Бурная ночь

Аннотация

Этот таинственный незнакомец появился в маленькой гостинице Порции Уокер ненастной ночью и словно принес бурю в ее тихую, размеренную жизнь.

Глава 1

Городской дом на Ломбард-стрит представлял собой вполне респектабельное кирпичное строение с таким же респектабельным садом во вполне респектабельном районе. Замечателен дом был только тем, что ухитрился легко вписаться в окружающее пространство и даже слиться с ним настолько, что казался почти невидимым. Его владелец, мистер Даннингтон, обладал таким же свойством успешно сливаться с окружающей средой. Даже самые близкие его знакомые признавали, что мало что знают об этом джентльмене. Точнее сказать, ничего, кроме того, что когда-то он был домашним учителем, получившим небольшое наследство, после того купил этот городской дом, который превратил в элитарную школу для мальчиков высокого происхождения, хотя и не всегда законнорожденных. Кое-кто называл мальчиков бастардами, но им перепадало от отцов достаточно денег, чтобы обеспечить хорошее образование и возможность сделать приличную карьеру. Кроме очевидного таланта преподавателя, мистер Даннингтон обладал, однако, скрытым талантом оставаться для всех интригующей тайной. Конечно, никто и представить себе не мог, насколько таинственным он был на самом деле. И уж разумеется, об этом не подозревали трое джентльменов, сидевших сейчас в библиотеке вышеупомянутого городского дома. На первый взгляд могло показаться, что между молодыми людьми мало общего. А точнее сказать, ничего, разве что все трое способны были вызвать смятение в компании самых привередливых женщин. Рауль Шарлебуа небрежно опирался о письменный стол красного дерева и, по всей вероятности, был самым пленительным из троих. И причиной тому была не только бледная и изысканная золотистая красота или совершенство его ладного поджарого тела. Было что-то особенное в грации его движений и неотразимой привлекательности чувств, с удивительной, почти гипнотической, легкостью накладывавших отпечаток на его классические черты. Не было ничего странного в том, что в настоящий момент он был самым знаменитым актером в Лондоне. В противоположность ему Йен Брекфорд был темноволосым пламенным красавцем, ухитрявшимся добиться успеха во всем, за что бы ни брался. Он был лучшим фехтовальщиком и лучшим наездником, быстрее всех совершившим путешествие верхом от Дувра до Лондона, а также удачливым игроком, сумевшим заработать целое состояние за игорным столом, все женщины Лондона приписывали ему успехи Казановы. Он был прирожденным гедонистом, которым восхищались и которому завидовали все лондонские джентльмены. Фредерик Смит не был ни таким светловолосым красавцем, как Рауль, ни таким темноволосым и знойным, как Йен. Волосы его были цвета бледного меда и имели досадную склонность виться над ушами и на затылке. У Фредерика были тонкие черты лица — несчастье его жизни в юные, годы, Какой юноша хотел бы быть похожим на херувима? К счастью, возраст наложил на внешность Фредерика некоторый налет безусловной мужественности, сделал его лоб шире, подчеркнул угловатость скул и тонкую линию носа. Однако ничто не смогло повлиять на цвет глаз, менявших оттенок от серебристо-серого до угольно-черного в зависимости от настроения. К тому же с годами он стал тоньше, хотя немало времени проводил в своей мастерской, стараясь развить мускулы, которые по нынешней моде подчеркивались туго обтягивающими ноги бриджами и сюртуками, сшитыми на заказ. Фредерик неохотно признавался сам себе, что сегодняшний наряд был им выбран очень неудачно. К примеру, он не находил ничего привлекательного в черных туфлях, поспешно купленных для похорон. Они сильно жали пальцы. Если бы он знал, что эта встреча отнимет у него добрую часть дня, он бы надел вместо них удобные сапоги. Прошло около часа с тех пор, как маленький и раздражающе суетливый стряпчий вышел из комнаты, но потрясенное молчание все еще оставалось столь же напряженным, как в минуту, когда зачитали завещание. Сидя возле камина и глядя на потрескивающие в нем поленья, пламя которых пыталось побороть холод последних дней января, Фредерик потягивал отличный бренди, который должен был внести ясность в его смятенное сознание. Он предполагал, что этот день станет для него тяжким. Мистер Даннингтон был для него и двух его собеседников чем-то большим, чем учитель. Он был для них отцом, ментором и краеугольным камнем жизни. Даже после того как они покинули его дом и отправились искать счастья и удачи в мире, молодые люди не теряли контакта с человеком, давшим им нечто такое, на что они и не рассчитывали. Семью. Нечто столь редкое и потому особенно ценное для незаконнорожденных. Сознание, что он покинул этот мир навсегда, оставило глубокую зияющую рану в сердце Фредерика, которую, как он понимал, исцелить будет нелегко. Послышался громкий хлопок, в жерле камина сместилось полено. Этого было достаточно, чтобы вывести троих друзей из оцепенения: с приглушенным проклятием Рауль вскочил на ноги и сделал несколько шагов к нише окна- эркера. — Будь я проклят! — пробормотал он. — Похоже, это прекрасное завершение дел, — сухо заметил Фредерик. Йен произвел какой-то гортанный звук. — Старик всегда был немного стланным, и всем нам казалось, что в его прошлом есть тайна, но это... Йен покачал головой, и на этот раз язвительная улыбка не появилась на его красивом лице. — Чертовщина! Рауль оперся об оконную раму и сложил руки на груди. Движения его утратили обычную неспешную плавность. Рауль Шарлебуа был актером, рассматривавшим весь мир как сцену. Только в обществе Фредерика и Йена он позволял себе расслабиться. — Все это представляется маловероятным. — Маловероятным? Слишком слабо сказано! Йен вскочил на ноги. Беспокойная энергия распирала все его худощавое тело. — Одно дело — иметь тайную возлюбленную, другое — пристраститься к азартным играм. Боже милостивый! Даже известие о том, что Даннингтон посещал притоны, где курят опиум, и то было бы не таким ошеломляющим! Кто, черт возьми, мог бы подумать, что он такой блестящий шантажист и вымогатель? Фредерик не пошевелился: в уме он методично, в деталях анализировал удивительное открытие, потрясшее их троих. Когда они получили предложение прийти на встречу с поверенным Даннингтона, то решили, что старик оставил им какие-то мелочи в память о прошлом, общем для них всех. И уж конечно, друзьям и в голову не могло прийти, что каждый из них получит по завещанию по двадцать тысяч фунтов, мало того, оказалось, что эти деньги в течение почти двадцати лет поступали мальчикам от их предполагаемых отцов. С отсутствующим видом Фредерик выудил из внутреннего кармана сюртука маленькую записную книжку и карандаш, которые всегда держал под рукой. Он был человеком, понимавшим, что любой вопрос можно решить, если рассмотреть его во всех подробностях и к каждой подойти с умом. Вне всякого сомнения, свое качество он приобрел, учась профессии инженера. А возможно, стал инженером из-за одержимости подробностями. Странная вещь — человеческая судьба. И сейчас, ощутив себя чужаком, он не без грусти припоминал, как и когда начал делать памятные записи в своей книжке. Пройдя через комнату, Йен плеснул себе в стакан бренди из запасов Фредерика. — Что я хотел бы знать, — сказал он, — так как он это сумел? Одно дело — ухитриться разведать все о возможном скандале. Черт возьми! Не сомневаюсь, что и меня можно было бы шантажировать таким же манером. Но доить каждого из наших отцов в течение двадцати лет и получить от них по двадцать тысяч фунтов! Господи! Это замечательно! Рауль, щурясь, размышлял над высказываниями друзей. — Верно. И дело не в том, что наши возлюбленные отцы вели беспорочную жизнь. Мы трое — доказательство противоположного. И все же за какие черные грехи они согласны были расплачиваться такими деньжищами, только чтобы их тайны не были раскрыты? — Должно быть, эти грехи достойны самого дьявола — сказал Йен и разразился сухим, коротким и горьким смехом. — Проклятие! Это вселяет в меня надежду. Я полагал, что отец принудил мою мать к сожительству под дулом пистолета. Чертов бессердечный негодяй! А теперь у меня возникло подозрение, что этот его грешок был не самым худшим, что у него в запасе имелась еще парочка похлеще. А возможно, он все-таки совершил смертный грех. — Думаю, в этом есть крупица истины, — пробормотал Фредерик, царапая карандашом по бумаге. — Какие бы тайны ни скрывали наши отцы, должно быть, скрыть их было чертовски важно. — Что ты там карябаешь, Фредерик? Йен сделал несколько шагов через комнату и оказался рядом со стулом друга. — Составляешь один из своих чертовых списков? Фредерик пожал плечами: — Мне всегда проще оценить мысли и впечатления, если я записываю их в определенном порядке. — Дай-ка взглянуть. — Йен вырвал записную книжку у него из рук. Рауль сделал шаг вперед. Его красивое лицо раскраснелось от негодования. — Йен... — Оставь, Рауль, — мягко возразил Фредерик. Он понимал Йена. За его сардонической улыбкой и беспокойной жаждой всегда и везде утвердить себя крылась благородная натура глубоко чувствующего человека. Смерть Даннингтона и будоражащее известие о его странном завещании вызвало у Йена беспокойство и желание действовать. — Пункт первый, — зачитал Йен запись в книжке Фредерика. — Даннингтон оставляет по двадцать тысяч фунтов троим своим ученикам. Почему только троим? — Mon Dieu! Рауль со свистом вдохнул воздух и посмотрел на Фредерика сузившимися глазами. — Ты, как всегда, Фредерик, взял быка за рога. За долгие годы в учениках у Даннингтона побывало не менее двадцати мальчиков. Почему ему вздумалось выбрать нас троих? Фредерик потянулся к стакану с бренди и отхлебнул глоток. — Мы трое были первыми его учениками. И возможно, не стоит это считать случайным совпадением, — медленно произнес он. — Возможно, у Даннингтона появилась информация о наших отцах еще до того, как он открыл школу, а когда пришло время набирать учеников, то откуда было уместнее всего изыскать троих влиятельных джентльменов, готовых пуститься во все тяжкие, лишь бы сохранить в тайне свои делишки? Йен поднял брови: — Ты хочешь сказать, что Даннингтон ухитрился докопаться до неких интригующих подробностей и использовал это для того, чтобы финансировать свою школу для незаконнорожденных? — Да, — согласился Фредерик. С минуту Йен переваривал эту идею. — А знаешь, я думаю, он и школу-то открыл ради нас. Он был сентиментальным старым болваном. Очень похоже, что он обратил на нас внимание или услышал о нашем существовании, когда служил учителем в разных благородных домах. Если он принял решение как-то помочь нам, то ему пришлось собирать сведения о наших отцах. А уж после того, как мы оказались в его школе, было естественным продолжать прилагать усилия и помогать в нужде и другим мальчикам. Наступила краткая пауза, пока Рауль не издал тихий отрывистый смех: — Черт возьми, Йен! Неужели ты научился пользоваться не только тем органом, что у тебя в штанах, но и тем, что в черепной коробке? Йен улыбнулся со свойственным ему суховатым юмором: — Боюсь, что это не так выгодно. Фредерик только усмехнулся, услышав это добродушное поддразнивание. Эти трое взрослых джентльменов были ближе, чем обычно бывают братья. Их связывало нечто большее, чем узы крови. Их роднили сознание того, что они оказались нежеланными, и стыд от этого сознания. И отторгли их не только семьи, но и общество, относившееся к ним с пренебрежением, как к отверженным. Их жизнь состояла из непрерывной борьбы и стараний обрести место в мире. И, слава Богу, они обрели друг друга. — Я полагаю, что это разумно, — сказал Фредерик, снова завладевая своей записной книжкой. — Предположим, Даннингтон решил помочь нам и сумел раскопать некие сведения о неком джентльмене, которые тот предпочел бы не раскрывать всему свету. Рауль кивнул: — Для домашнего учителя не столь уж сложная задача. В доме учитель занимает особое положение. Он не вполне слуга, но и не член семьи. Где-то посередине. И потому ему нетрудно подслушать кое-какие разговоры или увидеть тайные встречи. Йен возобновил свое нетерпеливое и стремительное движение по комнате. — Ну, какую бы информацию он ни раскопал, это должно быть нечто более серьезное, чем наличие незаконнорожденного ребенка. Ведь наши отцы никогда не отрицали нашего существования. — Но мы оставались нежеланными детьми, — пробормотал Фредерик. — Так-так, — пробормотал Йен, поднимая стакан, будто хотел провозгласить шутливый тост. — Ну, мы были нежеланными для своих отцов, но никак не для Даннингтона. Он, похоже, нас ждал. Он отчаянно желал нашего появления, — заметил Рауль, и его красивое лицо смягчилось при воспоминании о человеке, изменившем их жизнь. — Ведь, в конце концов, если бы он пожелал, то мог бы удрать с шестьюдесятью тысячами фунтов и жить припеваючи. Фредерик улыбнулся, представив Даннингтона, худощавого мрачного джентльмена, всегда безупречно одетого и тщательно причесывавшегося, чтобы скрыть все увеличивающуюся лысину. На первый взгляд он производил впечатление невозмутимого и въедливого наставника, человека, обычно нелюбимого мальчиками. Но под этими степенными манерами скрывались незаурядный ум и редкая способность вдохновить самого нерадивого ученика. В том числе даже юного Фредерика, отличавшегося нелюдимостью и застенчивостью. Именно Даннингтон распознал в нем дар к механике. И вложил целое состояние в необходимые для Фредерика материалы, чтобы тот мог мастерить что и сколько душе угодно. Этот долготерпеливый человек иногда пытался использовать (случалось даже с успехом) странные изобретения Фредерика, в том числе водяные часы, столь часто и обильно протекавшие, что пол под ними испортился и прогнил. — Не думаю, что Даннингтона удовлетворяло бы общение с покладистыми учениками. Он бы страдал, если бы у него в классе не было упрямых и нерадивых, — сказал Фредерик. — И все же не сомневаюсь, что он был счастливее в собственной школе, чем в доме какого-нибудь капризного богача. Йен остановился у камина и задумчиво посмотрел на пламя. — Тем хуже для него. Ему бы следовало взять деньги и посвятить свою жизнь разврату. — Не все из нас считают, что этому стоит посвящать жизнь, — заметил Фредерик. — Уж конечно, ты не считаешь! — Йен повернулся лицом к Фредерику и, прищурившись, оглядел его. — Как ты можешь выносить, такую жизнь, когда тебе приходится коротать дни, скрючившись в мастерской и колдуя над всеми этими железками и деталями машин?! От этого у любого джентльмена разыгралась бы крапивница. Фредерик улыбнулся. Теперь ему не приходилось скрючившись сидеть в мастерской. Он владел несколькими большими мастерскими в разных районах Лондона, и нашего работало не менее пятидесяти человек. Для него, в начале пути вооруженного всего лишь мечтами, это было неплохо. — Эти железки и детали машин позволили мне сколотить недурное состояние. Теперь Йен переключил внимание на молчаливого Рауля. — Уж по крайней мере Шарлебуа знает толк в разврате. Верно, старый приятель? Рауль пожал плечами, как обычно, сдержанно, когда речь заходила о женщинах, согревавших ему постель. И это было странно: большинство актеров по привычке вели свои личные дела открыто и скандально. — В этом есть некоторая приятность, — пробормотал Рауль. — Хотя должен признаться, что со временем все приедается. Йен поднял бровь: — А! Значит, верны слухи о том, что твой знойный роман с прекрасной Мирабеллой подошел к концу. — Все романы рано или поздно кончаются. — Конечно, — охотно согласился Йен. — Разнообразие, говорят, приправа к пресной жизни. Фредерик покачал головой. Он не был чопорным педантом, но никогда не понимал непрестанной тяги своих друзей к женщинам и их готовности быть втянутыми в очередную интрижку. Конечно, и у него бывали скромные романы. Но он всегда выбирал женщин с умом и обаянием и мог предложить нечто большее, чем стремительное кувыркание в постели. Гораздо больше страсти он вкладывал в свое дело. Где-то глубоко внутри в нем таилась уверенность, что главная женщина его жизни ему еще не встретилась, та самая особенная женщина, что изменит его жизнь навсегда. Йен называл это романтическим бредом, но Фредерик не сомневался в существовании своей единственной. — Разнообразие придает пикантности жизни, но может стать причиной множества неприятный недугов — пробормотал он. Йен ответил коротким смешком: — О Боже! Я в отчаянии от тебя, Фредерик, право же, в отчаянии. Фредерик улыбнулся, ничуть не обиженный. Йен всегда бранил его за нелепые и скучные мечты и отсутствие стиля и боевого задора. Но его поддразнивания происходили от настоящей привязанности к Фредерику. Боже милосердный! Насколько все сложилось бы иначе, если бы Фредерика оставили на попечении приемной матери и вынудили посещать обычную школу (если приемная мать вообще разрешила бы ему посещать школу). Его застенчивость и странные увлечения, несомненно, стали бы поводом для злых шуток, если не для откровенной грубости и жестокости. Даннингтон, по правде говоря, спас его, когда привез в этот маленький домик. — Это потому, что я не держу гарема? — спросил тихо Фредерик. — Потому что ты был рожден, чтобы пребывать в оковах и на попечении какой- нибудь старой карги, которая будет измываться над тобой до тех пор, пока не сведет в могилу, — последовал ответ Йена. — Нет, Йен. Рауль смерил Фредерика острым, пронзительным взглядом. У Фредерика возникло желание заерзать или съежиться под этим испытующим взором. Рауль обладал почти сверхъестественным даром смотреть вглубь и разгадывать особенности личности. Он умел читать в душах. Без сомнений, это и помогло ему стать хорошим актером. — Наш Фредерик предназначен для совсем иной судьбы. — И что это за судьба? — спросил Йен. — Фредерик — один из тех редких удачливых людей, кто предназначен для подлинной любви. — Ба! А это означает наличие жены и выводка писклявых отродий. Вот уж бедняга! — заворчал Йен. Фредерик поднялся, не склонный обсуждать будущее. Он был в достаточной мере суеверен, чтобы оставить судьбу (или как бы там ее ни называли) в покое. — Как бы ни были увлекательны твои, глубокие и обоснованные предсказания, полагаю, нам лучше посвятить себя более неотложным вопросам, — твердо сказал он. Рауль потянулся к плечу Фредерика и слегка сжал его, стремясь выразить поддержку Фредерику в его нежелании обсуждать мечты. — Вне всякого сомнения, ты прав, дружище, но сейчас мы можем только рассуждать о том, чего не знаем с уверенностью. Даннингтон мог вымогать деньги у наших предполагаемых отцов ради нашего спасения и ради того, чтобы основать школу, а мог и по иной причине. И нет способа узнать это. Йен ответил гримасой: — Даннингтон сумел унести свои тайны в могилу. Фредерик умолк, будто внезапно его поразила какая-то мысль: — Да, это странно, — сказал он. — Что? — спросил Йен. Теперь наступила очередь Фредерика мерить комнату шагами. — Почему он не открыл нам правды, когда мы выросли? — спросил он. — Бог свидетель, в то время мы могли бы использовать такое состояние ко благу. Они обменялись понимающими взглядами, припоминая тяжелые годы, когда каждому из них приходилось пробиваться, чтобы занять свое место в мире, не желавшем ничего им предложить. — Божья воля! — вспылил Йен. — Как только я подумаю о годах, когда мне приходилось увертываться от сборщиков квартирной платы и жить в кишащих блохами трущобах... — О, брось! Ты же знаешь Даннингтона, — протянул Рауль. — Он сказал бы тебе, что характер мужчины формируется страданиями и лишениями, а не успехом. Он хотел, чтобы мы научились жить своим умом. Именно это он и втолковывал нам каждый божий день. Выражение лица Йена ясно показывало его отношение к подобной философии, но Фредерика гораздо больше беспокоил ход мыслей Даннингтона. — Отчасти это и есть причина, — согласился он. — У Даннингтона был пунктик: он стремился научить человека прочно стоять на ногах. И все же, я думаю... В комнате воцарилось молчание, пока Фредерик пытался сформулировать свои мысли и облечь их в слова. — Ну, не томи же нас, Фредерик, — наконец подал голос Йен. Фредерик поднял руки: — Примите во внимание тот факт, что, если бы Даннингтон отдал нам наши деньги, ему пришлось бы объяснять, откуда они. — Ты заблуждаешься, если полагаешь, что Даннингтона смутила бы необходимость признаться, откуда у него появился капитал, нужный для открытия школы, — поспешил возразить Рауль, — При всех его оригинальных воззрениях на процесс воспитания он был практичным человеком, готовым принять на себя полную ответственность за свой выбор. — Да, я согласен с тобой, — сказал Фредерик. — Скорее, я склоняюсь к мысли о том, что он таким образом пытался защитить нас. Йен нахмурился: — Защитить нас? От чего? Фредерик подошел к окну и устремил пристальный взгляд на улицу. На этой спокойной и тихой улице смотреть было не на что. Девушка-служанка, полировавшая дверную ручку в доме напротив, дрожала на пронизывающем ветру, по неровной булыжной мостовой прогромыхал угольный фургон, маленький мальчик и его няня прогуливались по саду. Все это выглядело таким же обыденным, как вид из любого другого окна в любом доме Лондона. Но Фредерик готов был признать, что вид из этого окна всегда был для него особенным. Он остро ощутил это, когда его окатила новая волна боли. Эта картина была для него особенной, потому что этот дом он считал своим. — Если бы Даннингтон был жив, мы бы не успокоились, пока не заставили бы его сказать нам правду о тайнах, которые он выудил из наших отцов. — Ты чертовски прав. Йен снова наполнил свой стакан. — Мы имеем право знать, какие грешки совершили наши почтенные папаши. — Возможно, право мы имеем, но не имеем желания и возможности, — тихо возразил Рауль. — Ты это имел в виду, Фредерик? — Да. Йен громко фыркнул: — Пожалуйста, выражайся по-английски. Рауль выхватил стакан с бренди из рук Йена. Актер только что отпраздновал тридцатый день рождения, он был на год старше Йена и на два старше Фредерика. И роль старшего брата воспринимал как нельзя более серьезно. — Даннингтон чувствовал, что мы непременно потребуем, чтобы он открыл нам грязные тайны отцов. В конце концов, любопытство свойственно человеческой натуре. Но он, должно быть, считал, что прошлое лучше не трогать. — Если он так считал, зачем сообщил в завещании, откуда эти деньги? — пробормотал Фредерик. — Не было нужды раскрывать источник этих денег и сообщать, что они от наших отцов. Рауль испустил глубокий вздох: — Потому что таким образом он предоставил нам выбор: настолько ли мы хотим узнать правду, чтобы попытаться предпринять собственное расследование. — Да. Фредерик провел рукой по волосам. О Господи! Он устал. Он находился в Портсмуте, когда получил известие о смерти Даннингтона, и тотчас же пустился в путь, чтобы вовремя прибыть на похороны. С тех пор дела сменяли друг друга непрерывно. Когда все будет сказано и сделано, Фредерик с радостью заберется в свою просторную и удобную постель. — Одно дело — услышать о прошлом, и совсем другое — приложить усилия к тому, чтобы найти свои семьи и узнать правду. Даннингтон позаботился, чтобы правда досталась нам дорогой ценой, — едва слышно прошептал Рауль. Йен снова завладел своим стаканом с бренди и опорожнил его одним глотком. — То есть ты хочешь сказать, что он оставил нам в наследство ящик Пандоры. Ящик Пандоры. Со всеми заключенными в нем несчастьями. Да, точное определение, молча согласился Фредерик. Конечно, разумнее оставить его плотно закрытым крышкой. В конце концов, никто из них не питал иллюзий насчет близости со своими отцами. И конечно, какие бы тайны ни хранили отцы, друзья к ним не имели никакого отношения. Гораздо важнее было то, что трое бастардов сумели построить жизнь, принесшую им удовлетворение. И только глупец рискнул бы нарушить хрупкий мир и стал бы ворошить прошлое. Молчание нарушалось только потрескиванием поленьев в камине, все трое погрузились в свои мысли. Наконец Рауль энергично покачал головой. — По-моему, было бы разумно взять деньги, мудро ими распорядиться и забыть, откуда они поступили. Йен отозвался коротким смешком: — А когда мы проявляли мудрость? Фредерик был вынужден признать, что друг прав. Рауль посвятил свою жизнь лицедейству. Йен полагался на капризы Госпожи Удачи. А Фредерик каждый раз рисковал, вкладывая средства в новое изобретение. — Нельзя не попытаться разгадать тайну, о существовании которой нам стало известно, — с покаянным вздохом признал Фредерик. — Ведь нельзя же не обращать внимания на занозу, застрявшую в пальце. В конце концов, ее придется удалить из опасения, что она загноится. — Описание неаппетитное, но правдоподобное. Рауль разразился сухим коротким смешком: — Mon Dieu, какие мы идиоты! — Похоже, что Даннингтон, в конце концов, отомстил нам за все наши проказы, за то, что мы столько раз подкладывали ему в постель лягушек, — безрадостно заметил Фредерик. Йен поднял пустой стакан: — За Даннингтона, будь он неладен! Фредерик и Рауль обменялись неуверенными взглядами. — За Даннингтона, — ответили они в унисон.

Глава 2

Неистовая весенняя буря разразилась внезапно. Только что Фредерик умело вел свой красивый кабриолет по узким проселочным дорогам, а в следующую минуту свинцовые небеса разверзлись, и из них пролился дождевой водопад, промочивший путешественника до костей. И что осложняло дело, дорога превратилась в глинистую трясину, грозившую поглотить пару его серых лошадей. Проклиная непредсказуемую погоду и в равной мере собственную глупость, вечно заставлявшую его покидать уютный городской дом, Фредерик был вынужден тащиться черепашьим шагом. Уже много лет он не ездил по забытым Богом сельским дорогам Англии, но ему смутно припомнилась придорожная: гостиница, расположенная где-то недалеко от этого места. Покидая Лондон, он рассчитывал к ночи добраться до Винчестера, но теперь на этой предательской дороге не посмел рисковать своими лошадьми. К тому же сейчас он походил на мокрую крысу и чувствовал себя так же. Чем скорее он окажется под кровом, тем будет лучше. Фредерик задрожал, когда налетел порыв холодного ветра. Будь все проклято! Фредерик понимал, что идея его плоха, еще до того, как выехал из Лондона. Почему было не найти дюжину причин отложить расследование тайн отца? Фредерик был доволен своей жизнью. Его карьера сложилась. У него были чудесные друзья и прочное финансовое положение, позволявшее жить элегантно и с комфортом. И конечно, только болван стал бы добровольно ворошить прошлое и погружаться в воспоминания о горьком детстве ради того, чтобы раскрыть глубоко запрятанный секрет из отцовского прошлого. Да Фредерик и не был таким сумасбродным идиотом. Но в момент, когда стало известно о наследстве, какая-то часть его существа уже знала, что он должен вернуться туда — в прошлое. Это странное, неизвестно откуда свалившееся наследство намекало на некое обстоятельство, зову которого противиться он не мог. И именно потому, что в этом была загадка. К добру или не к добру (а судя по всему, именно не к добру), его снедала жажда получить ответ на любой вставший перед ним вопрос. И не важно, было ли это связано с внутренним устройством паровой машины или исчезновением любимой булавки, Фредерик чувствовал настоятельную потребность удовлетворить свое ненасытное любопытство. И вот он оказался здесь, промокший насквозь и подвергший опасности замечательную пару серых, за баснословную сумму купленную не далее как на прошлой неделе на аукционе Таттерсоллз, вынужденный искать крошечную придорожную гостиницу, а точнее сказать, постоялый двор, по всей вероятности, кишащий блохами, и все ради того, чтобы удовлетворить свое чертово любопытство. По всей вероятности, любопытство было большим грехом. Дрожа и проклиная свою глупость, Фредерик проехал еще две мили, прежде чем углядел уединенную гостиницу, чья непомерно огромная вывеска гласила: Герб королевы. Фредерик въехал во двор и порадовался тому, что конюшня здесь выглядела опрятной. По крайней мере, лошади его могли провести эту ночь в уюте, чего он искренне желал и для себя. Остановив кабриолет, Фредерик выпрыгнул из него, как раз когда откуда-то с тыльной стороны дома вышел, прихрамывая, кряжистый старый грум, чтобы позаботиться о лошадях. Фредерик поморщился, ступив до блеска отполированными сапогами в жидкую грязь. Неужели, черт возьми, здесь никто не понимает, как важно было правильно дренировать почву? — Желаете, чтобы их поставили в конюшню, сэр, или вы долго не задержитесь? — спросил грум, придав своему худому лицу, обтянутому сухой морщинистой кожей стоическое выражение, его хитрые карие глазки щурились на дождь. — Если найдется комната, я останусь на ночь. — Да, комната есть. Грум мотнул головой, указывая на строение поодаль, уже окутанное пеленой тумана. — Ступайте в гостиницу, сэр, и потребуйте рома с маслом. Он лучший в графстве. — Минутку! Прежде я должен проверить, хорошо ли устроены на ночь мои лошади. Грум посмотрел на Фредерика со слабой улыбкой и поскреб подбородок. — Они — высший класс, да, сэр? Фредерик издал придушенный смешок, почти уверенный в том, что его только что попытались оскорбить. — И что же это за класс? Карие глазки грума блеснули, он отвернулся и направил лошадей и коляску к конюшне. — Идемте, сэр. Мои кости не такие, как в молодости, теперь у них появилась привычка выть перед непогодой. Выть? Это он о костях? Возможно, бедняга немного тронулся умом. Фредерик подождал, пока его лошадей не ввели в на удивление чистую конюшню. — Разотрите их и убедитесь, что я не нанес им повреждений, — распорядился Фредерик. Грум коротко фыркнул и занялся лошадьми. Фредерик продолжал внимательно наблюдать за его медленными методичными движениями, пока не убедился, что лошади в надежных руках. Не обращая внимания на плачевное состояние своей промокшей насквозь, липнущей к телу одежды, Фредерик медленно обошел неосвещенную конюшню и был впечатлен хорошо отполированными бляхами и ровными рядами горшков с притираниями, аккуратно и в определенном порядке стоящими на полках. Сняв с полки один из керамических горшочков, Фредерик глубоко вздохнул, чтобы ощутить запах мази, и попытался определить ее разнообразные ингредиенты. Как обычно, мысли обратились к делам. В Лондоне у него был знакомый, недавно заработавший состояние на запатентованном им новом сиропе от кашля. Возможно, и эта мазь могла принести доход. Многие грумы сами составляли смеси, но последние несколько лет полные снобизма аристократы предпочитали заплатить целое состояние за товар, превосходство которого определялось дороговизной, а не приобретать то, что стоило несколько пенсов. — Думаю, вам не стоит совать нос в дальний денник. Там я храню свои грязные секреты. Фредерик обернулся и увидел старого грума, стоявшего со сложенными на груди руками и смотревшего на него. — У вас поразительная коллекция мазей, — мягко сказал Фредерик. — Вы сами их готовите? — Да-а. Мои собственные рецепты. Они просто чудодейственные, когда речь заходит о всякой хвори у животных, — с гордостью признал грум. — Нет никого в округе, кто бы не обращался ко мне в случае надобности. В том числе и господа. — Эти рецепты у вас записаны? Карие глаза старика подозрительно сощурились. — У меня что, вместо головы репа? Я свои знания храню вот здесь. — Он постучал по лбу узловатым пальцем: — Отсюда их не украдут. Фредерик ответил медлительной улыбкой. Если он хотел заняться производством чудодейственных мазей для лошадей, то их рецепт следовало держать в тайне. — Гм-м. — Что? — Может быть, мы обсудим это позже? Грум ответил пронзительным смехом: — Да у вас не хватит мозгов, сэр, чтобы выманить у меня мои секреты. Даже если бы я напился, как вошь. Как вошь? Этот старик и в самом деле занятная личность. — Я имел в виду деловое предложение. — Деловое? Да? — Конечно, мне хотелось бы больше узнать о ваших снадобьях, но, если они так хороши, как вы говорите, я думаю, мы оба можем получить от них приличную прибыль. Исчерченное морщинами лицо грума приняло озабоченное выражение. — Может быть, — снизошел он, наконец, до ответа. Предпочитая не оказывать излишнего давления на старика грума, Фредерик одарил его самой обворожительной улыбкой из своего арсенала. — Похоже, у вас все в порядке. Думаю, мне удастся обсушиться и согреться в гостинице. Грум шагнул вперед, и на лице его появилась загадочная улыбка. — Как вас зовут? — Смит. Фредерик Смит. Улыбка стала шире. — Ну, мистер Смит, так случилось, что вы мне пришлись по нраву. Потому я и хочу вас предупредить. Миссис Уокер владеет отличным заведением, опрятным и... ну... все в нем хорошо отлажено и работает как часы. Вы это скоро увидите сами, но ей не понравится, если она заметит, что вы тут рыщете и все разнюхиваете, будто ищете блох. Фредерик ответил недовольной гримасой, радуясь тому, что ему предстоит провести в этой гостинице всего одну ночь. Он не переносил ожесточенных женщин с пронзительными голосами. — Она что, немного сварлива? — Сварлива? — Слуга тихонько усмехнулся — Нет. Просто знает свое дело и не позволяет никому вмешиваться. — А что ее муж? Он не имеет влияния на жену? — В последние пять лет Порция вдовеет. Любая женщина в ее положении становится немного... как бы это сказать?.. Властной. Просто следите за своими манерами, и все будет хорошо. — Намотаю на ус, — суховато пообещал Фредерик. — Могу я узнать, где мои вещи? — Да, я отнес их прямехонько в дом. И кошка не успела бы вылизать ухо, а они уже на месте. Что бы это ни значило, Фредерик сухо кивнул и вышел из конюшни под неумолимо продолжавшийся дождь. Не обращая внимания на глину, чавкающую под сапогами, Фредерик поспешил через двор, отметив про себя камни, много лет подвергавшиеся капризам погоды, да шиферную крышу старинной гостиницы. Затем он нырнул в парадную дверь и вошел в длинный вестибюль. Там Фредерик отряхнул свой плащ, чтобы избавиться от последних капель дождя, и шагнул вперед. Следующего шага Фредерик сделать не успел — его заставил остановиться тихий, но властный голос: — Не двигайтесь с места. Фредерик только поднял брови, глядя на стройную женщину, решительно направившуюся ему навстречу. Сначала он не смог ее рассмотреть из-за тени, в которой утопал холл. Единственное, что он увидел, — это женскую фигуру, двигавшуюся решительно, несмотря на свой малый рост и изящество. Только когда она оказалась в полосе размытого света, струившегося в окно, у Фредерика захватило дух и он с шумом втянул воздух. О Господи! Она вовсе не была старой и сварливой. Какой же... она была? Прежде всего красивой. Нет, гораздо точнее было бы сказать, что она была сногсшибательной, потрясающей, мысленно поправил себя Фредерик. Ее густые волосы блестели, как черное дерево, и спереди были разделены пробором, а на затылке собраны в узел. Суровый стиль прически создавал прекрасную рамку для чистого овала лица и подчеркивал красоту гладкой фарфоровой кожи. Густые, пушистые ресницы обрамляли удивительной синевы глаза, подобных которым Фредерик не встречал за всю жизнь. Они были цвета кобальта, решил он наконец. Это был совершенный чистый цвет кобальта, такие глаза могли заставить любого мужчину пасть на колени и молить о пощаде. Фредерик отметил про себя остальные ее черты: тонкий орлиный нос и полные губы (цвета летней розы), они были такими же совершенными, как и все остальное. Да, ее можно было бы назвать совершенством, если бы не чудовищное коричневое платье, слишком просторное для ее стройной фигуры и застегнутое на все пуговицы до самого прелестного