Жанр: Любовные романы
Обещания
... делом. Он закрыл глаза и
мгновенно уснул крепким сном, какой бывает только в юности.
Чувствуя себя в безопасности в присутствии брата, Чарли накрыла его старым
вязаным шерстяным платком, одной из бывших ценностей Анни, выброшенных
теперь за ненужностью, и, усевшись на кровати, с наслаждением принялась за
чипсы. Во всяком случае, тетя Джессика не будет пилить ее сегодня ночью,
подумала она. Чарли задула свечи и сморщила нос от запаха, обгоревшего
фитиля.
Вот так. Подождем, какой будет реакция тети, когда она увидит мою
новую прическу, — сказала она сама себе. — Это превзойдет все ее
ожидания
. Но злорадное предвкушение не доставило ей особой радости.
В два часа пятнадцать минут ночи в квартире Анни заскрипела осторожно
отворяемая входная дверь. Джей Спренгстен вошел в кухню. Анни Чатфильд на
протяжении шестидесяти лет своей жизни не замыкала дверей своего дома.
У
меня нечего воровать, — говорила она. — Я рада любым гостям
.
Он снял ботинки, поставил их к стене, положив сверху вещмешок, и, неслышно
ступая по полу в своих солдатских зеленых носках, подошел к столику, где
стоял кофейник, потрогал его пальцами и решил, что кофе еще достаточно
теплый. Усмехнувшись, он взял свою старую голубую кружку и до половины ее
наполнил, затем отправился за молоком в кладовую. На этот раз он позволил
себе не спрашивать разрешения у Анни.
Войдя в кладовку, он увидел стоявшую на полке картонную коробку,
перевязанную лентой, под которую был подсунут листок бумаги с надписью
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ!!!
. Джей громко рассмеялся и не успел взять бутылку
с молоком, как кухня залилась ярким электрическим светом. Он успел выйти как
раз вовремя, чтобы перехватить Анни, которая, увидев, устремилась ему
навстречу в развевающемся халате, шлепая по полу домашними тапочками. Она
так крепко сжала Джея в своих объятиях, словно хотела проверить прочность
его костей.
Он тоже неловко обнял ее, с бутылкой молока в руке. Годы постепенно сделали
Анни ниже ростом, теперь в ней было чуть больше пяти футов. Пышная женщина,
сгребшая его в охапку, была приземистой, и впервые в жизни Джей, стоя с ней
рядом, видел ее макушку.
— Джей Спренгстен, хочу сказать тебе, что просто свинство с твоей
стороны свалить все заботы на мои плечи. Ну, добро пожаловать домой,
красавчик. У меня весь день было доброе предчувствие, — она лучезарно
улыбнулась.
— Я до сегодняшнего дня не знал, что получу увольнительную, — он
снова ее обнял. — Боже мой, Анни, как я рад тебя видеть.
Анни звучно его расцеловала.
— Господи, да я ведь без парика... Ну-ка, голубчик, усаживайся вон на
тот стул и говори мне, почему ты не сообщил мне, что сегодня вернешься
домой.
Он налил молока себе в кофе. Джей знал, что Анни, как никто другой, поймет
его.
— Знаешь, я так долго ждал этого момента... Мне просто не терпелось
вернуться как можно скорей. Я боялся, дома что-то не так.
— Что ты, все хорошо, милый. Теперь-то ты здесь и сможешь собрать
сорванцов вместе. Ей-богу, с ними нет сладу.
Анни разогрела кофе, налила себе чашечку и плюхнулась на стул. Наступила
тишина. Джея разморила домашняя обстановка, ароматные запахи кухни:
натурального кофе и сдобных пирогов.
— Совсем как раньше, — сказал он. — Не знаю, что бы я делал
без тебя, Анни.
При этих словах он вспомнил свою мать, и в его глазах отразилась острая
боль.
— У тебя есть какой-нибудь пирог к кофе?
Она засуетилась, с пыхтением двигаясь по кухне в своих мягких тапочках. Анни
уже жила здесь, когда их семья поселилась по соседству. Джей прекрасно
помнил, как они жили до того, как умерла мама. Его отец тогда уже оправился
от тяжелой болезни. Долгий-мучительный период выздоровления был позади.
Сначала он передвигался в инвалидном кресле на колесах, затем стал ходить с
палочкой, а потом даже смог вернуться на работу. Он был прорабом на одном из
строительных участков. Жизнь постепенно налаживалась.
