По прихоти короля
Имя Анри де Ренье (1864—1936), пользующегося всемирной и заслуженной славой,
недостаточно оценено у нас за неимением полного художественного перевода его
произведений.
У маршала де Маниссара было много причин любить войну, из которых главная
была — наличие случаев послужить королю и стяжать славу и не последнюю
представляла возможность находиться вдали от г-жи де Маниссар. Дама эта по
своему сварливому характеру и воинствующей добродетельности была бичом для
г-на маршала, которого она мучила своею придирчивостью и несносною
ревностью.
Даже в те времена, когда прелесть лица обеспечивала ей сильное влияние на
любого мужчину, столь чувствительного к женской красоте, как ее супруг (будь
это красота его же собственной жены), г-же де Маниссар недостаточно было
этой уверенности, чтобы избавиться от чувства ревности, острые уколы которой
она ощущала помимо воли. С возрастом чувствительность к боли увеличилась.
Правда, прирожденная влюбчивость г-на де Маниссара давала основания для ее
волнений. Маршал и в шестьдесят лет сохранил молодость и предприимчивость,
переходя обычные границы, за пределами которых люди начинают утрачивать те
свойства, присутствие которых он еще доказывал. Жена следила за ним так
неусыпно, что возможность ускользнуть от этой бдительности обусловливала
радость и торопливость, овладевавшие им всякий раз, как время года и его
долг вызывали его к границам. Отлучки эти служили ему некоторой передышкой,
и в возмещение воздержания, которого он приучен был придерживаться, в
беспорядочной жизни лагеря и в помещениях, предназначенных для легких
связей, он находил наслаждения, к которым считал себя так же способным, как
и всякий другой человек.
Конечно, жалобы, подозрения и обиды со стороны супруги сопровождали его на
Рейн или Эско, но былиони в форме писем, которые он рассеянно читал, спустя
долгое время по получении, с очень независимым видом, который исчезал по
мере приближения срока возвращения.
Возвращения он опасался из-за г-жи Маниссар. При свидании с нею следовало
выказывать такое нетерпение, что маршал скорее мог его имитировать, чем
испытывать на самом деле. Не бывало недостатка и в упреках за это по его
адресу. Г-н де Маниссар держался смиренно и покорно, ссылаясь на походную
усталость.
Г-жу де Маниссар трудно было провести такими отговорками: она хмурила брови
и кусала губы. Она знала, что даже во время похода муж ее ни в чем себе не
отказывал, несмотря ни на что, и крайне заботливо относился к своему
здоровью. Супружеские выпады бывали энергичны. Г-н де Маниссар обычно
прекращал их тем, что укладывался в постель, начиная стонать и ругаться, и
посылал за докторами. Они, как черные мухи, жужжали у его изголовья.
Совещались на площадке лестницы, размахивая руками. Аптекари медленно
поднимались по ступенькам. В руках у них были склянки и докторские сумки с
инструментами, под мышкой поблескивали оловянные клистиры.
Тогда на г-жу де Маниссар нападал страх, и она принималась ставить свечки.
Маршал заводил речь о завещании и отходной. Толстое лицо его опровергало
мрачные разговоры. Цвет его лица делался все более цветущим по мере того,
как усиливались его перемиады. Малютка Виктория приходила прощаться с папой.
Г-н де Берлестанж, наставник ее брата, шевалье де Фрулена, приводил мальчика
в спальню. Чтобы получить родительское благословение, они опускались на
колени, а маршал в своей кровати, закутавшись в одеяла, мягко ласкавшие его
тело, смотрел на все это своими большими глазами насмешливо и плутовато.
Сцены эти повторялись ежегодно. И ежегодно г-жа де Маниссар изъявляла
желание, чтобы муж подал в отставку. Сначала он соглашался на эту комедию,
потом кончал тем, что, сославшись на волю короля и приказ министра, снова
весело отправлялся на Эско или Рейн.
Вероятно, поход 1676 года был особенно утомителен, так как маршал вернулся,
поджав хвост. Правда, во время всей кампании г-н де Маниссар возил за собою
в обозе очень красивую девицу, не оставлявшую его, которую он привез затем в
Париж. Г-же де Маниссар была известна вся эта история, и гнев ее был
непередаваем: она заставила прогнать интриганку, но не простила самой
интриги, так что когда на следующую весну в марте месяце маршалу пришло
время отправляться по назначению на Мёзу, она категорически объявила, что
отпустит его только при условии, что с ним отправится г-н де Берлестанж,
человек верный и рассудительный, который будет следить за его поведением и
присылать ей отчеты.
Маршалу пришлось подчиниться и согласиться на подобную опеку. Этот г-н де
Берлестанж, высокий, сухой и черный, был давнишним домочадцем семейства
Маниссаров. Войдя к ним в качестве ободранного поэта, из прихлебателя он
сделался наставником, когда шевалье де Фрулен достиг таких лет, что ему
можно было уже преподавать гербоведение и мифологию. Берлестанж был знаком с
обоими предметами, так как, по его уверению, был хорошего происхождения и
занимался служением музам. Шевалье от этого необыкновенного учителя получил
полезные и диковинные сведения. Он мог объяснить значение всех изображений
на поле герба и умел различить по атрибутам все морские божества, к которым
г-н де Берлестанж имел особенное пристрастие.