подбородка. Фредерик решил, что модистку, ответственную за это уродливое платье, следовало бы четвертовать. Попытка принизить ослепительную красоту этой женщины была столь же непростительной, как... как осквернение Моны Лизы Леонардо да Винчи. Только то, что хозяйка сурово прищурила свои изумительные глаза, вывело Фредерика из странного оцепенения, окутавшего его, как туман. Усилием воли он заставил себя успокоиться и попытался сделать вид, будто не потрясен до мозга костей. — Простите, вы что-то сказали? — спросил Фредерик с улыбкой, которая, как ему было известно по опыту, могла очаровать самую придирчивую особу женского пола. Могла очаровать большинство женщин, но не всех, мгновенно сообразил Фредерик, заметив, что она небрежным взглядом скользнула по его еще недавно элегантному, а теперь грязному и мокрому костюму и правильным чертам лица, взгляд ее стал жестче и даже выразил отчуждение и презрение. — Ваши сапоги, сэр, — тихо сказала она. Более чем задетый столь холодным приемом, Фредерик тем не менее почувствовал, что ее очарование ничуть не отпустило его. Вне всякого сомнения, это и была ужасная миссис Порция Уокер, но какого черта она делала здесь? Она могла бы с шиком попирать поклонников из самого изысканного лондонского общества. Она могла бы видеть у своих ног герцогов и графов. Похоронить себя здесь было, по меньшей мере, грехом. По спине его пробежала дрожь предвкушения. Порция Уокер была загадочной. И внезапно его охватило желание разгадать эту загадку. — Вам не нравятся гессенские сапоги? — мягко спросил Фредерик. — Уверяю вас, что это последний крик моды в светском обществе. Она сжала губы, демонстрируя явное неодобрение. Относилось ли это именно к нему или джентльменам вообще? Не был ли ее покойный муж негодяем? Это могло бы объяснить то, что она избегала Лондона. — Возможно, это всего лишь провинциальная гостиница, но у нас свои правила. И одно из них заключается в том, что мои гости не оставляют повсюду следов глины. Она подняла изящную стройную руку, и к ней бросился малый со скверной кожей и копной рыжих волос. — Вы их снимете, а Толли позаботится, почистит и отполирует их, а потом вернет вам. Фредерик намеренно принял надменное выражение лица, способное разгневать самую мягкосердечную женщину. Миссис Уокер решительностью и жесткостью характера явно превосходила всех известных ему леди. И как можно было не соблазниться возможностью щелкнуть ее по хорошенькому носику? — Моя дорогая, джентльмену нелегко доверить свои сапоги незнакомцу, — процедил Фредерик сквозь зубы. — Этот малый легко может их поцарапать или и того хуже — оставить на них жирное пятно. — Нет, сэр, — возразил малый, и его бледные глаза выкатились из орбит при намеке на то, что он мог бы допустить столь чудовищную ошибку. — Я всегда чрезвычайно осторожен. — Я никогда не... — Довольно, Толли, — перебила черноволосая миссис Уокер, и голос ее приобрел нотки, свойственные генералу на поле боя. — Если наш гость не доверяет свои бесценные сапоги твоим заботам, то, возможно, ему лучше остановиться в другой гостинице. В той, где допускают, чтобы на полу оставались грязные разводы. — Или в той, где у хозяев хватает здравого смысла чистить двор так, чтобы джентльмен не беспокоился о том, что испортит отличные сапоги, — с насмешливой улыбкой заметил Фредерик. Она не поддалась на провокацию, а только равнодушно пожала плечами: — Как вам будет угодно. Гостиница Лиса и виноград всего в десяти милях отсюда по той же дороге. Фредерик подавил смех. О Боже! Она была просто великолепна, когда стояла, глядя на него отстраненно и высокомерно. Кажется, она способна сохранять спокойствие даже в присутствий дьявола. По телу Фредерика распространилось знакомое ощущение жара, едва он подумал, будет ли она такой же властной в его постели или нет. Такие мысли открывали множество возможностей, и все они способны были вызвать в нем острое до боли желание. — Странно, что вы сохранили гостиницу, если всегда стремитесь отправить своих постояльцев в другое место, не дав им даже насладиться вашим знаменитым ромом с маслом, — сказал он, тщетно пытаясь привести к повиновению свое взбунтовавшееся тело. — Большинство моих гостей понимают, что мои правила придуманы им на благо и ради их удобства, как и ради удобства всех остальных. — Ладно. Сев на ближайшую скамью, он велел нервничающему Толли заняться его сапогами, продолжая любоваться прелестным лицом миссис Уокер. — Думаю, мне некого винить, кроме себя самого. Ваш грум предупредил меня, что вы несколько сварливы, хотя и забыл упомянуть о вашей красоте. Она и ухом не повела. — Вам нужна комната на ночь? Фредерик поспешно вцепился в край скамьи, когда Толли чуть не стащил его на пол, с силой дергая сапоги в попытке стянуть их с его ног. — Именно так. Если, конечно, я не нарушил по неведению каких-нибудь других правил. — Пока не нарушили. — Хорошо. Тогда мне понадобится комната на ночь и, как можно скорее, горячая ванна. — Конечно. Дождавшись момента, когда Толли с трудом удалось избавить Фредерика от сапог, миссис Уокер одарила его ничего не значащей улыбкой. — Не угодно ли последовать за мной? Фредерик подавил стон, когда она повернулась на каблуках и направилась прочь, мягко и соблазнительно покачивая бедрами. — О-да, — бормотал он себе под нос, пока поспешно шел за ней. — Да, угодно. Порция Уокер поднималась впереди него по узкой лестнице, не опасаясь показаться не такой уж холодной, спокойной и отчужденной, какой предстала перед ним. Ее спокойствие было выковано в адском огне, и ничто на свете не могло его нарушить. Однако спокойствие это было всего лишь личиной, а внутри... то, что скрывалось внутри, было совсем другое. Никогда за все свои двадцать шесть лет не ощущала она так остро обаяние мужчины. В ту минуту, как вошла в вестибюль и увидела его стоящим у двери, Порция почувствовала нечто, соизмеримое с ударом молнии. Конечно, это сравнение было нелепым. Он вовсе не был кем-то из ряда вон выходящим, пыталась она убедить себя, понимая, что лжет. Даром, что вошедший не был гигантом, не был из тех мужчин, что подавляют и внушают робость, заполняя собой все пространство комнаты, (он был всего лишь среднего роста с хорошо развитыми мускулами, но плавными движениями, передающимися только по наследству и изобличающими породу), так еще лицо его приковывало внимание. Боже милостивый! Оно не могло принадлежать простому смертному. И дело было не в красоте. Это слово было слишком избитым. Он обладал изящными чертами, сияющими серыми глазами, а рот его был таким красивым и чувственным, что на него было больно смотреть. Будто он был существом, сотканным из дыма и тумана, способным в любую минуту исчезнуть. А его волосы... Густые локоны не были обычного цвета. Они не были светлыми или темными. Богатым цветом его волосы напоминали старинное золото, и кое- где в них посверкивали янтарные пряди. Несомненно, он был сотворен с определенной и единственной целью — разбивать бедные женские сердца. И все же Порция не была склонна поддаваться чарам. Особенно чарам этих отвратительных мерзких жаб из Лондона. Так почему же спину ее начало покалывать? Не от того ли, что он следовал за ней по пятам? И почему сердце теперь колотилось так болезненно и громко, что Порция опасалась, как бы ее сердцебиение не услышала вся гостиница? Порция пыталась успокоиться и убедить себя, что она всего лишь устала. Ее гостиница заполнена до отказа, до самых стропил. И виной тому внезапно разыгравшаяся буря. Только потому что большая часть постояльцев не имела возможности снять самый богатый и дорогой номер, Порция могла предоставить его в распоряжение несносного лондонского хлыща. Право же, какая жалость, что она не может отказать ему в приюте. Любой болван, истративший целое состояние на такую нелепую одежду, заслуживал того, чтобы как следует промокнуть. А так оставалось надеяться хоть на то, что его сапоги намокли и так заляпаны грязью, что едва ли их можно будет привести в порядок. Да. Принимая во внимание, что с этой бурей прибавилось столько работы, мозг ее был перевозбужден и утомлен, и потому ей мерещилась чепуха. В этом не могло быть ни малейшего сомнения. Наконец, достигнув конца длинного коридора, Порция вытащила из кармана тяжелое кольцо с ключами и отперла дверь. Переступив через порог, она окинула быстрым критическим взглядом спальню, особо задержавшись на окнах, обрамленных недавно выстиранными синими бархатными портьерами, а также на тяжелой мебели красного дерева, сверкающей свежей полировкой. Потом сделала шаг в сторону, давая гостю возможность войти в комнату. Ее развернутые плечи выражали неосознанную гордость. — Наши комнаты не так велики, как в других гостиницах, — сказала Порция. — Но постели чистые, и белье свежее. В дальнем конце комнаты вы найдете дверь, ведущую в небольшую гостиную, из окна которой открывается вид на лес. На губах ее появилась улыбка, способная пленить даже птиц на деревьях. — О, в такую бурю это самый подходящий порт. — Вы правы. Она вложила ключ ему в руку. Несмотря на свою странную реакцию на этого человека, Порция стремилась поскорее уйти из комнаты. Непривычный трепет в животе и то, что она никак не могла усмирить свое дыхание, смущали ее. — Пожалуйста. Если вам понадобится служанка, достаточно дернуть за шнур звонка. — А если мне понадобитесь вы? Она приняла самый неприступный вид, который должен был повергнуть в смятение любого и отмести самые дерзкие притязания. — Кто-нибудь из слуг растопит в вашей комнате камин и позаботится о ванне. — Голос ее стал ледяным. — Полагаю, у вас есть багаж? Этот наглец посмел издать тихий смех, будто его позабавил ее отпор. — Ваш грум обещал присмотреть за ним, — заверил ее Фредерик. — Хорошо. Она резко рванулась к двери, не заботясь о впечатлении. Ее стремительный уход походил на бегство. Внезапно комната показалась Фредерику слишком маленькой. — Если это все... — А как насчет ужина? Усилием воли Порция заставила себя остановиться, но не обернулась. — Кухарка приготовила пастуший пирог. Его подадут вам в вашей гостиной. — Вообще-то я предпочел бы поесть за общим столом, — заявил он, намеренно и подчеркнуто показывая свое несогласие. — Нет ничего более бодрящего, чем тереться локтями о локти местных жителей. — Высокомерный осел, — пробормотала она себе под нос. — Прошу меня простить! Вы что-то сказали? — Наслаждайтесь покоем, — ухитрилась она выговорить, прежде чем вышла из комнаты.

Глава 3

Прервав свое поспешное бегство у подножия лестницы, Порция позволила себе сделать несколько глубоких вдохов. Она повела себя как полоумная. Значит, этот хлыщ... задел ее за живое. В чем дело? Он был просто еще одним постояльцем в длинной череде гостей, останавливавшихся в ее гостинице. Пройдет сегодняшний вечер — и его образ изгладится из ее памяти. Да, волноваться не о чем. Еще раз глубоко втянув в легкие воздух, Порция улучила момент, чтобы обвести взглядом темные панели и деревянные перекрытия потолка в широком коридоре. Она унаследовала эту гостиницу по смерти своего почтенного пожилого мужа Томаса Уокера. С тех пор как почти сто лет назад двери этого заведения впервые открылись для постояльцев, оно неизменно было весьма доходным и стало еще более процветающим с тех пор, как ее супруг проявил здравый смысл и пристроил к дому еще одно крыло, чтобы удовлетворить потребности тех, кто проезжал в экипажах, направляясь в Винчестер. Однако именно при Порции гостиница Герб королевы получила известность в округе. После смерти мужа, когда весь штат гостиницы стал подчиняться ей, у Порции не оставалось иного выбора, кроме как положиться на свои женские инстинкты. Лишившись общительного мужа и его обаяния, поддержанного многолетним опытом, она решила, что использует все то, что было ей отпущено природой, чтобы заведение процветало. А природой ей было отпущено умение толково управлять хозяйством и обеспечить комфорт своих постояльцев так, чтобы они чувствовали себя как дома. За несколько месяцев ей удалось найти кухарку, поднявшую кулинарное дело до подлинных высот искусства. Она готовила простые, но необыкновенно вкусные блюда, и потому пассажиры проезжавших мимо экипажей готовы были преодолеть еще несколько миль для того, чтобы насладиться хорошей кухней. Порция наняла еще двух горничных, что позволило содержать все номера в безупречной чистоте. Ее гостинице не было суждено стать самой большой или самой модной, но она обрела репутацию заведения с наилучшим обслуживанием, доступным за умеренно разумную плату. Такое сочетание обеспечило процветание этому дому. Но гораздо важнее было то, что оно дало Порции независимость, о которой прежде она не смела и мечтать. Впервые в жизни она могла полностью управлять своей жизнью и не променяла бы это на все сокровища Короны. Ощутив, что напряжение начинает понемногу спадать, Порция вытерла руки о юбку своего простого платья и направилась в общую гостиную. Бар был уже полон гостей, собиравшихся остаться на ночь. Порции надо было убедиться, что у миссис Корнелл хватит еды на всех. Порция свернула в коридор и чуть не налетела на низкорослую пухлую горничную, мчавшуюся со стопкой свежевыстиранных полотенец. — О, прошу меня простить, мэм. — выдохнула горничная, и ее темные кудряшки заплясали вокруг круглого лица. — Молли, — удержала ее Порция, когда та уже собиралась бежать дальше. Слуги хорошо усвоили, что Порция была справедлива и хорошо платила, но требовала безукоризненного выполнения обязанностей. — Да, мэм? — Когда Куин вернется из конюшни, попроси его отнести ванну в синие апартаменты и проверь, разожгли ли там огонь в камине. Горничная смущенно заморгала: — Но ведь это моя обязанность, зачем же Куин? — Не в этом особом случае и не для этого гостя, — решительно возразила хозяйка. — И пожалуйста, скажи остальным служанкам, что если наш только что прибывший гость позвонит в колокольчик, пусть его не обслуживает никто, кроме Куина или меня. В карих глазах служанки затеплилось понимание. — А, так это лондонский джентльмен, да? Порция никогда не делала тайны из своего презрения к ничтожным денди, иногда просачивавшимся на пути из Лондона, как и не скрывала решимости обезопасить своих служанок от их похоти. Хлыщи очень быстро узнавали, что попадавшиеся им в гостинице женщины находились здесь не для их удовольствия. — Этот самого худшего сорта, — сказала хозяйка. — Одна надежда, что с восходом солнца он отправится восвояси. А до этого момента мой долг защищать вас всех. — Он красив? Порция нахмурилась, вспоминая его изящные черты и дымчато-серые глаза, от которых ее бросило в жар. Пропади он пропадом! Неужто у нее начинается лихорадка? — Какое это имеет значение? — спросила она. Молли испустила вздох. — В наших краях так редко можно увидеть настоящего джентльмена. Краткий миг, когда Порцию обдало жаром, миновал, и на смену ему пришло ощущение холода. Господи! Молли не была невинной овечкой, но не переставала хлопать глазами и флиртовать, когда порог гостиницы переступал джентльмен. Будто эти джентльмены были выше обычных постояльцев. Порция-то знала правду! — Позволь тебя заверить, что эти джентльмены тщеславны, что они самодовольные павлины, считающие главным в жизни свои удовольствия. В карих глазах заплясали бесенята. — Ах, но ведь он красив? Глаза Порции округлились: — Да, Молли, он бесстыдно и неприлично красив. А теперь вернись к своей работе и держись подальше от синих апартаментов. Продолжив свой путь по коридору, Порция печально покачала головой. Есть ли на свете двадцатилетняя девушка, чья голова не набита глупыми фантазиями о прекрасных принцах, готовых похитить ее и увезти в свой волшебный замок? Даже ее саму посещали такие грезы. Во всяком случае, до того момента, пока не прибыл ее прекрасный принц и не превратился на ее глазах в омерзительную жабу. Она отбросила свои глупые мысли и вошла в кухню. Там ее опытный взгляд обежал длинные деревянные столы, ломившиеся от свежевыпеченных хлебов, очищенных от кожуры овощей, связок сухих трав и корзин с земляникой. Кухня была недавно перестроена с учетом современных новшеств, но соблазнительные, дразнящие обоняние ароматы, витавшие в воздухе, были порождены старомодными и проверенными на практике талантами кухарки. На губах Порции появилась довольная улыбка. Заманить эту старую повариху в свою гостиницу было гениальным ходом. И не важно, что за это удовольствие приходилось платить примерно двести фунтов в год, иначе ее было не удержать. С тех пор как начала работать эта кухарка, доходы от гостиницы выросли вдвое. — Добрый вечер, миссис Корнелл, — сказала Порция, приблизившись к женщине с серебряными волосами, раскатывавшей тесто. — Все в порядке? Худощавая особа с узким лицом продолжала заниматься своим делом. — Пироги в духовке, фаршированные грибы в сливочном соусе тоже. Я как раз тружусь над тортом с земляникой. — Запах восхитительный. — Я слышала, появился еще один гость. Порция скорчила гримаску: — Да. — Надо собрать для него поднос? — Нет, он предпочитает есть в общей комнате. — Неужели? Это говорит в его пользу. Наверное, порядочный человек. — Этот человек не поймет, что такое порядочность, даже если ткнуть ее ему в нос, — пробормотала Порция, прежде чем успела подумать. Кухарка с изумлением подняла глаза: — Он вас чем-то обидел? — Вовсе нет. Думаю, я просто устала, — призналась она. — Если понадоблюсь, я в своих комнатах. — Хорошо. Удостоверившись, что гостиница в порядке и в ближайший час будет продолжать работать, Порция отправилась обратно по коридорам и поднялась наверх. Усилием воли она заставила себя не смотреть на дверь синих апартаментов и прошла до конца коридора. Затем вынула из кармана ключи и отперла дверь на узкую лестницу, ведущую на чердак. После