В их доме снова зазвучал смех родителей, и все дети в семье, за исключением
Стефена, были живыми и энергичными. Они устраивали пикники на заднем дворе,
и мама приносила им апельсиновый лимонад. Ночи напролет они играли в карты,
и даже Стефен принимал участие, он был банкометом. Ухитряясь залезть в еще
горячий и влажный, только что из духовки, горшок с чем-нибудь вкусным, Данни
облизывала ложку и размазывала шоколад по всему лицу. По воскресеньям их
будил дразнящий запах тостов по-французски, которые после надоевшей всем
овсянки приводили детей в восторг.
Школа была совсем рядом. Учился он на
хорошо
и
отлично
, и его табель
висел в спальне, приколотый к стене кнопками. Потом Джей прикрепил рядом
список заинтересованных в нем университетов. Да, была еще любовь. Ночи,
проведенные с Джолин Лоуэлл. Они собирались пожениться, как только он
закончит половину курса обучения в колледже, в котором он готовился к
карьере юриста. Джолин была просто божественна, и, лаская ее в постели, он
поднимался куда-то еще выше седьмого неба.
По ночам, лежа на нарах в своем бараке, он вспоминал ее упругое тело,
гладкую шелковистую кожу, и как только он начинал о ней думать, сон сразу же
пропадал. Они хотели проехать на мотоцикле через весь Колорадо, мечтали о
том, как будут заниматься любовью в пустыне под небом, сияющим миллионами
ярких звезд.
И вдруг вся его жизнь перевернулась вверх дном. У мамы случился удар. Он
тогда понятия не имел, что это такое. Вскоре последовал еще один удар. На
этот раз он хорошо понимал, что это означает. Джей навестил ее в больнице
как раз перед смертью. Мама. Боже, как ему не хватало мамы, ее звонкого
смеха и рук, нежно прижимающих его к себе и взъерошивающих волосы. Всем
сыновьям их матери кажутся красивыми, но она действительно была красива.
Неудивительно, что отец просто обожал ее.
После того, как он прошел в армии курс молодого бойца, у него, было много
времени для раздумий. Однажды он словно услышал слова — будто мама говорила
с ним с неба. Отец не справится с семьей, она знала это. Вот почему мама
взяла с него обещание, что он позаботится о малышах и не позволит им жить
врозь. Вот почему в ту минуту, когда он вошел в больничную палату, в ее
глазах стояли слезы. Мама прекрасно все понимала, но у нее не было другого
выбора.
Вскоре ее состояние резко ухудшилось, и она умерла. Ничего не слыша от горя,
сотрясаемый рыданиями, Джей закрыл ей глаза. Прикосновение к лицу матери
сделало его боль еще сильнее. Это было просто невыносимо. Он не хотел идти в
армию только потому, что приходилось расставаться с семьей. Но теперь он
дома. Джей собирался сдержать обещание, данное матери.
Анни сдвинула на старую фарфоровую тарелку огромный клин пирога и положила
на стол вилки.
— У меня пирог с персиками, — сказала она. — Испечен сегодня
утром. Меня врасплох не застанешь! В какой бы день ты не вернулся, тебя бы
ждал мой пирог.
Она улыбнулась, увидев, что он задумался, и, понимая, где сейчас его мысли,
она подлила ему еще кофе и заново наполнила свою чашку. После этого каждый
из них произнес тост.
— За тебя, Анни, и за маму, двух самых дорогих мне людей.
— За твое возвращение, сынок. Как долго мы тебя ждали!
Их идиллия была нарушена, когда в кухню влетела Чарли, с визгом и поцелуями
набросившаяся на старшего брата, который успел вовремя подскочить со стула,
чтобы предотвратить ее неминуемое столкновение со столом. Джей закружил
сестренку в своих объятиях.
— Чарли!
— Я так и знала! Я так и знала, что это ты. Почему ты ничего не сообщил
мне? — с укором спросила она.
— Я даже Анни не предупредил. Клянусь. Скажи ей, Анни.
Анни внезапно застыла на месте, ошеломленная видом остриженной головы Чарли.
— Десять минут назад я обнаружила его здесь, прокравшимся на кухню. А
теперь присядь-ка и перестань будить соседей. Боже мой, девочка!
Чарли, слишком возбужденная, чтобы сидеть, уцепилась за руку брата и
продолжала радостно хихикать.
— Я знала. Я так и знала.