Эти уроки скоро натолкнули шевалье на мысль поступить во флот. Тогда он
принялся изучать количество и внешний вид королевских кораблей и решать
вопрос, похожи ли они на перевозочные суда или барки, ходившие вверх по
Сене. Сначала все смеялись над его намерением, на котором он, однако, упрямо
настаивал. Когда он вырос и достиг необходимого возраста, он объявил, что
ничто не сможет заставить его изменить свое решение. Будучи к своим детям
воплощенною слабостью, так что позволил бы дочке Виктории изрезать на
кукольное приданое свою орденскую ленту, маршал был не в состоянии успешно
противостоять желаниям сына. Итак, шевалье добился того, что отправился
завязать знакомство с сиренами, нереидами и дельфинами. Он рассчитывал иметь
дело именно с этими мифологическими существами, когда отправился в Тулон,
чтобы сесть на королевские галеры. Гребцы исостав командыего несколько
удивили, но он успокоился, увидев на корме резных из дерева и позолоченных
четырех тритонов, поддерживавших фонари; они трубили в кривые раковины и
казались ему хорошим предзнаменованием. С отъездом шевалье г-н де Берлестанж
остался без занятий, пока г-жа Маниссар не поручила ему сопровождать маршала
в полк. Берлестанж сначала поморщился, когда ему об этом объявили, но ему не
оставалось ничего, как повиноваться, и, таким образом, 2 марта 1677 года он
отправился в местность на Мёзе в собственной карете г-на де Маниссара, от
которого, согласно приказу, он не должен был ни на шаг отходить и не терять
его из виду. Вот в каких выражениях говорил г-н де Берлестанж о своем
путешествии в первом письме к маршальше:
Если я, сударыня, замешкался с письмом к вам, то это потому, что до сей
поры ни одно событие не заслуживало того, чтобы извещать вас о нем, согласно
вашему приказу, не опускать ничего, стоящего сообщения. Я ничего не имею к
докладу относительно г-на маршала. Экипаж пришелся совсем по нем, так что он
большую часть времени храпит, что не мешает ему и ночью спать без просыпу.
Таким образом, состояние здоровья и расположение духа его не оставляют
желать ничего лучшего, несмотря на небольшое беспокойство, причиненное нам
при приближении к городку под названием Фай местными жителями.
Незадолго до прибытия господин почувствовал себя нехорошо от тяжести в
желудке, без сомнения от того, что утром покушал много воловану. Не успели
мы высадиться, как стали отыскивать докторов; нам указали на двоих. Пока они
явились, г-н маршал освободился через верхнее и нижнее отверстия от
скопления газов, которое его отягощало, так что он был в шутливом
расположении духа. Он уже потерял к этим ученым мужам уважение, которое
внушается нам по отношению к ним чувством зависимости от их деятельности.
Наружный вид данных личностей способствовал усилению веселости г-на маршала.
Это были персонажи из другого мира, вполне подходящие для того, чтобы
отправлять людей в лучший мир
. Тем не менее маршал с притворною
серьезностью начал спрашивать у них советов. Диагнозы их не совпадали один с
другим, а лекарства, прописанные ими, так противоречили между собою, что
больной учтиво высказал свое намерение принимать и то и другое снадобье,
после чего отпустил их. Они удалились, бросая друг на друга разъяренные
взгляды, но лучше всего было то, что каждый из них потихоньку вернулся с
доносом на полное невежество своего собрата. К довершению несчастья они оба
встретились в передней, и поднялась перепалка, на которую г-н маршал мог
смотреть из своей комнаты. Соперники осыпали друг друга самыми учеными
ругательствами, платье их раздувалось, колпаки съехали на затылок, кулаки
выставлены вперед. Г-н маршал достаточно уже развлекся их первым
разногласием, но их стычка и ее чрезмерная смехотворность позабавила его до
чрезвычайности. Он до сих пор рассказывает об этом и присовокупил этот
анекдот ко множеству других в таком же роде, количество которых будет
увеличиваться при его привычке лечиться от несуществующих болезней.
До Груа мы добрались только 7-го. Там мы застали отряд маниссарова полка,
который поджидал нас, чтобы служить нам конвоем, и двинулся следом за
каретой. Командование принадлежало г-ну де Корвилю, офицеру с большими
заслугами. Таким порядком мы продолжали наш путь в течение следующих дней,
пока во вторник не оказались приблизительно в четырех верстах от Виркура на
Мёзе, где должны были заночевать. Было около четырех часов дня; мы маялись
на песчаной дороге, лошади с трудом тянулись, дул довольно резкий ветер,
раскачивая верхушки высокого дрока, росшего по канаве.