смерти Томаса Порция продала их прелестный коттедж и использовала все деньги, чтобы гостиница не канула в бездну разорения. В последние два года дела пошли настолько хорошо, что Порция могла бы позволить себе поселиться в собственном доме, но она не спешила покинуть свои уютные комнаты. И дело было не только в том, что иметь все под рукой и в поле зрения было удобно, а значит, легче справляться с проблемами, возникавшими ежедневно, просто уже накопленный, хоть и небольшой капитал давал ей ощущение уверенности. Порция решила, что никогда больше не останется одна и без копейки денег. Она была из тех женщин, что способны завоевать место в мире, и никто не сможет отнять его у нее. Свежевымытый и переодетый во все сухое Фредерик вдруг почувствовал приступ острого голода. Бросив в зеркало еще один взгляд, чтобы проверить, хорошо ли завязан галстук и удалось ли обуздать своевольные локоны, Фредерик вышел из комнаты. Он закрыл за собой дверь, и сердце его неожиданно сделало скачок: он увидел миссис Уокер, идущую по коридору. По совершенно непонятной причине Фредерик не мог выкинуть ее из головы. Это было тем более странно, что он никогда не позволял себе отклонений от цели. А как бы иначе он смог добиться таких успехов в делах, если бы не был способен всецело сосредоточиться на своих целях? Однако нынче вечером, как бы он ни пытался обратиться мыслями к грядущей встрече, а возможно, и к ссоре с отцом, мозги отказывались подчиниться. Вместо того чтобы вырабатывать стратегию разговора, Фредерик грезил о совершенстве этого лица мадонны и прекрасных линиях ее тела, скрытых уродливым шерстяным платьем. Миссис Уокер была не первой женщиной, вызвавшей в нем желание, но, пожалуй, самой интригующей из всех. Эти отчужденность и презрение. Вид неприступности и уверенности. И восхитительная женственность, скрытая под слоем льда. Все вместе было неким вызовом, этому он не мог сопротивляться. Особенно заманчив был этот вызов для человека, предпочитавшего зарабатывать деньги своим трудом, а не получать их поднесенными на серебряном блюде. К несчастью, первая попытка сломить ее яростное сопротивление и проникнуть сквозь ледяное спокойствие не увенчалась успехом. К тому же вместо горничной, которая могла бы немного отвлечь, явился Куин, принесший ванну и растопивший камин. Старый слуга ясно дал понять, что не имеет желания сплетничать о своей хозяйке, по крайней мере, не сказал ничего нового, а только повторил Фредерику, что миссис Уокер питает презрение к мужскому полу и, в особенности к лондонским фатам. Теперь Фредерик решил, что удача готова повернуться к нему лицом; он сделал несколько шагов по коридору и загородил Порции дорогу. Миссис Уокер нахмурилась и с явной неохотой остановилась, выражение ее лица давало понять, что она далеко не так рада этой встрече, как он, и не считает ее подарком судьбы. — А, миссис Уокер! Он одарил ее медлительной улыбкой, пригляделся и заметил, что она переоделась в бледно-серое платье. К несчастью, оно шло ей еще меньше, чем прежнее чудовищное коричневое изделие портняжного искусства. Возможно, миссис Уокер была гениальной в ведении дел, но ее вкус по части туалетов не выдерживал критики о чем, несомненно, свидетельствовали уродливые платья. При взгляде на них можно было охрометь. К счастью, Фредерика было не так-то легко сбить с ног. Вместо отвращения он испытал нечто противоположное, а в мыслях заплясал образ женщины, сбросившей ужасные шерстяные тряпки, под которыми оказалось атласное нижнее белье. — Добрый вечер, сэр. — Можно было не утруждать себя и не сопровождать меня к обеду. Но, уверяю вас, я не в обиде и не жалуюсь. Я ценю любую возможность провести время в обществе красивой женщины. Однако, мне кажется, мы не были должным образом представлены друг другу, а это затрудняет продолжение знакомства и общение. — Фредерик отвесил один из своих изящнейших поклонов. — Фредерик Смит, к вашим услугам. А вы, как я понимаю, миссис Уокер, владелица этого заведения? В синих глазах сверкнул арктический холод. — Да, я владелица, и, как у владелицы этого заведения, у меня множество обязанностей, ожидающих моего внимания. Поэтому не будете ли вы любезны посторониться и дать мне пройти? — Разумеется, как только вы ответите на самый простой вопрос. — Какой вопрос? Фредерик сделал шаг вперед, приятно удивленный, что сквозь непривлекательные запахи крахмала и воска до него донесся аромат роз. И это был новый элемент загадки миссис Уокер. — Насколько я понимаю, мы с вами до сегодняшнего дня никогда не встречались. В таком случае, почему вы выказываете мне столь откровенную и столь огромную антипатию? Ее холодное достоинство не было поколеблено этим вопросом. — Вы ошибаетесь, мистер Смит. У меня нет к вам ни симпатии, ни антипатии. Вы всего лишь мой постоялец, которому скоро предстоит отправиться по своим делам. Фредерику удалось подавить нервный смех. То ли миссис Уокер не знает мужчин, то ли мужчины, с которыми она имела дело, были бесхребетными существами. Иначе она бы поостереглась столь открыто и бездумно бросать ему перчатку. — Возможно, я отправлюсь не скоро, — вымолвил он, не успев обдумать свои слов! Впервые он заметил, что ледяной панцирь треснул: — Что вы хотите сказать? Фредерик ответил ленивой и томной улыбкой. Почему бы не остановиться в этой гостинице? Имение его отца менее чем в двадцати милях, то есть достаточно близко, чтобы вести свое расследование отсюда, и в то же время не настолько близко, чтобы вызвать тревогу. Здесь можно было остановиться, потому что эта гостиница была ничуть не хуже любого другого места. Да нет, она была намного лучше. Где еще в Англии можно было найти такую красивую вдову, созревшую, как плод, который пора сорвать? — Я собираюсь пробыть здесь еще несколько дней. Ведь, как вы изволили выразиться, ваша гостиница чистая, и, если пища так же хороша на вкус, как свидетельствуют запахи, доносящиеся из кухни, меня это вполне удовлетворит. — Он вызывающе поднял свою золотистую бровь. — Если, конечно, вы не станете возражать... Прошло не менее полминуты, прежде чем она воинственно вскинула подбородок. — Конечно, нет. Мы всегда принимаем во внимание интересы дела. — Тогда у нас будет масса возможностей выяснить, что столь вопиющего вы находите во мне, — пробормотал он, не повышая голоса. — О, сомневаюсь, что вы останетесь настолько долго, мистер Смит. Она во всех отношениях хороша, мысленно согласился Фредерик. Давно ему не приходилось скрещивать мечи красноречия с женщиной, обладающей таким быстрым умом. — Может быть, с моей стороны, справедливо предупредить вас, куколка, что я если не самый умный, не самый богатый и даже не самый талантливый джентльмен, то уж, вне всякого сомнения, обладаю из ряда вон выходящим терпением. Если я ставлю перед собой цель, то не уклоняюсь от нее, пока не достигну. Ее синие глаза стали похожи на осколки сапфира. — Позвольте ответить вам комплиментом на комплимент, мистер Смит... — Фредерик, — перебил он. — Мистер Смит, — ответила она ледяным тоном. — Не принимайте меня за одну из ваших фривольных светских дамочек. Я столько боролась и стольким пожертвовала, чтобы достичь своего нынешнего положения, что вам и представить трудно. И никогда никто не заставит, не запугает и не принудит меня к тому, чтобы я делала что-то против воли. Если вы станете досаждать мне, придется препроводить вас из моих владений. Фредерик почувствовал, как грудь его сжалась при столкновении с этим стоическим достоинством, которое сквозило в каждом дюйме ее миниатюрного тела. Господи! Что она, должно быть, пережила, если в ней укоренилось столь глубокое недоверие к мужчинам! Что это было: моральное угнетение или физическое насилие? Это предположение вызвало в нем прилив неукротимой ярости. Подумать, что кто- то мог нанести ущерб этому крошечному и хрупкому созданию... Если бы только он знал, где найти негодяя или негодяев, он растерзал бы их голыми руками. И внезапно яростное желание уложить ее в свою постель, ощутить, как ее стройные ноги обвиваются вокруг его талии, сменилось другим: растопить ледяное недоверие, которое миссис Уокер носила как щит, прикрывающий уязвимое сердце. Он захотел увидеть искреннюю улыбку на этих полных и совершенных губах. Он захотел, чтобы она узнала, что, кроме проходимцев, сластолюбцев и тиранов, на свете есть еще и порядочные мужчины, способные предложить женщине нечто большее, чем боль и угнетение. — Можете поверить моему честному слову, миссис Уокер, что я никогда за всю свою жизнь не запугивал ни одной женщины и никогда ни к чему не принуждал силой. Ничего более отвратительного я и представить не могу — сказал он. — В таком случае займитесь своими делами, мистер Смит, и не тратьте время на глупые игры. И под шуршание накрахмаленной одежды и шелест шерсти она прошла мимо онемевшего от ее отповеди Фредерика и твердым шагом направилась к лестнице, будто шла на поле битвы. Фредерик повернул голову и задумчиво посмотрел ей вслед. Займитесь своими делами, мистер Смит... — Как раз вы и стали моим делом, миссис Уокер. — тихонько пробормотал он. Будучи достаточно умным, чтобы понять, что лобовая атака заставит прелестную миссис Уокер только укрепить свои бастионы, Фредерик принялся за удивительно вкусный обед, после чего непривычно рано отправился спать. На следующее утро, когда в гостинице еще не было заметно никакого движения, он тронулся в путь. Несмотря на впечатление, которое произвела на него прекрасная вдова, у Фредерика были другие дела, требовавшие внимания. Он сожалел об этом, проезжая по обсаженной деревьями дороге к имению отца. Он бы предпочел очаровательное общество прелестной хозяйки гостиницы скучному и досадному пребыванию в обществе лорда Грейстона. На губах его появилась кривая улыбка, когда он подумал об этом незнакомце, своем отце. Все долгие годы Фредерик ломал голову, почему отец настаивал, чтобы летом незаконнорожденный сын навещал его поместье, по крайней мере, раз в месяц. Это было тем более странно, что обычно в это время не только леди Трейстон и сводный брат Фредерика Саймон пребывали в Лондоне, но и сам лорд в присутствии бастарда вел себя, как кошка на раскаленных угольях. Разумеется, отец не прилагал усилий, чтобы между ними возникли настоящие искренние отношения. По правде говоря, Фредерик во время своих визитов больше находился в обществе слуг и лицезрел своего отца только за обедом, затем тот снова исчезал. Со временем Фредерик пришел к выводу, что отца тяготило общество незаконнорожденного сына. В конце концов, когда отец вступил в связь с матерью Фредерика, тот был всего лишь мало кому известным и не сознававшим своей ответственности младшим сыном лорда. И только по смерти старшего брата Грейстон внезапно оказался в роли главы семьи и был вынужден жениться на дочери богатого купца, чтобы спасти имение от разорения. С этой минуты с мрачной решимостью Грейстон принял свою ответственность. И это убедило Фредерика в том, что у его отца была еще одна обязанность, постыдный долг, от которого он предпочел бы избавиться, если бы это было возможно. Как только Фредерик достиг зрелости, он положил конец этим вынужденным визитам. Ему было ясно, что отец охотно покончил бы с тягостными обязанностями, и Фредерик облегчил ему эту задачу. До сегодняшнего дня так и было. Фредерика охватило знакомое горькое и одновременно сладкое чувство узнавания, когда он миновал открытые ворота и увидел особняк из красного кирпича. Построенный в XVII веке дом, украшенный классическим портиком и вздымающимися вверх, будто парящими, колоннами, вернул себе былое великолепие зато время, что находился в руках отца. И даже окружающие дом земли обрели цивилизованный вид, были отняты у природы и теперь в бледном свете солнца расстилались в своем совершенстве и благолепий. Это поместье было не самым большим в окрестностях, но Оук-Мэнор сохранял очарование старины, не подвластное времени и не тускнеющее. Сегодня Фредерик не был гостем в усадьбе и потому остановился перед широкими дубовыми дверьми и подождал появления грума, взявшего поводья его лошади, а затем поднялся по потертым ступенькам. Едва Фредерик подошел к двери, как она распахнулась, и высокий худощавый дворецкий с рыжеватыми волосами, теперь щедро осыпанными сединой, посмотрел на него со сдержанным достоинством. — Чем могу служить, сэр? Губы Фредерика дернулись в неком подобии улыбки, ведь он смотрел на человека, учившего его играть в шахматы и передергивать в карты. — Привет, Морган. Вижу, что твоя безобразная рожа за эти годы не изменилась. Слуга на мгновение застыл, но тотчас же с шумом вдохнул воздух и шагнул вперед: — Небо и все святые! Мистер Смит? Фредерик слегка поклонился: — Награда за мои прегрешения. Искренняя радость придала теплоту взгляду бледно-голубых глаз. — Очень приятно вас видеть, сэр. Пожалуйста, входите, и я сообщу хозяину о вашем приезде. Фредерик от души улыбался, следуя за дворецким через небольшой коридор. Несмотря на чопорные манеры, Морган обладал нежным сердцем и острым умом. К тому же он отличался поразительной способностью развлечь непоседливого и полного каверз мальчишку и удержать его от проказ. За все эти годы Фредерик не забыл доброты Моргана. Но улыбка поблекла, как только Фредерик оказался в верхней галерее. Разумеется, виной тому были не резные стулья, стоявшие вдоль стен длинного коридора, и не деревянный потолок с мощными балками. Такое действие на Фредерика оказывали портреты его сводного брата Саймона, помещенные в рамки и в изобилии развешенные вдоль отделанных панелями стен, при виде этих портретов приятное чувство возвращения домой тотчас же исчезло. С любовью и старанием на полотне были запечатлены истекшие годы, демонстрируя все изменения во внешности Саймона с тех самых времен, когда он был пухлым светловолосым малышом, и до того момента, когда превратился в дородного круглого мужчину с ярким румянцем и неприветливым выражением лица. Теперь он больше походит на мясника, чем на джентльмена, подумал Фредерик, шествуя мимо портретов в золоченых рамах. Однако полных обожания родителей это не удержало от того, чтобы запечатлеть мгновения его быстро текущей жизни для будущих поколений. Впрочем, Фредерик сам имел весьма отдаленное отношение к этому беспорядочному дому. Существование незаконнорожденного отпрыска оказалось позором для имени Грейстонов. Потому о нем следовало как можно скорее и как возможно более прочно забыть. Тряхнув головой, чтобы избавиться от неприязненного чувства к Саймону (человеку, с которым его жизненный путь до сих пор ни разу не пересекался), Фредерик решительно обратил свои мысли к более важным вопросам. — Как идут дела в Оук-Мэноре? — Да как всегда, сэр, — ответил Морган и повел Фредерика по великолепной дубовой лестнице, давшей имя усадьбе. — Семья в порядке? — В полном порядке. — Я думаю, отец занят — наблюдает за посадками? — Да, верно. — А леди Грейстон в городе? — Да, их городской дом открыт с прошлой недели. — Мой брат с ней? — Конечно, Мастер Саймон всегда с нетерпением ждет возвращения в Лондон. Сдержанные и скромные ответы Моргана вернули Фредерику чувство юмора. Морган был превосходным дворецким, обладавшим непоколебимой уверенностью в том, что не сплетничай — одна из десяти заповедей. Эта добродетель свято соблюдалась Морганом, даже когда Фредерик был маленьким мальчиком и ему случалось разбить окно оранжереи или забросить несколько дорогих игрушек Саймона в ближайшее озеро. Фредерик никогда не опасался, что Морган расскажет о его проступке. Но теперь сдержанность дворецкого не казалась ему благословением. Положение старика в доме означало его причастность ко всем грязным тайнам семьи, одной из которых, возможно, была та, неприкосновенность которой заставила лорда Грейстона выплатить Даннингтону двадцать тысяч фунтов. Они вошли в гостиную. Это была роскошно обставленная комната с потолком, в классическом стиле расписанным изображениями богов, и с гобеленами на стенах с вытканными на них арабесками. Впечатление спокойной элегантности дополнялось позолоченной лепниной. Какими бы противоречивыми ни были чувства Фредерика к лорду Грейстону, он не мог отрицать, что отец обладал замечательным вкусом. — Подождите здесь. Я распоряжусь, чтобы миссис Шоу собрала для вас поднос с едой. — Благодарю, Морган. Морган приостановился у двери, и суровое выражение его лица смягчилось. — Вас здесь не хватало. Фредерик нежно ему улыбнулся: — Мне тебя тоже не хватало. Слегка поклонившись, дворецкий выскользнул из комнаты. Убедившись, что остался один, Фредерик принялся расхаживать по комнате, потом открыл дверь в кабинет отца. Быстрый взгляд убедил Фредерика в том, что комната пуста, и он вошел, чтобы приступить к расследованию. Он, собственно говоря, не знал, что ищет. Черт возьми! Он даже не был уверен, что узнает этот глубоко запрятанный темный секрет, если наткнется на него. Но пока что у него еще не возникло блестящей идеи о том, как вести расследование. Не приходило в голову ничего, кроме прямого вопроса отцу, почему тот выплатил Даннингтону двадцать тысяч фунтов. Губы Фредерика подергивались, когда он начал открывать ящики тяжелого отцовского письменного стола орехового дерева. За всю свою жизнь Фредерику ни разу не удалось по настоящему поговорить с отцом. Если бы незаконнорожденному сыну и вздумалось бы вступить в прямой разговор, отец встал бы на дыбы еще до того, как с уст Фредерика слетело бы первое слово. Не найдя ничего, кроме обычных бумаг и корреспонденции, относящейся к делам большого поместья, Фредерик обратил свое внимание на стеллажи, уставленные книгами. В отличие от остальной части дома обстановка этой комнаты отличалась значительной поношенностью. Это можно было бы сравнить с