Джей отстранил ее от себя и с изумлением уставился на неровно остриженные
волосы.
— Что, черт побери, случилось? Она сейчас выглядит хуже, чем когда я
уходил в армию, — сказал он, обращаясь к Анни. — И почему твои
волосы...
Он подвел сестру поближе к лампе, чтобы удостовериться, что глаза не
обманывают его.
— ...бордовые?
— Ничего особенного. Все девочки теперь так ходят.
— И давно у нее такая прическа? — Джей с огорчением внимательно
рассматривал сестру.
Прежде волосы Чарли всегда были предметом ее гордости и восхищения
окружающих.
— Выкрасилась она где-то пару недель назад, но в прошлый раз, когда я
ее видела, у нее на голове было гораздо больше волос, — тихо сказала
Анни. — Удивляюсь, как это Джессика не позвонила к вам в штаб, чтобы ты
узнал о ее проделках.
— Боже правый, Чарли, сейчас почти три часа ночи. Что ты делала в такое
время на улице?
— Твоя тетя Джессика, наверное, напугана до смерти. Ты что, снова
прячешься в домике на дереве? — Анни была возмущена.
— Не беспокойтесь о тете Джессике, — в комнату вошел Стефен, он
радостно улыбался, что случалось с ним не часто. — Она позвонила мне,
чтобы рассказать о Чарли.
Он позволил брату обнять себя и похлопать по спине.
— С возвращением, Джей.
Анни автоматически достала еще две тарелки и отрезала еще два куска пирога
для Стефена и Чарли. Она укоризненно покачала головой.
— Вы что же, оба были в домике?
Переполненная счастьем Чарли, пританцовывая, кружилась по кухне.
— Да, но ты же не против, правда, Анни? Джей был дома, ее волосы
отрастут, все будет хорошо.
— Я никогда не возражаю, если меня предупреждают, — с мягким
укором сказала Анни.
В голосе Джея прозвучало гораздо большее неодобрение.
— Я думал, мы с тобой заключили догово, Чарли.
— Да, это так. Я обещала жить у тети Джессики, пока ты не вернешься из
армии. Но теперь ты дома. Договор аннулирован, — Чарли шлепнулась на
стул и сделала большой глоток молока.
— Послушайте, — примирительно сказал Стефен, подходя к столу.
Анни тотчас же усадила его на стул, обхватив за плечи медвежьими руками, и
взъерошила ему волосы. Довольный своей ролью адвоката, Стефен, изменив в
честь приезда брата своей обычной молчаливости, произнес:
— Она завтра вернется домой.
— Предатель, — Чарли почувствовала приближающийся конец ее долгой
борьбы с тетей и была готова устроить настоящую драку.
— Ну что же, не следует будить Джессику среди ночи, — рассудила
Анни.
— И Даниэле тоже. Я зайду к тете и Томми завтра, — сказал
Джей. — Уже поздно, и мы должны дать Анни немного отдохнуть.
Анни поцеловала всех по очереди.
— Я старая женщина, и мне нужно поспать. Ложитесь-ка и вы, дети.
Шлепая тапочками, она вышла из кухни. Чарли вскарабкалась на колени Джею,
неожиданно превратившись в маленькую измученную девочку.
— Ты, правда, дома?
— Я, правда, дома, малышка, — ответил он и посмотрел на сидевшего
напротив Стефена, с лица которого не сходила улыбка. — И мы снова будем
вместе, одной семьей, как я и обещал.
Глава 4
Давай не будем обещать... Линна проснулась оттого, что увидела сон. Она была в своей спальне на
третьем этаже огромного особняка Боумонтов. Ее сердце сильно и тревожно
билось в груди, словно пытаясь выскочить. Во сне она снова могла видеть, и
это было жутко. Открыв глаза навстречу темноте, она подставила лицо легкому
освежающему ветерку, влетевшему с озера в спальню через открытое окно, и
постаралась вернуться к действительности, чтобы ощутить себя в безопасности
своей комнаты.
Приподнявшись с подушек, она нащупала пальцами знакомый, отлитый из железа
дубовый листок, вделанный в деревянную спинку кровати, затем отыскала
вышитый край простыни, которой накрывалась, и, сбросив простыню на пол,
села, свесив ноги с кровати. Она представила себе свою спальню, каждая
деталь которой хранилась у нее в памяти. Это была комната, отделанная в
голубых и кремовых тонах. У окна стоял стол, а возле стола — ее любимое
кресло, обитое бархатом цвета темно-синего ночного неба. Под ногами лежал
белый хлопчатобумажный коврик с узором из сплетенных дубовых веток с
желудями. Этот узор Линна помнила наизусть. Нитки стеклянных бус, бахромой
свисавшие с шелкового абажура, легонько позвякивали от малейшего колыхания
воздуха.
