда. — Ты сам сказал мне, что не знал о том, что твой отец был
болен. Он не говорил тебе об этом.
Она нагрела воду, добавила в нее моющее средство и хмуро смотрела на
поднимающуюся пену. — Ты проклинаешь саму мысль о том, что в твоих
жилах течет эльфийская кровь, как ты ее называешь, но тебе, черт побери,
весьма приятна мысль о том, чтобы сыграть роль вершителя судеб!
Если бы Аллина швырнула сковородку ему в голову, Конэл был бы меньше
потрясен.
— Тебе легко говорить, ведь завтра ты можешь спокойно убраться прочь от
всего этого.
— Верно, могу! — она закрыла кран и повернулась к нему. — Я,
в конце концов, могу сделать то, что хочу. Я могу поблагодарить тебя, ведь
ты помог мне увидеть, что я позволяла делать с собой, ты показал мне, что я
обладаю чем-то ценным для других. Но я хочу отдать то сокровище, которое
заключено во мне. Я хочу иметь дом и семью, хочу жить для того, кто будет
ценить, понимать и любить меня. И на меньшее я не соглашусь! А вот ты готов
согласиться. Ты по-прежнему прячешься в лодочном сарае, только теперь ты
называешь его своей студией!
Злые и полные ненависти слова вертелись у Конэла на языке. Но как настоящий
мужчина он предпочел яростному крику ледяной тон:
— Я рассказал тебе то, что ты хотела узнать. Я понимаю, чего ты хочешь,
а вот ты не понимаешь, что нужно мне!
Он вышел, захлопнув за собой дверь.
— Ты ошибаешься, — сказала Аллина спокойно, — я понимаю.
Все утро Аллина находила себе одно занятие за другим. Если ей и впрямь
придется уехать отсюда завтра, то она намерена оставить о себе хорошую
память. Она не даст Конэлу позабыть о ней.
Аллина развесила заштопанные занавески и с удовольствием любовалась тем, как
солнце просвечивает сквозь них, образуя узоры на полу. В комнате, где стояла
стиральная машина, она нашла инструменты, кисти и все, что ей было нужно.
Демонстративно вынесла все это во двор. Она собиралась ободрать и покрасить
эти чертовы ставни.
Работа успокоила ее, но ее покладистое, как она говорила, сердце, ныло. То и
дело она смотрела в сторону студии. Она знала, что Конэл находится там. Где
еще ему быть? Какая-то частица ее души хотела сдаться, пойти к нему. Но
Аллина понимала, что нужно Конэлу.
Ему нужно было время.
— А времени почти не осталось, — прошептала она. Отступив назад,
Аллина осматривала результаты своих усилий. Ставни блестели свежей синей
краской, а за окнами ветер трепал вышитые занавески.
Теперь, когда она все сделала и больше нечем было заняться, Аллине
показалось, что она вот-вот упадет от усталости. Утомленная, Аллина медленно
зашла в дом. Она приляжет и поспит, чтобы восполнить силы. Всего час,
сказала она себе и, растянувшись на кровати, быстро погрузилась в
Закладка в соц.сетях