состоянием любимых домашних туфель, которые хранят ради удобства, а не ради красоты. Эта комната принадлежала одному только лорду Грейстону, и никому больше. Еще мальчиком Фредерик предпочитал не прерывать занятий отца. Теперь же он испытывал странное любопытство, разглядывая собрания классических сочинений и пространных работ по сельскому хозяйству, составлявших большую часть библиотеки. Покачав головой, Фредерик попытался избавиться от своих странных раздумий. Какое значение имело то, что он не знал, какие книги любит его отец? Не все ли равно, что тот отдавал предпочтение творениям Платона и работам Коука, посвященным последним достижениям техники в области сельского хозяйства? То, что Фредерик знал об отце, могло бы уместиться в наперстке, и тем не менее, он умудрился выжить и недурно существовал в этом мире. Его единственной семьей были Даннингтон, Рауль и Йен. Фредерик быстрым взглядом прошелся по полкам, пытаясь определить, где может быть встроенный и скрытый от глаз сейф или потайная дверь. Он принялся простукивать дерево и книги, но тут расслышал звук приближающихся шагов. Фредерик в два шага оказался в гостиной и принялся бесцельно смотреть в одно из высоких окон, в комнату вплыла кухарка с большим подносом в руках. — Фредерик, мой дорогой мальчик! Пожилая кухарка с широкой улыбкой на приятном полном лице и темной косой, уложенной и заколотой на затылке, поставила поднос на низкий столик. — О, как приятно снова увидеть вас! — Благодарю вас, миссис Шоу. Не колеблясь, Фредерик шагнул вперед и крепко обнял ее. Миссис Шоу была одной из тех, кто утешал его, когда он еще малышом плакал здесь, она жалела одинокого мальчика, готовила для него особые лакомства. Отступив на шаг, Фредерик ощутил восхитительные запахи, заполнившие комнату. — Боже милостивый! Неужели я чувствую запах сливового пудинга? Миссис Шоу зашуршала передником, пытаясь осушить и скрыть слезы радости. — Я не забыла, что вы сластена. На обед вкусный пастуший пирог и суп из зеленого горошка. Фредерик поспешил занять место на софе и налил в миску свой любимый суп. — Восхитительный пир! — Молодым джентльменам требуется много простой питательной еды, а вовсе не тех разносолов, что вы едите в Лондоне. Неудивительно, что вы тощий, как тростинка. На ее тираду, полную презрения, направленного против лондонских поваров, он ответил негромким смехом. — Уверяю вас, я всегда заказываю еду, похожую на вашу, где бы ни путешествовал, и наслаждаюсь ею в полной мере. Круглые щеки кухарки вспыхнули от удовольствия. — Вы такой льстец! — Это чистая правда. Фредерик ел суп, не переставая размышлять, как бы вызвать миссис Шоу на откровенность и заставить рассказать как можно больше. В отличие от Моргана миссис Шоу всегда была готова поболтать. — Скажите, миссис Шоу, как давно вы служите в Оук-Мэноре? Миссис Шоу удивленно заморгала, но, к счастью, не заподозрила подвоха. — О Господи! Дайте подумать. — Она хмурилась, обдумывая вопрос. — Мне как раз исполнилось двадцать, когда я поступила сюда судомойкой. Поэтому смело могу сказать, что служу здесь двадцать семь лет. Двадцать семь лет назад! Именно тогда отец унаследовал это имение. — Должно быть, вы родились и выросли в какой-нибудь деревне поблизости? — Нет, весь штат прислуги был нанят в Винчестере. Фредерик прищурился. Ему никогда не приходило в голову, что по приезде в Оук-Мэнор отец нанял новый штат прислуги. Возможно, в этом и не было особого смысла, но не исключено, что был. И это сообщение стало первой странностью, которую Фредерик собирался занести в свою записную книжку. — Ну, не весь же штат был нанят там! — возразил он. — Вероятно, остался кто-нибудь из прежних слуг, а к ним добавились новые. Я всегда думала, что за всем этим стоит леди Грейстон. Ей очень хотелось стать хозяйкой поместья, и она не желала, чтобы поблизости был кто- нибудь, способный сравнивать ее с вашей бабушкой. В конце концов, леди Грейстон была всего лишь дочерью купца, и ходили слухи, что ваша бабушка была настоящей мегерой, державшей в кулаке всю округу даже после того, как недуг приковал ее к постели. — Ни минуты в этом не сомневаюсь. Когда я прохожу мимо ее портрета, у меня мурашки бегут по коже, — ответил Фредерик, вспоминая портрет седой матроны с надменным выражением холодных голубых глаз. — И все же странно, что леди Грейстон пожелала сменить весь штат прислуги и не наняла никого из местных. Я считал это обычным делом для крупных поместий. Миссис Шоу пожала плечами, и лицо ее выразило явное неодобрение поведением леди Грейстон. — Может быть, она решила произвести впечатление на соседей тем, что наняла прислугу из города. Она всегда лезла из кожи вон, чтобы доказать, что не хуже других благородных леди. — Возможно. Фредерик доел суп и потянулся за сливовым пудингом. Он намеренно сохранял бесстрастное выражение лица. — А в деревне остался кто-нибудь из прежних слуг? — Право, не знаю. — Миссис Шоу нахмурилась. — Вы хотите что- то узнать? — Да нет, пожалуй, просто любопытствую. В прошлые свои визиты я был слишком молод, чтобы думать о ком-нибудь, кроме себя. Теперь же понимаю, что знаю очень мало о тех, кто помогал меня растить, и даже почти ничего не знаю о своей семье. — Вы потому и вернулись? Чтобы узнать о своем прошлом? Фредерик с трудом удержался от кривой улыбки. Насколько он понимал, его прошлое оставалось чертовски хорошо скрытым. Гораздо больше Фредерика интересовало прошлое его дорогого отца. — Вовсе нет, — возразил он без малейшего замешательства. — У меня дела в Винчестере, и мне показалось неучтивым быть так близко и не заехать, не справиться о вас и о Моргане. Полное лицо кухарки просияло. — Значит, вы здесь останетесь? — Нет, не в Оук-Мэноре, — мягко возразил он. — Но я несколько дней пробуду поблизости. Надеюсь вернуться, как только... Он не закончил фразы, услышав приближающиеся шаги, в желудке образовался знакомый тугой узел, порожденный чувством страха и горечью несбывшихся надежд. Миссис Шоу похлопала Фредерика по плечу. — Он будет счастлив видеть вас, дорогой, — едва слышно прошептала она. — Возможно, он никогда в этом не признается, но ему вас недоставало.

Глава 4

Порция ставила цветы в вазу, когда Молли ворвалась в комнату с рукой, прижатой к сердцу. — О, идемте скорее, мэм! — выдохнула служанка. Озадаченная, но встревоженная, Порция отставила вазу с цветами и вытерла руки о передник, защищавший ее практичное домашнее платье. — В чем дело? Неужели снова застрял угольный фургон? — Нет, все дело в Куине и в этом джентльмене из Лондона, — сказала Молли и потащила Порцию к двери, а потом к окну, выходящему во двор. — Похоже, он ранен. — Господи, неужели Куин ранен? — спросила Порция, бросаясь к окну. — Не он, другой. Похоже, он повредил голову. Лицо Порции посуровело, когда она увидела Куина, обнимавшего за талию недавнего гостя и помогавшего ему войти. Не требовалось много сообразительности, чтобы понять, что его ударили по голове. — Типичная картина, — с досадой проронила Порция. Рядом с ней романтически настроенная Молли испустила глубокий вздох. — Господи, такой красивый джентльмен! Словно ангел, спустившийся с небес на землю! Конечно, он похож на ангела, кисло подумала Порция. Как мог бы дьявол соблазнять невинных, если бы у него не было локонов цвета меда и таких черт лица, при виде которых женщина чувствует слабость в коленках? Даже в умирающем свете дня он был таким, что от его красоты у Порции захватило дух и сердце дрогнуло. — С небес? — повторила Порция, и голос ее прозвучал резко. — Скорее, как черт из преисподней. Ступай на кухню и скажи, чтобы в синие апартаменты принесли чистые полотенца и горячей воды. Молли понимающе кивнула и присела в реверансе: — Да, мэм. Тряхнув головой, Порция двинулась к двери, широко ее распахнула, а потом отошла в сторонку, чтобы Куин мог помочь стройному молодому джентльмену переступить через порог. — Отведи его наверх, Куин, пока он не запачкал кровью весь пол. Мистер Смит с усилием поднял голову и посмотрел на нее полными боли глазами. — Какое сочувствие, миссис Уокер. Вы меня просто потрясли. Отвернувшись, хозяйка направилась к лестнице. — Вам не требуется мое сочувствие, мистер Смит. Вам требуется крепкая голова, способная выдержать удар, когда вы в подпитии падаете с лошади. — Нет, Порция, бедный малый не пьян, — тяжело дыша, вмешался Куин, он пытался помочь своему спутнику подняться по ступенькам. — Это ваш чертов пес наделал бед. Он ринулся с лаем и воем на лошадь мистера Смита. Еще чудо, что лошадь не сломала ногу, а мистер Смит — шею. Чувство вины охватило Порцию настолько внезапно и остро, что она споткнулась на лестнице и ей пришлось ухватиться за перила, чтобы не упасть. Черт возьми их всех! Она нашла этого щенка в канаве умирающим от голода и с самого начала сознавала, что от него будут одни неприятности, но разве могла она равнодушно пройти мимо несчастного создания?.. Добравшись до лестничной площадки, Порция обернулась и посмотрела на пострадавшего постояльца, лицо ее выразило раскаяние. — Понимаю... Простите меня, мистер Смит. Я понятия не имела, что Пэк вырвался из сада. На его губах появилась кривоватая, но по-мальчишески привлекательная улыбка, и от этой улыбки все ее тело затрепетало. — Приятнее было бы считать, что я сам навлек на себя неприятности, да, куколка? О Господи, он так красив, что глазам больно на него смотреть. Ошеломленная своей необычно сильной реакцией на него, Порция резко отвернулась и принялась рыться в кармане. — Пойдем, Куин. Я открою дверь. Она открыла дверь его номера своими ключами и, распахнув ее, посторонилась, чтобы не мешать Куину. — Ах, прелестная Порция, владеющая ключами от моей комнаты и от моего сердца, — заплетающимся языком пробормотал раненый. — Ключ от моего сердца тоже у вас в руках? Порция хмуро смотрела на Куина, укладывающего свою ношу на широкое ложе. — Может, послать за Джеймсоном? Кажется, у него бред. Куин ответил коротким смешком: — Этот умелец перепиливать кости едва ли излечит его от шишки на голове. Все, что парню нужно, — это немножко покоя. Вне всякого сомнения, Куин был прав. Порция подошла к постели и присела на край матраса. Едва ли местный лекарь поблагодарил бы ее, если бы она оторвала его от обеда ради какой-то шишки. Сказать по правде, Порция гораздо больше доверяла своему опыту ухода за больными, чем самодовольному и помпезному доктору Джеймсону. Он любил хвастать своими успехами и мастерством, но на удивление редко использовал их на деле. — Сними с него сапоги, — приказала она Куину и оглянулась на дверь. — Эй, Молли, неси-ка сюда поднос. Дождавшись, когда служанка разместила горячую воду и полотенца на маленьком прикроватном столике, Порция переключила свое внимание на постояльца, распростертого на постели. Глаза его были закрыты, брови сдвинуты, вероятно, отболи, а прекрасные локоны спутались. Порция ощутила новый приступ раскаяния. Ужасная рваная рана у него на лбу и все больше набухающая шишка были полностью на ее совести. Наименьшее, что она могла бы сделать, — это попытаться успокоить и утешить его. Как только Куин покончил с его сапогами и прикрыл ноги раненого одеялом, Порция потянулась к Фредерику и распустила узел его галстука. Не сознавая, насколько она приблизилась к этому ангельскому лицу, Порция внезапно ощутила на щеке его теплое дыхание. — Если вы собираетесь раздеть меня, миссис Уокер, я бы предпочел, чтобы вы сделали это без свидетелей, — прошептал мистер Смит. Ее взгляд метнулся вверх, несносный постоялец смотрел на нее сквозь завесу густых черных ресниц. В приглушенном свете его серые глаза приобрели оттенок чистого серебра. На мгновение ее будто загипнотизировал этот особенный взгляд, и она даже забыла о том, что надо дышать. Только когда Куин громко кашлянул, Порция поняла, что разглядывает гостя, как самая настоящая провинциальная зевака. — Лежите спокойно, мистер Смит, — сурово одернула она раненого. — Боюсь, что ваша голова претерпела слишком много для одного вечера. — Мне пора вернуться в конюшню и позаботиться о его лошади, — подал голос Куин, направляясь к двери. — Убедитесь, что у лошади нет увечий, — пробормотал мистер Смит. — О, конечно, ваша лошадка в хороших руках. — Куин метнул на них обоих странный взгляд, Порция намочила полотенце и теперь нежно обмывала ere рану. — Как и вы сами, — закончил Куин. Фредерик вздрогнул, а Порция продолжила свою работу, стараясь сделать так, чтобы в ране не осталось ни пылинки, ни кусочка грязи. — Красивые у вас руки, клянусь Богом, но вы причиняете мне боль. Неужели есть необходимость в том, чтобы вы тыкали пальцами в мою бедную раненую голову? Порция повернулась к Молли и неуверенно улыбнулась горничной, маячившей у двери. — Молли, найди Спенсера, попроси его открыть погреб и принеси бутылку бренди. Кажется, мистер Смит из тех мужчин, кто не выносит ни малейшей боли. — Да, мэм. — Ни малейшей боли? — возразил раненый. — Да моя голова просто раскололась пополам. — Это всего лишь небольшая ссадина. — Порция заставила себя встретить этот серебряный взгляд, стараясь не обращать внимания на странные ощущения, продолжавшие досаждать ей. — Не волнуйтесь, ваши мозги через нее не вытекут. — Все благодаря этому вашему чертову псу. От этих слов Порция замерла, будто окаменела. — Прошу прощения, мистер Смит. Я приму меры и прослежу, чтобы Пэк теперь всегда был надежно заперт. — Не надо. Он без труда дотянулся до ее запястья и сжал его, большой палец ласково потер то самое место, где бурно и неровно билась жилка. — Не стоит из-за меня помещать собаку в заключение. По крайней мере, Пэк вполне искренен в своей антипатии ко мне. Я предпочитаю открытую неприязнь притворству отца, с которым провел день, и его старанию показать, что он не питает отвращения к такому существу, как я, хотя на самом деле воспринимает меня как некое омерзительное насекомое, вдруг выползшее из-под камня. Ее глаза изумленно округлились. — Ваша семья живет по соседству? — Нет, их никогда нельзя было назвать моей семьей. — Его глаза закрылись, голос звучал низко и неровно, будто от боли. — У бастарда нет семьи. Порция смущенно разглядывала его изящные, несомненно аристократические черты. Судя по одежде и модному выезду, она сочла, что мистер Смит принадлежит к высшему обществу. Какой-то едва слышный голосок нашептывал ей, что она хотела так думать. Господь свидетель, в течение нескольких лет ей приходилось удерживать похотливых искателей приключений из высшего общества на расстоянии вытянутой руки. А теперь... теперь она не знала, что думать. — О! Ему удалось поднять отяжелевшие веки, и теперь он смотрел на нее с недоверием и сомнением. — Вас это удивляет? — Я просто подумала... — Что? — Он процедил сквозь зубы: — Что я еще один безмозглый наглый денди из Лондона? — У вас вид светского человека. — Не каждому удается получить теплое местечко в мире по наследству. Есть и те, кто добивается успеха своим трудом. — Как я, — кисло ответила она. — Да. Вы замечательная женщина, Порция. Она изо всех сил старалась побороть смущение, вызвавшее румянец при этих словах, и вдруг осознала, что они в комнате одни. — Едва ли так. Серебро его глаз медленно потемнело, теперь они казались дымчатыми, его пожатие ослабело, он погладил ее руку. — Не спорьте с раненым, куколка. Его рука добралась до ее затылка и обвилась вокруг шеи. — Вы замечательная и удивительно красивая. — Мистер Смит... Ее фраза осталась неоконченной, потому что он потянул ее голову вниз, к себе. — Фредерик, — поправил он. — Немедленно прекратите. — Она уперлась руками ему в грудь: — Не хочу причинить вам боль. — Вы причиняете мне боль с момента, как я вас увидел, — выдохнул он. Слова его звучали еще не совсем ясно, и было очевидно, что он не вполне пришел в себя. — От этого я и пострадал. — Мистер Смит... — Фредерик. Серые глаза сверкнули очень ярко, и не успела Порция опомниться, как ее губы оказались прижатыми к губам Фредерика. Первой ее реакцией было потрясение. После смерти Томаса она редко позволяла кому-нибудь дотронуться до себя, а точнее сказать, не позволяла никому. Но по мере того как Фредерик все притягивал ее к себе и поцелуй стал более страстным и глубоким, Порция поняла, что ее потрясение происходит не от отвращения. И не от возмущения его дерзостью. Смутное волнение, которое она испытывала с момента появления этого постояльца в ее гостинице, теперь сконцентрировалось где-то внизу ее живота. С неожиданной и потрясающей силой все эти смутные ощущения обрели характер чего-то иного — жгучего волнения. Ее пальцы вцепились в ткань его сюртука, а по телу одна за другой прокатывались волны непонятного возбуждения. Его пальцы принялись нежно ласкать чувствительную кожу у нее на затылке. Губы теперь не прижимались к ней с силой, а ласкали ее с нежностью перышка, побуждая приоткрыть рот и позволить вторгнуться в него. Подобно сладкой и греховной отраве, глубокий восторг охватил все тело Порции. Она не представляла, что поцелуй может быть таким волнующим, может вызывать столь острый отклик. Фредерик издал низкий стон, похожий на рычание, и прикусил ее губу, а потом провел кончиком языка вокруг ее рта, будто изучал его очертания. Пальцы беспокойно бродили по ее затылку, сгибаясь и разгибаясь, а губы прошлись по подбородку и спустились до горла. И Порция запрокинула голову, будто хотела предоставить ему больше пространства для этих поцелуев. С обольстительным коварством он нашел жилку, бьющуюся у основания шеи, слегка увлажнил это место языком, и тотчас же ее кожи, коснулось его нежное дыхание. Помоги ей, Господь! Порция затрепетала под его ласками. Испытывала ли она когда-нибудь подобное наслаждение? Ей захотелось почувствовать его умные и чуткие пальцы на всем своем теле... Ей захотелось