Время, когда она просыпалась от проникавших в комнату солнечных лучей,
искрами вспыхивавших на стеклянных шариках, безвозвратно ушло. Настольной
лампой она больше не пользовалась, но сознание того, что она стоит на месте,
вселяло в нее спокойную уверенность.
Чувствуя непривычно-странную тяжесть кольца, подаренного Куртом, она
беспокойно теребила его на пальце. Тревога сжала ее сердце, колкой волной
пробежала по позвоночнику и ноюще-остро проникла в каждую клеточку тела. Ей
придется уехать отсюда. Время неумолимо летит вперед. То, что она приняла
кольцо Курта, означало признание, что в ближайшем будущем, возможно, ей
необходимо будет покинуть этот дом, где она чувствует себя в безопасности.
Разумеется, замужество — это вполне нормальное явление, жизнь идет вперед.
Но сейчас, когда Линна была одна в комнате, ее вдруг охватила какая-то
неуверенность. С той самой минуты, как она дала Курту ответ, в душе
поселилось беспокойство. До того, как Курт поцеловал ее, она находилась в
состоянии возбужденного ожидания. Но теперь в тихом доме отца, бывшего так
далеко, в Париже, в этот ночной час предстоящий брак показался ей отнюдь не
таким уж многообещающим.
Линне вдруг стало по-настоящему страшно. Предчувствие разлуки с семьей
когтистой лапой царапало сердце. Она вовсе не хотела, чтобы ее жизнь
изменилась. Не надо ничего больше. Ей потребовалось несколько лет, чтобы
привыкнуть к теперешней жизни.
Во сне она видела себя верхом на молодом жеребце, который, сбившись с
тропинки, вдруг стал спотыкаться. Она снова пережила страшный миг падения и
увидела нависшее над собой копыто. Слишком поздно. Этой ночью она
проснулась, отчаянно пытаясь быстрее очнуться от кошмарного видения. И тут
же ее тело ощутило старую боль. Поврежденные мышцы свела судорога:
полученная несколько лет назад травма не давала себя забыть. В больнице,
когда она пришла в сознание, рука отца до боли сжимала ее руку.
Врачи сказали, что у нее перелом черепа в том месте, куда пришелся удар, а
также сломаны три ребра и ключица, что она, к тому же, ударилась о ствол
дерева, и просто удивительно, как осталась цела шея. Но страшнее всего было
то, что она потеряла зрение. Пустота. Кругом пустота, залитая чернильной
темнотой, за завесой которой скрылись от нее краски окружающего мира. В ее
распоряжении остались только вкус и запах, а предметы воспринимались лишь на
ощупь и слух. Линна, казалось, навсегда попала в больничную ловушку, и до
сегодняшнего дня от запаха антибиотиков у нее начинала кружиться голова.
Затем последовали тяжелые месяцы привыкания к жизни в безжалостной темноте,
окутывавшей ее со всех сторон, и не было ни малейшей надежды, что когда-
нибудь эта пелена сплошного мрака прорвется. Линне пришлось снова, учиться
есть, не пронося ложку мимо рта, а когда ей, наконец, разрешили встать,
учиться не терять равновесия при ходьбе и в кромешной темноте, не имеющей
даже оттенков, учиться одеваться. Ей казалось, что мир неожиданно
перевернулся с ног на голову или упал на бок. От этого можно было сойти с
ума.
Она не знала даже, когда был день, а когда ночи, подобно художнику,
невероятно страдала от отсутствия красок. Исчезла вся палитра: от вишневых
восходов солнца до молочно-голубых сумерек. Вместо этого осталась лишь
бесцветная азбука Брайля.
Постепенно она стала достаточно самостоятельной, чтобы вернуться к своим
близким, в мир отцовского дома. Полученные в больнице навыки позволили Линне
в достаточно короткое время приспособиться к слепой жизни в особняке.