Как раз в эту минуту слева раздался выстрел, и с дребезгом разбилось окно в
карете. Над полем вился дымок. В одно мгновение г-н де Корвиль и четыре или
пять кавалеристов пустили лошадей в галоп, перескочив канаву. Они почти
сейчас же вернулись обратно. Г-н де Корвиль держал вытянутой рукой за штаны
неосторожного охотника, стрелявшего так близко от дороги, и поставил его на
землю в трех шагах от нас. Это был малый лет пятнадцати, довольно
безобразный, рыжий, который, по-моему, нисколько не раскаивался в своем
поступке и не был удивлен видом кареты и лицезрением г-на маршала, перед
которым он стоял с ружьем в руке и со шляпой на голове, даже не подумав
снять ее.
У него был такой потешный и необыкновенный вид, что г-н маршал не мог
удержаться от смеха. Смех этот привел в ярость молодого человека, он
бросился, подняв приклад, к карете. Он был на подножке, но г-н де Корвиль
оттащил его назад.
Несколько конных спешилось, чтобы обезвредить этого бесноватого. Двое из
лакеев хотели им в этом помочь, но первый же, который занес было руку,
покатился на землю. Рыжий готов был защищаться, лицо его сводилось свирепой
судорогой.
— Ну же! — вскричал г-н маршал. Началась странная свалка.
Мальчуган боролся яростно. То исчезал в куче, то показывался снова с
поднятым кулаком. Рубашка вылезла из разодранных штанов, и в щелку видно
было голое тело. Как раз по этому месту чья-то рука звонко хлопнула. Г-н
маршал заливался хохотом. Вокруг потасовки образовался кружок. Вдруг туда
ринулось новое действующее лицо и, проскользнув между ногами у лошадей,
напало сзади на сражающихся. Рыжий, как и первый, мальчишка очень был похож
на него. Действовал он при помощи сетки, утяжеленной кусками свинца, удары
которой были опасны. Посторонились, на минуту приостановились.
Г-н маршал вышел из кареты, и так как почва была песчаной, его туфли ушли
туда по самые пряжки. Он приветствовал обоих бойцов:
— Простите, милостивые мои государи, что я сразу не оценил ваши
достоинства и заметил их только по превосходной вашей самозащите, сударь, и
по вашему вторичному нападению. Не соблаговолите ли сообщить мне ваши имена
и не откажетесь от стакана вина для подкрепления сил.
Покуда приносили дорожный погребец и открывали кожаный его футляр, г-н
маршал вел переговоры с двумя проходимцами и жестами выражал сильнейшее
изумление.
— Вот это здорово, Берлестанж! — сказал он мне, возвращаясь в
карету.— Эти молодцы некто иные, как сыновья старинного моего друга де
Поканси, и замок, зубцы которого вы видите на холме, есть то место, куда он
удалился пятнадцать лет назад.
Я помнил этого г-на де Поканси довольно хорошо, особенно потому, что я в
свое время слышал много рассказов о нем, но г-н маршал, кажется, еще лучше
сохранил его в памяти.
— Поканси, Поканси!..— повторял он сквозь зубы.— Право, преудивительное
приключение, и я хочу довести его до конца. Не попади дробь в стекло, я бы
проехал, не останавливаясь. Во всем этом есть что-то подготовленное и
непредвиденное, и я хочу знать, чем все это кончится.
Он задал несколько вопросов г-дам де Поканси Жерому и Жюстену, которые с
хитрым видом совещались между собою вполголоса.
Г-н маршал объявил нам тогда, что он не намерен оставшиеся четыре версты до
Виркура делать в такой карете, где сидящие подвергаются резкому ветру и всем
капризам погоды, что лучше заночевать в Аспревале. Так назывался замок г-на
де Поканси.
— Оттуда пошлю поправить окошко в Виркур, и на следующий день можно
будет выехать.
Мысль снова увидеть своего г-на де Поканси привела его в хорошее настроение,
так что он добавил:
— Служба королю не стоит смерти его слуги, и лучше сохранить для
настоящих случаев здоровье, могущее от мелких случайностей сделаться
непригодным к употреблению, которое потребует от него благо государства. Ну,
Корвиль, в седло! А вы, господа, пожалуйте сюда.
Когда г-н Жером ставил свою ступню на подножку, к нему подбежала собака.
Животное держало в пасти куропатку, причину всего происшествия. Г-н Жером
принял дичь и сел, держа ее на коленях, рядом с братом, на скамеечку против
г-на маршала, смотревшего на них с любопытством. Если г-н Жером не отказался
от своей дичи, то и г-н Жюстен оставил при себе свою сеть, еще мокрую и
покрытую тиной, и сачок с рыбой, которую он по одной, не стесняясь,
вытаскивал оттуда и трогал заскорузлыми руками, меж тем как брат его, молча,
проводил пальцами, в ногти которых набилась земля, по красным и серым перьям
куропатки, у которой на клюве висела капелька крови.
Так мы приехали в Аспреваль, где г-н де Поканси совершенно не ожидал нашего
посещения, которым обязан был он случаю, причине всех событий,
долженствующих случиться, и даже многих таких, которые с таким же успехом
могли бы и не случиться...
Закладка в соц.сетях