приблизиться к нему и ощутить жар его тела, растопить горечь и холод, копившиеся в ней так долго. Внезапный взрыв чувств выплеснулся и вырвал ее из тумана наслаждения. Со стоном протеста она подняла голову. Ее трепещущие губы все еще были полуоткрыты, Порция смотрела ни человека, только что открывшего ей глубину страсти. Фредерик с трудом совладал с пожиравшим его желанием, пульсировавшем во всем теле. Вообще-то он вовсе не собирался целовать Порцию. Особенно потому, что она уже заклеймила его как никчемного сластолюбца. Сказалось ли то, что он ушиб голову, или просто возникла потребность ощутить ее как можно ближе, но Фредерик не смог противиться искушению. И несмотря на мучительное желание, удовлетворить которое в ближайшем будущем он едва ли сможет, Фредерик ничуть не жалел о своем порыве, о том, что хоть на миг ощутил ее сладость. Фредерик готов был поклясться и раем и адом, что она оказалась гораздо более сладостной, чем он представлял. Он всего лишь поцеловал ее, но все его тело воспламенилось. И тут Фредерик внезапно понял, почему Рауль и Йен с такой легкостью отрицали здравый смысл, когда ощущали влечение к какой-нибудь особенной, с их точки зрения, женщине. Он не считал себя способным поддаться зову плоти. По крайней мере, пока не ощутил вкус Порции Уокер. А теперь понял, что способен на все ради возможности снова подержать ее в своих объятиях. Тяжело дыша, Фредерик позволил своим пальцам прогуляться по изгибу ее шеи, а потом погладить щеку. — Вы благоухаете полночными розами, куколка, — хрипло пробормотал он. — И это до ужаса развращающий запах. Она нервно провела по губам языком, будто все еще ощущала на них жар его поцелуя. Глаза ее заметно потемнели от страсти, скрыть которую было невозможно, а потом Порция поднялась, нетвердо держась на ногах и прижала руку к сердцу. — Нет, я не хочу этого. С мгновенно охватившим его паническим страхом Фредерик осознал, что она готова взбунтоваться и отвергнуть то, что только что чувствовала. А если она уйдет, то позже убедит себя, что он бесстыдно воспользовался ситуацией. Он должен был что-то предпринять. — Простите меня, Порция. — Он поднял изящные руки в умоляющем жесте: — Я не хотел вас напугать. Она заморгала, потому что извинение было последним, чего она от него ожидала. Хорошо. — Вы меня не напугали. Я просто... — Не хотите вспомнить, что вы не только хозяйка гостиницы, но и женщина? — спросил он. Она сложила руки на груди, и выражение ее лица стало жестким. — Я просто не могу допустить, чтобы меня соблазнил незнакомец, который не задержится здесь надолго. — Вполне справедливо. И снова он сумел выгодно использовать минуту ее растерянности. — Что? Фредерик осторожно пошевелился на подушке, заставив себя проглотить готовое сорваться с уст проклятие, когда голову его пронзила острая боль. — Я поцеловал вас, Порция, потому что, с того момента как вошел в вашу гостиницу, страстно хотел этого. Не стану отрицать, что желаю вас. Отчаянно желаю. — Его откровенный взгляд сцепился с ее недоверчивым и настороженным. — Но я вполне способен удовольствоваться дружескими отношениями с женщиной, не требуя того, чего она не хочет дать. Порция смотрела на него молча и по-прежнему недоверчиво, лишь шаги вернувшейся горничной вывели ее из Оцепенения и заставили вздрогнуть. — Вот бренди, мэм. В блаженном неведении напряжения, повисшего в комнате, Молли поставила бутылку бренди на столику кровати. Служанка помешкала некоторое время, достаточное для того, чтобы бросить взгляд на поверженного Фредерика, и в ее темных глазах мелькнуло нечто, что можно было безошибочно принять за поощрение или приглашение. — Спасибо, Молли, — сухо сказала Порция. — Можешь вернуться вниз и помочь с обедом. — Хорошо. Молли удалилась, а Порция налила бренди в стакан. — Не уверена, что вам это полезно, но похоже, все джентльмены склонны считать, что этот напиток способен их исцелить. Фредерик принял стакан с вызывающей улыбкой: — Смею уверить, что не все джентльмены одинаковы. Темная бровь вопросительно поднялась. — Вы не первый из тех, кто сделал попытку и не преуспел. — Деловая жизнь научила меня тому, что неудача — всего лишь этап на пути к успеху. В ответ на эту реплику Порция двинулась к двери. — Велю Куину принести вам обед, когда он вернется из конюшни. На следующее утро Порция, как обычно, проснулась рано и умылась холодной водой. Потом, стянув волосы на затылке в аккуратный узел, надела свежую сорочку. Но вместо того чтобы броситься выполнять свои каждодневные обязанности, вдруг очутилась перед овальным зеркалом в углу заставленной вещами комнаты. На губах появилась печальная улыбка, Порция рассматривала изящные кружевные вставки и прелестные цветы, с такой тщательностью нашитые ею на тонкое льняное белье. Даже ближайшие знакомые были бы смущены, узнав, что под скромными и практичными платьями она носит столь изящное нижнее белье. Мир воспринимал ее как степенную вдову, посвятившую всю свою жизнь делу. И только в мечтах Порция позволяла себе вспомнить, что она еще молодая женщина, когда-то лелеявшая такие же надежды, как любая другая. До вчерашней ночи она считала эти мечты похороненными. Сделав шаг к зеркалу, Порция принялась разглядывать свое бледное лицо и изящные изгибы тела. Она живо помнила прикосновение губ Фредерика, спускавшихся по ее коже все ниже. Его вкус и запах разбудил оглушения, все еще эхом отдававшиеся в ее теле. Это могло свести с ума и в то же время было прекрасным и волнующим. Будто ее внезапно разбудили после долгих лет сна. Порция тряхнула головой, заставляя себя вернуться к обычным утренним обязанностям. На мгновение она задумалась о том, как Фредерику так легко удалось низвергнуть воздвигнутые ею бастионы защиты. И почему ее тело откликнулось на его прикосновения с такой силой. Но ясно было одно: она не могла скрываться в своих комнатах до его отъезда. Против этого восставала не только ее гордость, слишком много дел требовало ее внимания. Начать следовало с того, чтобы приготовить поднос с завтраком для этого досаждающего ей постояльца, а ради этого Порции пришлось отправиться на кухню. В конце концов, что он пострадал, было целиком и полностью на ее совести. И ее долг — заботиться о нем до тех пор, пока он не выздоровеет окончательно. Стараясь не обращать внимания на вопросительные взгляды слуг, Порция нагрузила поднос разными соблазнительными блюдами и стремительно направилась к лестнице. Конечно, не так стремительно, как подсказывало бурно бьющееся сердце или неровное дыхание, но у нее был приемлемый предлог навестить его. У двери Фредерика она помедлила, потом коротко постучала по гладкому дереву, ожидая приглашения войти. Войдя в комнату, она подошла к столику возле кровати и только тогда позволила себе повернуть голову и посмотреть на постояльца, лежащего в постели. О... Только теперь Порция поняла, что это было ошибкой. Исправлять ее было поздно, но ошибка была ужасной, чудовищной. У Порции возникло ощущение, будто ее ударили в грудь, потому что она забыла о том, что полагается дышать, ее взгляд блуждал по телу прекрасного ангела, скрытому под скомканным одеялом. Он падший ангел, решила Порция, пока ее взор обегал растрепанные медового цвета локоны и раскрасневшееся во сне лицо. Против воли она скользнула взглядом по широкой груди, представшей перед ней во всей своей красоте и мощи. Мысленно она взмолилась о пощаде, потому что отклик ее тела на него был подобен взрыву. Кто мог бы заподозрить, что под этой изящной одеждой скрываются столь развитые мускулы? Или что кожа мужчины может походить на мягкий бархат? Пальцы Порции задрожали, задрожали по настоящему, когда она попыталась побороть желание протянуть к нему руку и прикоснуться к этой искушавшей ее плоти. К счастью, Фредерик не подозревал об этом трепете, достойном школьницы, и потому приветствовал Порцию очаровательной улыбкой, поставил принесенный ею поднос на колени и принялся рассматривать толстые ломти ветчины, яйца, копченую селедку и слегка подрумяненные тосты. — Какой приятный сюрприз. Он издал низкий стон, попробовав ветчину, его серые глаза под завесой густых ресниц затуманились. — Может, мне падать с лошади каждый вечер? Глубоко вздохнув, чтобы придать равномерность своему дыханию, Порция ухитрилась приклеить на лицо холодную улыбку. — Сомневаюсь, что даже самый крепкий череп сможет выдержать такое испытание. Как и всегда, Фредерика не тронула ее отчужденная манера, и глаза его светились от удовольствия, пока он поглощал пищу. — Может быть, и выдержит. Он смаковал яйца, поджаренные с луком в сливочном масле, и на мгновение прикрыл от удовольствия глаза. — Господи! Где вы раздобыли такую кухарку? Сердце Порции сделало лишний удар, она разглядывала его красивые черты, смягченные и затушеванные чуть проступившей щетиной. Она вспоминала, какими решительными выглядели эти черты, когда он целовал ее. И какими затуманенными казались эти глаза. Порция сложила руки на груди, стараясь усмирить непокорное сердце. — Я нашла ее в игорном доме в Винчестере. Его глаза широко раскрылись, он был несомненно удивлен. — Вы шутите? — Ничуть. — Она слегка пожала плечами. — Это заведение было столь же знаменито своей кухней, как и женщинами. А возможно, кухней даже больше. — Я готов поверить этому, но как случилось, что она пришла работать в приличное заведение? — После смерти мужа я поняла, что надо что-то делать для того, чтобы привлечь проезжих. Поэтому я отправилась в Винчестер и убедила миссис Корнелл, что предложу ей больше, чем ее тогдашний наниматель. — Неужели вы лично отправились в игорный дом? Неужели лично? Она отважно встретила его любопытный взгляд. За истекшие несколько лет она научилась переносить потрясения и неодобрение джентльменов, считавших занятия подобным делом чисто мужской привилегией. Женщины считались слишком непредсказуемыми, слишком слабыми, слишком мягкосердечными, слишком глупыми... Порции пришлось выслушать много доводов в пользу того, почему ей следовало бы продать гостиницу, тихонько удалиться от дел и поселиться в маленьком коттедже. А это, разумеется, только подстегнуло ее решимость добиться успеха. — Если вы и в самом деле бизнесмен, то должны понимать, что люди, слабые духом, никогда не выживают, — сказала она е вызовом. Выражение осуждения, которого Порция ожидала, так и не появилось на его лице. Вместо этого Фредерик продолжал смотреть на нее мягко, но с любопытством. — И вас не смутило то, что она работала в таком месте? — Не более чем тот факт, что две моих горничных были когда-то проститутками в том же самом притоне. Или то, что Куин сидел в тюрьме за браконьерство. Или что Спенсер был в свое время контрабандистом. Фредерик неожиданно запрокинул голову и рассмеялся. — А знаете, крошка, вы, похоже, обманщица. — Что вы хотите сказать? — Под вашей суровой внешностью деловой женщины скрывается душа святой. Ее щеки окрасились нежным румянцем, потому что Порция расслышала в его голосе искренние нотки. Она была вполне готова к тому, чтобы защитить себя от презрения, но не могла противостоять лести. — Вовсе нет, — сказала она, надеясь, что ей удалось скрыть смятение. — Мои люди высоко ценят свое положение. И работают гораздо больше и усерднее, чем любые другие. — Не верю, что вы наняли их именно по этой причине, но готов согласиться, что гораздо лучше работать с тем, кто стремится показать свои достоинства. Порция умолкла, удивившись, что есть хоть один джентльмен, способный понять, каких усилий стоило ей и ее штату преодолеть предрассудки и презрение окружающих. Судя по всему, это был образованный джентльмен, но то, что он оказался незаконнорожденным, бастардом, означало, что перед ним захлопывалось множество дверей. Его улыбка показалась ей вымученной. — Если бы я родился аристократом, сомневаюсь, что мне захотелось бы прилагать усилия к тому, чтобы сколотить состояние. Думаю, мне следует быть благодарным отцу за то, что он не позаботился о том, чтобы дать мне имя. — О, это мне кое-что напомнило... Порция порылась в кармане, коря себя за рассеянность, и извлекла небольшой конверт. — Сегодня рано утром для вас прибыло это письмо. Отодвинув поднос, Фредерик потянулся за конвертом и сломал печать. — От отца, — хмурясь пробормотал он. — Черт возьми! — Что-то неприятное? — Всего лишь приглашение на обед. — Похоже, вы не особенно рады. Фредерик скомкал бумагу и отбросил ее. — Принимая во внимание то обстоятельство, что вчера мы с ним и десятком слов не обменялись, странно, что он приглашает меня разделить с ним трапезу. — Если я правильно поняла, между вами нет особой близости? Он нервно провел рукой по небритому подбородку. — Насколько я понимаю отца, я для него всего лишь результат досадной ошибки, отягчающий его совесть и не дающий ему возможности забыть об этом. Против воли Порция почувствовала, что эта бесстрашная исповедь размягчила ее сердце. Черт бы побрал этого человека! Почему он не оказался еще одним никчемным негодяем? Плохо было уже то, что ее тело откликалось на него с такой силой, что она чувствовала, будто ее застигла буря и она стоит среди молний. Но теперь ей угрожала опасность привязаться к нему, если не полюбить. — Я вам сочувствую. — Она покачала головой. — У всех должны быть любящие родные. Фредерик ответил вопросительным взглядом: — Похоже, вы кое-что об этом знаете. Она поколебалась всего секунду, прежде чем сказать правду. Едва ли ее прошлое было тайной для соседей. — Моя мать умерла родами, дав мне жизнь, а отец очерствел, проводя жизнь за игорными столами, и потерял все свое состояние. Потом он бежал от кредиторов в Индию. — Сколько же лет вам было, когда он вас бросил? — Восемнадцать. Фредерик с шумом втянул воздух. Глаза его сузились. — Меня называют ублюдком. Она невесело улыбнулась: — Да, когда вы рождены дворянином, то можете себе позволить быть мерзавцем из мерзавцев и глазом не моргнув. — Не стану возражать, — шепотом ответил он. Да, вероятно, она и не ждала от него возражений. Фредерик Смит, вне всякого сомнения, испытал немало оскорблений, толчков и зуботычин от светских джентльменов. Хотя едва ли это помешало его стремлению сделать карьеру. И ей следовало уважать его за это. — Вы примете приглашение вашего отца? Внезапно лицо его обрело жесткое выражение. — К сожалению, у меня нет выбора. Я вынужден его принять. — Может, вам не следует вставать с постели? Порция нахмурилась и сделала шаг к нему. Ее рука инстинктивно потянулась к его голове, она легонько прикоснулась к ране на его лбу, прежде чем осознала, насколько интимным может показаться этот жест. — Рана затянулась, но шишка еще осталась. Он стремительно схватил ее руку за запястье, глаза его потемнели, они оба почувствовали, что между ними пробежала искра. — Возможно, она в столь скверном состоянии, что вызовет у вас искушение поцеловать ее? Порция сурово приказала себе отодвинуться. Его прикосновение к ее руке было настолько легким, что она без труда могла бы вырваться. Но, когда их взгляды встретились, у нее возникло ощущение, что его пальцы с таким же успехом могли оказаться стальными клещами. Господи! Его прикосновение было легким, как перышко, но от него будто огненные языки объяли ее руку и все ее внезапно охваченное трепетом тело. — Конечно, нет, — выдохнула она, и голос ее прозвучал хрипло. Его палец коснулся жилки на ее запястье. — Даже если я скажу вам, что она все еще дьявольски болит? — Возможно, мне следует вызвать доктора. — Я бы предпочел поцелуй. Пламя продолжало распространяться по ее телу и коснулось самых потаенных его уголков. О да. Поцелуй. Простой и нежный поцелуй. Именно этого она жаждала с той минуты, как вошла в комнату и увидела его лежащим в постели, похожего на падшего ангела. Нет, неправда. Она хотела, она желала этого с той самой минуты, как проснулась, она все еще чувствовала на губах вкус его поцелуя. — Мистер... — Фредерик, — перебил он. — Никогда еще я не видел такой совершенной кожи. Она похожа на атлас цвета слоновой кости. Атлас, пахнущий розами. Колени Порции ослабли, когда она попыталась вдохнуть воздух. — Мне надо идти. Он чуть потянул ее за запястье, заставив наклониться к себе и оказаться в искусительной и греховной близости от его губ. — Я не задержу вас. По спине Порции побежали сладкие мурашки возбуждения. Поцелуй, нашептывал ей голос дьявола-искусителя. Что такое всего один поцелуй, ведь его можно будет вспоминать потом долгими бесконечными ночами! И прежде чем успел вмешаться трезвый голос рассудка и разрушить чары, Порция склонилась и коснулась губами его губ. Фредерик издал придушенный звук, будто это стало для него полной неожиданностью. И тотчас же, прежде чем она успела выпрямиться, его руки охватили ее лицо, а губы принялись осыпать нежными, медленными, опьяняющими поцелуями. Сладостный блаженный жар разлился по телу, когда, подчиняясь инстинкту, она раскрыла губы и позволила его языку изучать свой рот глубже и глубже. О... Господи! Никогда она не чувствовала ничего подобного за все двадцать шесть лет своей жизни. Ее руки задрожали, когда она против воли дотронулась до его обнаженной груди. И снова все ее тело омыло пламя, и, почти не сознавая, что делает, Порция провела рукой по его теплой коже, исследуя напряженные мускулы, сокращавшиеся под прикосновениями ее пальцев, оставлявших огненный след. — Да, крошка, — стонал он, его губы нащупали чувствительное место у основания ее шеи, где билась жилка. — Пожалуйста, прикоснись ко мне. Дотронься до меня. При звуке его прерывающегося голоса из горла Порции вырвался тихий стон. Ей хотелось дотронуться до него. Ей хотелось потереться о него, как кошке, и почувствовать на своей коже жар, исходящий от его тела. Будто почувствовав ее удивительный отклик, Фредерик позволил своим изящным и умным пальцам скользнуть по изгибу ее шеи и проскользнуть за высокий ворот платья. Порция почти перестала дышать, а колени подогнулись, когда эти пальцы, наконец, обхватили ее груди. Благие небеса! Она желала именно этого. Она жаждала этого. На один безумный момент она выгнула спину, чтобы быть ближе к нему, и соски под корсетом отвердели. О... почувствовать, как исчезает преграда между ними! Почувствовать эти чудесные искусные руки на своей обнаженной коже. Не требовалось слишком буйного воображения для того, чтобы понять, какие чувства мог внушать Фредерик Смит, чувства, отстоявшие на тысячи миль от всего, что она испытывала прежде. Он не был неискушенным юнцом, жаждущим только одного — эгоистичного наслаждения. Не был он и достаточно пожившим, чтобы смотреть на нее, как на дочь, а не как на любовницу. Нет, он мог быть терпеливым и нежным и был способен посвятить ее во все восхитительные тайны, о которых говорили шепотом другие женщины. Наконец звук голосов, доносившийся из коридора, вырвал Порцию из чувственного забытья. Господи, она оставила дверь широко открытой. Любой, проходя мимо, мог увидеть ее за таким занятием, которое обычно для борделя, а не для приличной гостиницы. Со вздохом она отпрянула от этих медлительных и томных ласк, прижимая руку к бурно бьющемуся сердцу. Фредерик сел на кровати и протянул к ней руки: — Порция... — Нет, — ответила она шепотом. — Не знаю, почему я это сделала. Не могу... — Она покачала головой и ринулась к двери: — Это не повторится. Никогда не повторится.