Достаточно короткое, по мнению докторов, ей же оно показалось вечностью. Она
могла нарисовать в воображении не только свою спальню, но и весь дом,
окрашивая предметы в те цвета, которые сохранились в ее памяти: мягкие серые
и кремовые оттенки, ярко-карминные и поджаристо-золотистые... Линна мысленно
дотрагивалась до скользкого шелка, рубчатого вельвета и ворсистого бархата,
грубой парусины, гладких хлопчатобумажных простыней и кружевных отделок
спальни, махровых полотенец, жестких ковров на паркетном полу, мягкой кожи и
замши, холодного хрусталя и фаянса. Всем этим она наполняла дом, который
имел для нее еще и звуковую окраску: потрескивание горящих в камине дров,
гул шагов в коридорах, звон посуды... А еще Линна ясно представляла себе
полки с однообразными рядами толстых книг в кабинете отца, читать которые
она больше не могла, и висевшие там на стенах удивительные картины, видеть
которые она тоже не могла.
Горничные аккуратно раскладывали и развешивали ее одежду по комодам и
стенным шкафам, и полки были подписаны шрифтом Брайля — свитера зимой,
футболки летом.
Когда столовая наполнялась запахами приготовленных кушаний, Линна знала, что
пришло время садиться за стол. Вне стен дома также существовало множество
примет, по которым она научилась определять предметы и явления. Она любила
выходить в сад, чтобы насладиться теплом солнечного света и послушать шепот
листвы на деревьях. Днем с улицы доносился шум моторов, жужжание
газонокосилок, удары теннисного мячика о покрытие корта, где Паркер учился
делать подачи, глухой рокот струй воды, льющейся из шлангов, лай собак и
масса других звуков, помогавших ей ориентироваться в окружающем мире. А
потом, когда наступала темнота, начинали рассказывать о себе сверчки и
древесные лягушки, иногда по крыше барабанил дождь и были слышны рокот грома
и сухой треск молнии.
Трели жаворонков и пересвист малиновок и кардиналов сообщали ей, что пришла
весна. Воздух наполнялся ароматом цветов кизила и яблонь, благоуханием
сирени, пионов и роз. Когда солнце особенно припекало, Линна знала, что
очень скоро поспеет земляника, растущая вдоль заборов и проселочных дорог.
Осенью хруст под ногами говорил, что за ночь на траве замерзла трава.
Особенная глухая тишина зимним утром нашептывала, что выпал снег. Иногда она
чувствовала, как у нее на лице тают снежинки. Если было слишком холодно и
она шла .быстро, пар ее дыхания, застыв, повисал в воздухе.
В Уолден-Сити она стала ездить на Большухе, обходясь тем самым без тонкой
палки, которая, как Линна знала, была белого цвета с красным наконечником.
Она ненавидела ходить с палкой и дома, ее ужасно раздражали монотонные
глухие постукивания о деревянные полы дома, о гравий двора и бетонную
дорожку, ведущую в конюшню. После того как сдохла Сули, она отказалась от
собаки-поводыря и пользовалась палкой только до тех пор, пока не запомнила
каждую тропинку и каждый камешек на пути. Постепенно она нарисовала себе
подробную картину окружавшего мира. На это ушли годы. Если они с Куртом не
останутся жить в доме ее отца после свадьбы, ей придется начать все сначала
и заново построить свой мир, но на этот раз она не сможет опереться на
память. Эта мысль подавляла невыносимо. Мучило Линну и пугало и другое:
стать женою
Курта означало вступить с ним в близкие отношения. Она не была с ним близка.
Ни с ним, ни с кем-либо еще. И это вселяло в нее неуверенность. Она не могла
призвать на помощь опыт, которого не было. А ведь для слепой женщины,
считала Линна, именно этот аспект брака очень важен. Ей предоставлялась
возможность стать матерью, дать жизнь детям, которые смогут увидеть свет.
Была еще одна проблема. Она хотела стать хорошей женой Курту, женой, которой
бы он мог гордиться. Линна не знала, как сейчас выглядит. В ее памяти она
сама и все домашние остались такими, какими она в последний раз их видела.
Себя Линна представляла все той же худенькой, как тростинка, угловатой
девочкой с огромными зеленовато-серыми глазами. Нет, они не были такими
удивительно голубыми, как у Паркера, что сделало бы цвет ее волос более
привлекательным, не было в них и живости карих глаз Джолин Лоуэлл. Глаза
Линны были цвета ярь-медянка: что-то между тускло-зеленым и защитным цветом.