Глава 5

Не повторится. Никогда не повторится. Эти выстраданные слова Порции преследовали Фредерика, пока он заставлял себя мыться и одеваться для предстоящего свидания с отцом. К черту все это! Он вовсе не хотел ее напугать. По правде говоря, он и не рассчитывал, и не надеялся, что сумеет улестить ее и выпросить поцелуй. Но раз она соглашалась... Он затрепетал при воспоминании о том, как ее руки гладили его грудь, будто пробуя на вкус, и прикосновения были нежными и осторожными. В тот момент он бы отдал все свое состояние за возможность затащить ее в постель, уложить рядом с собой, утолить кипение в крови и умерить жар тела. Вместо этого она снова встала на дыбы, позволив ему страдать в одиночестве и не оставив надежды на скорое облегчение. Будь все проклято! Порция способна свести с ума и отправить в Бедлам любого самого здравомыслящего мужчину. Только что она представала перед вами в качестве холодной и отчужденной дамы, похожей на генерала, с уверенностью и точностью командующего сражением, а в следующую минуту казалась нежной и уязвимой женщиной, отчаянно жаждущей прикосновения мужчины. Вне всякого сомнения, если бы он обладал хоть капелькой здравого смысла, он бы бежал от нее со всей возможной скоростью. Потому что под внешностью удачливой и успешной хозяйки гостиницы, под ее холодностью и самообладанием он угадывал в Порции существо, старающееся понять, что значит быть женщиной. Какой-то голосок нашептывал ему, что она нежная, страстная и настолько добросердечная, что это вызвало у него улыбку при мысли о том, скольких неудачников она собрала и пригрела под своим крылом. Она была редкой и исключительной женщиной, готовой вести войну, достойную Наполеона, с каждым мужчиной, достаточно глупым, чтобы попытаться приблизиться к ней. Забрав из конюшни свою лошадь, Фредерик направился во владения отца. Да, Порция была отъявленной кокеткой, а Фредерик — идиотом, если у него не хватало силы воли собрать свой манатки и покинуть это опасное место. Однако, будучи идиотом или, напротив, не будучи им, Фредерик этого не сделал. По крайней мере, пока не сделал. Миссис Порция Уокер могла быть самим воплощением бед, но она пленяла его, как никакая другая женщина. И он решил, что не уедет, пока не поймет, что его в ней так привлекает. Приближаясь по обсаженной деревьями дороге к дому отца, Фредерик с неохотой отбросил все мысли о Порции и все внимание направил на предстоящий обед с отцом. Разумеется, эта тема далеко не так привлекательна, кисло думал Фредерик. После краткой и довольно напряженной вчерашней встречи он не ожидал от лорда Грейстона приглашения встретиться снова. И уж конечно, не ожидал приглашения на обед. Фредерик мог только предположить, что этот старый негодяй вдруг испытал запоздалое раскаяние и чувство вины из-за того, что при встрече с сыном обнаружил не большую радость, чем в кресле зубодера. Или, что было гораздо вероятнее, хотел удостовериться, что Фредерик не имеет намерения задерживаться возле Оук-Мэнора на длительное время. В любом случае это приглашение обеспечивало, по крайней мере, возможность достичь поставленной цели в Уэссексе. Отдав поводья, груму, Фредерик вошел в дом и позволил Моргану отвести себя в дальнюю гостиную, где нашел отца стоящим возле длинного ряда окон, обращенных к саду. На мгновение Фредерик замешкался на пороге. Как всегда, он испытал неприятное сосущее чувство, сосредоточенное где-то внизу желудка, которое посещало его всякий раз при встрече с отцом. И дело было не в том, что лорд Грейстон был таким устрашающим. Как и Фредерик, он обладал стройной фигурой и мягким характером. Но даже ребенком Фредерик чувствовал неловкость, которую отец каждый раз испытывал при встрече с сыном. Будто только мрачная решимость давала ему силы вынести несколько минут в обществе Фредерика. Фредерик встряхнул головой, противясь желанию повернуться и бежать отсюда. Он больше не был ребенком, которого ранила неприязнь отца. Он стал мужчиной и приехал сюда с определенной целью, он хотел покончить с этим, чтобы спокойно вернуться в Лондон и заниматься своими делами. Лорд Грейстон медленно обернулся, и его бледные голубые глаза потемнели от какого-то трудно определимого чувства, прежде чем он сумел налепить налицо привычную деревянную улыбку. — Фредерик, благодарю тебя за то, что приехал. Не желая показаться трусом, Фредерик заставил себя пройти по персидскому ковру через комнату и остановиться в центре гостиной. — Должен признаться, меня удивило ваше приглашение, — безразлично- вежливо сказал он. — Вчера мне показалось, что мое присутствие не доставило вам удовольствия. Отец вздрогнул, будто Фредерик сумел ударить его в больное место. — Вовсе нет. Такого никогда не было... Просто ты застал меня врасплох. Фредерик скривил губы: — Да, конечно. Мне следовало прислать письмо и предупредить вас, что я буду по соседству, следовало подождать формального приглашения. Но дела возникли неожиданно, и мне показалось... — Фредерик, тебя всегда ждет прием в этом доме, — резко перебил его отец. — Если тебе показалось, что это не так, прошу прощения. Теперь Фредерик почувствовал, что его застигли врасплох, и удивленно захлопал глазами. Впервые за всю его жизнь отец показал, что не считает его визит нежелательным вторжением, которое приходится терпеть. — Благодарю вас, отец. На них снизошло неловкое молчание, лорд Грейстон боролся с собой, решая, как обращаться с чужаком, оказавшимся, к несчастью, его сыном. С очевидным усилием он сделал шаг к буфету и принялся разливать вино из хрустального графина в два маленьких стаканчика. — Выпьешь со мной шерри? — Да, благодарю вас. Передавая Фредерику стаканчик, лорд Грейстон отступил на шаг и обежал взглядом отлично сшитый на заказ серый сюртук Фредерика и его черные панталоны. — Видно, что жизнь в Лондоне тебе подходит, — пробормотал он. Фредерик едва заметно пожал плечами, стараясь подавить начинающее закипать раздражение, в отличие от брата успех в жизни дался ему нелегко. Если он имел намерение узнать от отца что-нибудь, представляющее ценность, следовало каким-то образом вовлечь старика в разговор, создав для того ложное ощущение комфорта. — Я сумел выжить, — небрежно сказал он. — Я бы сказал, более чем выжить. — Улыбка тронула губы старика. — Я всегда представлял, что инженеры всего-навсего строят мосты, но, похоже, у тебя более широкие интересы. Фредерику удалось скрыть удивление. Он готов был поспорить на последний соверен, что отец не имел понятия о том, что у сына свое дело, не говоря уж о том, что его сын инженер. — Я уже построил причитающуюся мне долю мостов и множество железных дорог, но верно и то, что мои интересы достаточно широки. Возможно, даже слишком широки, — многозначительно заключил он. — Когда-то у меня было спокойное дело с немногочисленным штатом работников, а теперь выходит, что я приобрел несколько товарных складов и у меня десятки служащих. И это требует изрядного внимания. — Эти служащие — изобретатели, да? — спросил отец, снова удивив его. — По большей части они мечтатели, но внушают надежду, что однажды их разнообразные идеи станут реальностью. — И ты их поддерживаешь, пока эта реальность не наступит? Фредерик кивнул, не добавив, что и сам помогает изобретателям собственными знаниями и сноровкой, когда в этом возникает необходимость. Мечтатели, как теперь он убедился, редко обладают обычным здравым смыслом. Они могут делать самые невероятные изобретения, но не сознают, что их чертежи слишком сложны, чтобы их можно было воплотить, или настолько нелепы и туманны, что для них едва ли можно найти рынок сбыта. — Я рассматриваю их как капиталовложение, а точнее сказать, как вложение в многочисленные патенты. Отец так внимательно посмотрел на него, будто был и в самом деле заинтересован работой Фредерика. — Значит, ты вкладываешь деньги в химеры. Фредерик рассмеялся, такое определение ему понравилось. Большинство считало его практичным человеком, живущим в соответствии с расчетами, расписаниями и логикой. И только немногие понимали, что за этим фасадом скрывается поэт. — Можно сказать и так. Фредерик позволил своему взгляду задержаться на чертах, столь мучительно похожих на его собственные. — Могу я спросить, откуда вам столь многое известно о моих делах? — Даже на таком расстоянии от города циркулируют рассказы о твоем гении в делах, — уклончиво заметил отец. — В Пост было написано, что ты обладаешь даром Мидаса. Фредерик ответил коротким смехом, представив долгие часы изнурительного труда, вложенного в то, что теперь стали называть даром Мидаса. — Мог бы только пожелать, чтобы это было правдой. — Верно. Улыбка, осветившая было сухие изящные черты, померкла. — Очень немногие понимают, что успех — результат тяжелого труда, а не удачи. И самопожертвования. Отец понизил голос, и в словах его послышалась печаль. — Всюду и всегда требуется приносить жертвы. Жертвы? Что за странное слово он выбрал! И чем ему пришлось пожертвовать? — Похоже, вы хорошо понимаете, что означает тяжкий труд. — Фредерик обвел рукой недавно заново обставленную комнату: — Поместье, по- видимому, приносит хороший доход. — Так было не всегда. Лорд Грейстон осушил стакан с шерри и отставил его. — Прежде чем я унаследовал титул, мой отец ухитрился почти все спустить за долги, а старший брат обещал последовать по его стопам. Оба воображали, что смогут продолжать выкачивать из поместья деньги, не заботясь о том, чтобы вкладывать средства в землю и людей, работающих на земле. — Часто путешествуя по Англии, могу сказать, что для землевладельцев это обычное дело, — не смог удержаться от замечания Фредерик. Иногда быть незаконнорожденным неудобно и обременительно, но это пустяк по сравнению с жизнью слишком многих арендаторов. — Ты прав, — охотно согласился отец. — Я пытался стать гласом разума, но, так как я был младшим сыном, моего мнения не спрашивали, а если я его высказывал, это не приветствовалось. Мой брат обвинил меня в попытке подорвать его авторитет у арендаторов и запретил мне говорить с ними. Впервые за долгие годы отец допустил Фредерика в свою жизнь, и Фредерик почувствовал себя заинтригованным. — Должно быть, такое положение было тяжким. — Оно было почти невыносимым, — с кислой улыбкой ответил лорд Грейстон. — И по правде говоря, я испытал облегчение, когда меня вынудили уехать... Эта фраза была прервана, и лорд Грейстон резко повернулся и подошел к окнам. Кажется, он открыл Фредерику гораздо больше, чем собирался, и Фредерик сделал все возможное, чтобы вести себя, как всегда. — Это я хорошо представляю, — сказал он, отставляя стакан. — Для каждого тяжело стоять в стороне и наблюдать за тем, как гибнет родной дом. Он умолк, понимая, что не стоит напрямик спрашивать, почему отцу пришлось уехать из Оук-Мэнора. Он, возможно, и был болваном, но не полным дураком. — Вы уехали в Лондон? — В Винчестер, — резко ответил отец. — Конечно. Ведь леди Грейстон, кажется, родом оттуда? — Да. Лорд Грейстон повернулся к сыну и теперь смотрел на него с привычным для Фредерика настороженным и замкнутым выражением. Краткий миг близости прошел. — Думаю, обед готов. Не пойти ли нам в столовую? — Конечно. В неловком молчании они проследовали по тихим коридорам в столовую. Несмотря на то, что за длинный полированный стол легко могло усесться добрых двадцать гостей, в комнате с темными панелями царила атмосфера тепла и уюта, создаваемая, возможно, большим камином и высокими, как башни, окнами, из которых открывался вид на прекрасный розовый сад. В молчании отец и сын уселись за стол, а лакеи принесли подносы с черепаховым супом, тушеной форелью и любимым блюдом Фредерика — керри из омара. Только когда по знаку отца слуги покинули комнату, старик сделал заметное усилие смягчить суровую атмосферу, которой окружил себя. — Тебе удобно в гостинице? — спросил он, наливая вино. Фредерик попытался скрыть изумление. К чему он, черт возьми, клонит? Отец никогда не задавал личных вопросов своему незаконнорожденному сыну. Никогда даже не узнавал о состоянии его здоровья. Смакуя керри из омара, Фредерик лишь пожал плечами. Каким бы странным ни был этот интерес лорда Грейстона к нему, он отлично соответствовал цели Фредерика. Старик уже сообщил ему, что в молодости был вынужден покинуть Оук-Мэнор и что, после того как вступил в права наследства, принес какую-то жертву. Конечно, этого было очень мало, и едва ли эти откровения могли привести к намеченной цели, тем не менее, теперь Фредерик знал больше того, что ему было известно до приезда сюда. К тому же не одни прошлые грешки отца мучили загадочностью и неизвестностью. Возможно, лорд Грейстон поможет ему раскрыть тайну миссис Порции Уокер. — Очень удобно, — с едва заметной улыбкой ответил Фредерик. — Не думаю, что когда-нибудь мне доводилось останавливаться в таких безупречно чистых комнатах или наслаждаться столь безукоризненно приготовленной едой. У миссис Уокер явный талант. Она умеет управлять первоклассным заведением. — Уокер? — Отец нахмурился, будто вспоминал, не знакомо ли ему это имя. — Конечно. Дочь Мелфорда. — Вы ее знаете? — Я знаю о ней, — возразил старик. — Ее отец был другом моего брата. Насколько припоминаю, у них было множество общих интересов, включая пристрастие к дорогим куртизанкам и игорным столам. Это, вне всякого сомнения, означало, что отец Порции был аристократом. Грейстоны не стали бы водиться с немытыми и неотесанными бедняками. — Довольно странно, что женщина столь высокого происхождения стала владелицей уединенной гостиницы. Отец пожал плечами: — Кажется, с ней был связан какой-то скандал. Фредерик потянулся к бокалу с вином. — Я случайно узнал, что ее отец исчез в Индии, когда его долги стали непомерно огромными. Лорд Грейстон снова нахмурился, будто копался в своей памяти, пытаясь воскресить давние события и забытые сплетни. — Да, там было что-то связанное с этим... А, теперь припоминаю. Дочь была обручена с каким-то дворянчиком, не местным, а приезжим, а он оказался отъявленным негодяем. — То есть? — замирая спросил Фредерик. — Этот хам бросил невесту у алтаря, а всего через несколько дней после этого ее отец сбежал от кредиторов. — Лорд Грейстон махнул рукой: — Думаю, отец надеялся, что новоиспеченный зять заплатит его долги, а когда выяснилось, что этого не случится, был вынужден бежать. Фредерик одним глотком осушил бокал. В сердце бушевала буря. Что за человек был ее отец! Бросить дочь через несколько дней после того, как ее сердце было разбито, а будущее разрушено! И кто, черт возьми, был этот дворянчик, бросивший невесту у алтаря? Такую красивую, талантливую и неординарную, что она бы могла стать предметом гордости любого мужа! Неудивительно, что Порция рассматривала мужчин как порочных и лживых животных, обреченных ее разочаровывать. — Похоже, что этот Мелфорд был настоящей падалью, — пробормотал он, надеясь, что у того произошла стычка с кем-нибудь из местного населения, как только он достиг Индии. Для этой мрази достойным наказанием стало бы, если бы его изжарили на открытом огне. Отец скорчил гримасу: — Насколько я помню Мелфорда, он всегда был слабым и эгоистичным болваном. И едва ли можно удивляться тому, что он дал деру, как только настало время платить за удовольствия. — Поэтому миссис Уокер, чтобы выжить, пришлось выйти замуж, — тихонько произнес Фредерик. — Думаю, что дело обстояло именно так. Фредерик заставил себя подобрать с тарелки остатки керри. Миссис Шоу потрудилась на славу, чтобы приготовить его любимые блюда. Такие добрые жесты следовало ценить, и он никогда не принимал их как должное. В этом мире доброта встречается нечасто. — А что вам известно о мистере Уокере? — спросил он наконец. Некоторое время старик, подозрительно прищурившись, созерцал сына. — Ничего, кроме того, что он был намного старше жены. — Он помолчал, тщательно выбирая слова. — Есть особая причина, что ты проявляешь интерес к миссис Уокер? Фредерик улыбнулся: — Меня всегда интересует все необычное и особенное. — В этот момент в его памяти промелькнул образ Порции, ярко-синие глаза на безупречно овальном лице, и он замер от предвкушения новой встречи. — А миссис Уокер — уникальная личность.