Цвета шалфея. Кошачьи глаза. С носом у нее было все в порядке, но вот рот
был совершенно ничем не примечательным, да вдобавок к этому половина зубов
была закована в скобы из металлической проволоки. Скобы, слава Богу, давно
сняли. У нее выросла грудь, но она была небольшая, и Линна часто ходила без
лифчика. Несмотря на уверения отца, что его дочь красива, не шедшие в счет и
даже, скорее, добавлявшие Линне неуверенности, она так и осталась все тем же
подростком в своем представлении о себе.
В картинной галерее памяти ее собственный портрет относился к периоду под
названием
раньше
, и все бесконечные попытки составить свой настоящий
портрет не приносили чувства удовлетворения, и Линне никак не удавалось
объяснить, почему Куртис Байлор смог влюбиться в нее.
Она не интересовалась мальчишками до того, как с ней произошел несчастный
случай, и поэтому оказалась совершенно беспомощной в этом отношении и после
выздоровления. Интерес молодых людей к себе она объясняла привлекательностью
богатства отца, и не более. Разумеется, это убеждение основывалось на мнении
Алис Файе, тон голоса которой и не слишком корректные замечания по этому
поводу не оставлялисомнений.
Линна не была глупа, она понимала, что если она не была красивой до
больницы, то не могла стать красавицей и после. Но ведь она понравилась
Курту еще до того, как он узнал, что она слепа. Линна стала вспоминать, как
они познакомились, и то, как он вел себя тогда. Она не могла видеть его
лица, не могла глазами удостовериться, насколько он умен или глуп, застенчив
или развязен. Ей пришлось полностью положиться на его голос и готовность
открыть свою душу.
Они встретились возле маленького магазинчика
Соки-воды
в Уолден-Сити. Все
улицы городка были вручную вымощены во времена Великой Депрессии. Линна
знала наизусть все выбоины этих обшарпанных каменных тротуаров, которые
помогали ей ориентироваться, не пользуясь предательской палкой. В тот день
она оставила Большуху у магазинчика, привязав ее к ограде, и зашла внутрь,
чтобы купить порцию клубничного мороженого. Курт остановил ее, когда она
выходила из дверей, сказав, что он тоже верхом. Он представился студентом
химического факультета Траксовского университета, в который недавно
перевелся из Техаса. Он помог ей отвязать лошадь и попросил — разрешения
проводить до дома, чтобы лучше познакомиться по дороге. Они ехали рядом и
все время болтали. Их разговор становился то шутливым, то вдруг серьезным.
Уже почти подъехав к дому, Курт вдруг сказал, что хочет сходить с ней куда-
нибудь вечером. Она не дала ему определенного ответа, пытаясь хоть немножко
продлить радость, которую ей доставляло его внимание.
Наконец, они приблизились к дому, где встретили Алис Файе, резко сказавшей
Курту, что вести Линну в кино не имеет смысла, потому что она слепая. У нее
внутри все съежилось от ужаса, от страха: какой будет его реакция? Он был
очень удивлен, но от своего предложения не отказался. В тот раз они сходили
на концерт. И он снова назначил ей свидание. С тех пор Линна стала
встречаться с ним, и все остальные поклонники перестали звонить. Курт дарил
ей подарки, выбранные с особой тщательностью. Они вместе плавали в бассейне.
Он терпеливо пересказывал ей содержание фильмов и телевизионных передач. Они
никогда не ссорились. Между ними никогда не возникало недопонимания. Он был
тактичен, и ей никогда не приходилось чувствовать себя неловко из-за
слепоты. Линна ощущала его силу и уверенность и чувствовала себя защищенной
его присутствии — он всегда был готов придти на помощь. За это лето ее
чувства к нему стали какими-то непонятно сложными. Иногда расплывшаяся
чернота жизни становилась почти невыносимой: никогда не видеть, улыбается он
или его лицо задумчиво, никогда не иметь возможности понять, о чем он думает
и что чувствует. Если бы только она могла взглянуть на его лицо, она бы так
много узнала о нем! Линна перебирала пальцами резное бриллиантовое кольцо и
пыталась справиться с нахлынувшей на нее волной неуверенности. Правильный ли
она сделала выбор?
Курт утверждал, что ее слепота не имеет для него никакого значения. Как
только она начинала сомневаться, он, уверяя ее в обратном, неизменно давал
ей один и тот же ответ:
Если бы т...
Закладка в соц.сетях