Глава 6

Фредерик покинул Оук-Мэнор в настроении, которое он сам мог бы определить как потрясение. Боже! Он провел почти два часа в обществе отца! И они по-человечески разговаривали. Это была настоящая беседа, а не отрывистые восклицания или невнятное бормотание. Фредерик не мог решить, было это чудом или приближением светопреставления, но обратно в Герб королевы он ехал, сознавая, что сегодня обычное раздражение, которое он испытывал в обществе отца, не было таким сильным, как всегда. Возникал вопрос — почему? Почему отец пригласил его на обед и обращался с ним, как с желанным гостем? Откуда ему столько известно о делах незаконнорожденного сына? Неужели старик искренне сожалел о том, что десять лет они почти не виделись? Мог ли он следить за карьерой сына издалека и жалеть о том, что не потрудился даже поощрительно похлопать сына по спине? Фредерик тряхнул головой. Кто мог сказать, что на уме у лорда Грейстона? И почему он повел себя так странно? К тому же Фредерик приехал в Оук-Мэнор не для того, чтобы установить более тесные отношения с породившим его человеком. У него была цель выяснить причину, почему лорд Грейстон согласился выплатить двадцать тысяч фунтов Даннингтону. Вспоминая признание отца в том, что он был вынужден покинуть родной дом, Фредерик все больше размышлял о возможностях выяснить причину этой семейной распри. Теперешние слуги, несомненно, об этом не знали. Если, конечно, их всех наняли после того, как отец унаследовал титул. Но, разумеется, должен был существовать кто-то, знавший историю семьи, все еще потрясавшую воображение местных жителей. Вопрос заключался в том, как их найти, а потом и расспросить, не возбуждая ненужного любопытства. Это была сложная и деликатная задача, требовавшая размышлений. Вынув из кармана сюртука записную книжку, Фредерик набросал несколько вариантов плана. Наконец добравшись до гостиницы, он спрятал записную книжку и въехал во двор. Глядя на густой слой грязи во дворе, все еще непросохшей, несмотря на то, что появилось бледное солнце, Фредерик нахмурился. Возможно, миссис Порция Уокер обладала многими талантами, но она ничего не понимала в настоящем дренаже. Направившись прямо к конюшне, Фредерик спешился и отправился на поиски Куина. Он нашел старого слугу в пристройке, где держали инструменты и упряжь. Не вдаваясь в подробности, Фредерик объяснил, какие инструменты ему требуются для выполнения поставленной задачи. Куин слушал молча, только время от времени поднимал брови, тем самым показывая, что находит просьбу Фредерика необычной и даже из ряда вон выходящей. Наконец слегка повернул голову: — Дренажные канавы, говорите? Фредерик улыбнулся и, опираясь на верстак, сложил руки на груди. Он глубоко вдыхал запах сена, кожи и политуры. Эти запахи земли напоминали о том, что он далеко от своего городского лондонского дома. Но сейчас это его ничуть не тревожило. — Если, конечно, вы не предпочитаете утопать в грязи? — спросил он. Слуга ответил кривой улыбкой: — Нет, не предпочитаем. И все же мне это кажется несколько странным, ну, что миссис Уокер ничего об этом не сказала. — Ничего странного в этом нет, я ей не говорил об этом. Я решил, что сделаю ей приятный сюрприз. — О да, сюрприз. — Куин задумчиво щурился, потирая подбородок. — А почему? — Прошу прощения? — Почему такой модный джентльмен хочет сделать сюрприз хозяйке гостиницы? — Если бы я в самом деле был модным светским господином, я сказал бы тебе, чтобы ты занимался своими делами и не задавал вопросов, чертов старый козел, — непринужденно ответил Фредерик, лицо его оставалось безмятежно спокойным, что стоило немалого труда. — А так как я всего лишь деловой человек, неспособный сдержать порыв поработать и починить что-либо, оказавшееся у меня на дороге, то могу сказать, что эта грязь во дворе портит репутацию гостиницы, и я хочу поправить дело. — На губах его появилась печальная улыбка: — Мои друзья заверят тебя, что приглашают меня в свои дома, когда у них возникает необходимость что-нибудь изменить или починить. Куин издал только фырканье, не в силах возражать против столь логичного объяснения. — И это не имеет никакого отношения к вашему намерению залучить миссис Уокер в свою постель? При мысли о том, что Порция может оказаться в его постели, Фредерик подавил стон. Адское пекло! Да он бы выкопал канаву до самого Лондона, если бы это помогло почувствовать под собой ее нежное тело. Однако все возрастающее желание было не единственной причиной, почему он хотел преподать ей урок и доказать, что мужчины способны не на одно предательство. Все гораздо сложнее и серьезнее. Сложнее, потому что ему не хотелось досконально разбираться в странном побуждении показывать этой разочарованной женщине свои достоинства. Чувствуя, что Куин внимательно изучает его проницательным взглядом, Фредерик снизошел до улыбки: — Я из тех мужчин, кто с первого взгляда безошибочно оценивает красоту женщины, но никогда не станет ее ни к чему принуждать. — Но ведь вы хотите соблазнить ее с помощью ваших дренажных канав? — настаивал Куин, считая своим долгом защитить хозяйку, принявшую его в свой дом в тот момент, когда остальные в этом отказывали. Фредерик не сомневался, что и другие слуги относятся к своей хозяйке так же бережно и покровительственно. А это означало, что ему следует держать ухо востро и не давать им причины считать себя врагом. — Мне было бы приятно, если бы она узнала, что не все джентльмены созданы с одной только целью сделать ее несчастной. Куин думал довольно долго, споря с самим собой, стоит ли покончить с планом Фредерика как можно скорее или позволить ему продолжать. — Умно, но, боюсь, вас ждет неприятное пробуждение, — предостерег он, в конце концов. — Миссис Уокер не слишком благосклонна к тем, кто вмешивается в ее дела. Особенно к лондонским джентльменам. — Она разумная женщина, — возразил Фредерик, пожимая плечами. — Она поймет, что мои усовершенствования принесут благо гостинице, и будет счастлива, что я предложил ей свои знания и опыт. Куин ответил коротким смешком: — Да, это возможно, но не исключено, что она захочет охолонить вас. Любопытно будет поглядеть, что она предпочтет. Фредерик счел бы слова старика более забавными, если бы в них не было большой доли правды. — В самом деле любопытно, — сухо согласился он. — Так ты мне поможешь? — Вы играете с огнем. — Не в первый раз. Последовала новая пауза, прежде чем лицо Куина наконец озарила широкая улыбка. — Очень хорошо. Я соберу ребят. Но не вините меня, если вас, как тушу, протащат по горящим угольям. К концу дня Порция изнемогала от усталости. Конечно, это была ее вина. Она понаблюдала за обычной каждодневной стиркой, отсортировала белье, отбирая подлежащее штопке и починке, потом провела час в пререканиях с мистером Патриком, местным мясником, произвела осмотр погребов и с мрачной решимостью принялась ревизовать конторские книги. Вся эта деятельность не включала проводы постояльцев и прием новых, что тоже требовало ее внимания. Порция потерла поясницу на пути в кухню, куда она следовала по коридорам для прислуги. За последние несколько часов было сделано очень много, неохотно признала Порция, кроме одной вещи, которую она надеялась совершить. Будь проклят этот мистер Фредерик Смит. Она не хотела, чтобы ее преследовали мысли об этих мучительно прекрасных чертах. Или воспоминания об умных и чутких пальцах, скользящих по ее коже. Или о вкусе этих безупречно очерченных губ. Она не хотела прислушиваться к шепоту, звучавшему в сознании и побуждавшему ее забыть клятвенные заверения, что она никогда больше не поверит ни одному мужчине. И, разумеется, она не желала повторения бесстыдных грез об ароматных весенних ночах, когда можно было бы лежать в этих теплых и сильных объятиях. Входя в кухню, где кипела работа, Порция бормотала себе под нос. Скоро, скоро мистер Смит отправится восвояси, и она без труда сможет выбросить его из головы. А до этого момента ей придется стискивать зубы и надеяться, что никто не заметил ее нелепого отступления от собственных правил. Пройдя по недавно вымытому, выложенному каменными плитками полу кухни, Порция остановилась возле кухарки. — Миссис Корнелл, вы видели Толли? Занятая лущением гороха, кухарка мотнула головой в сторону черного хода. — Да, он во дворе помогает этому лондонскому джентльмену. Порция нахмурилась. Лондонскому джентльмену? Этим джентльменом мог быть только Фредерик. Но какого рожна он хочет от юного Толли? — Благодарю вас, — пробормотала она и поспешила на задний двор. Все еще продолжая хмуриться, Порция заметила, что Толли нигде не видно, и остановилась приласкать Пэка, выплясывавшего вокруг нее, а потом двинулась в сторону конюшни. Она обогнула здание гостиницы и остановилась при виде всего мужского штата гостиницы, старательно копавшего канавы по краям двора. Подобрав юбки, чтобы на шерстяном платье не осталось пятен грязи, она направилась туда, где Куин заполнял одну из вырытых канав смесью щебня и песка. — Куин! Старик выпрямился и посмотрел на нее: в глазах его плясали смешинки. — Да? — Что это вы все делаете? — Лучше вам спросить своего гостя. — Он кивнул в сторону конюшни и Фредерика, чертившего мотыгой какие-то линии в грязи. — Это он решил, что вашему двору требуется дренаж. Сердце Порции сделало скачок, она смотрела на стройного молодого человека с волосами цвета меда. Он разделся, оставив только облегающие бриджи и тонкую льняную рубашку. Но этого было недостаточно, чтобы скрыть гладкие мускулы, рябью переливавшиеся под тканью, и грацию хищника, и блеск бледно-золотой кожи, видной сквозь расстегнутую рубашку. Святые небеса! Во рту у Порции пересохло, а ладони вспотели, и все это было более чем странно и уж вовсе не привычно. Неудивительно, что этикет и обычай предписывали, чтобы мужчина в присутствии леди оставался должным образом одетым. По крайней мере, мужчина, способный заставить бедную женщину с разинутым ртом глазеть на свою чисто мужскую красоту. Это было просто неприлично. Почти так же неприлично, как и то, что внизу ее живота разлилась жаркая волна возбуждения. Порция тряхнула головой и усилием воли заставила себя переключить внимание на Куина, стоявшего рядом. — Мне все равно, даже если он решил, что моей гостинице требуются крылья, он не имел права вмешиваться. А ты не должен был подчиняться его нелепым распоряжениям, — добавила она. Куин вытащил из кармана носовой платок и вытер вспотевший лоб: — Он пообещал, что вы будете довольны. — Довольна? — Она прищелкнула языком. — Этот человек смеет обращаться с моей собственностью, как со своей, и считает, что я могу быть этим довольна? — Ну, вам следует признать, что двор превращается в болото, стоит только пойти дождю, а этот человек, похоже, кое-что знает о том, как рыть дренажные канавы. Стоит ли выбрасывать подарок только от того, что вам не понравилась ленточка, которой он перевязан? Глаза Порции округлились. — Мистер Смит и так причинил слишком много хлопот в гостинице Герб королевы. И я не намерена продолжать терпеть его самоуправство. Повернувшись на каблуках, Порция решительно проследовала по вязкой грязи к конюшням. Возможно, Фредерик Смит и был самым красивым мужчиной, какого она встретила в жизни, но он же был и самым раздражающим. Для ее обычно спокойного характера эта комбинация оказалась слишком опасной. Встав в угрожающую позу перед этим несносным хлыщом, Порция подбоченилась, и лицо ее приняло самое суровое выражение. — Мистер Смит! Не позаботившись даже поднять глаза, Фредерик продолжил расчищать глину мотыгой. — Я думала, мы договорились, что вы будете называть меня Фредериком, — чуть слышно пробормотал он. Несмотря на прохладный воздух, его льняная рубашка была настолько влажной, что липла к телу, с любовью и четкостью обрисовывая широкую грудь, запах разогретой мужской кожи дразнил обоняние. Все тело Порции трепетало от острого и восхитительного напряжения, грозившего отвлечь ее от дела, по которому она пришла. Трудно было поддерживать в себе гнев, когда все мысли были поглощены видом его тела, и единственным желанием было сорвать с него рубашку и провести рукой по этой мускулистой груди. Сжав зубы, она попыталась отделаться от греховных мыслей. — Мистер Смит, пожалуйста, положите мотыгу и обратите внимание на меня. — Меня зовут Фредерик. Он продолжал заниматься своим делом, а она смотрела на его медовые локоны. — Фредерик, — с трудом заставила она себя произнести его имя. Медленно выпрямившись, Фредерик позволил мотыге упасть на землю и вытащил из кармана платок, чтобы вытереть руки. — Да, Порция? — Не будете ли вы так любезны сказать мне, какого дьявола вы тут делаете? Спрятав платок, Фредерик, наконец, позволил себе посмотреть на нее и встретил холодный взгляд. — Буду любезен. Мне это вовсе не трудно, — ответил он с едва заметной улыбкой. — Я предлагаю вам воспользоваться моим опытом и знаниями и заверяю, что за мое умение мне готовы заплатить целое состояние. — Если бы я пожелала воспользоваться вашими знаниями, я тоже с охотой заплатила бы целое состояние, — ледяным тоном сообщила Порция. — А так я предпочла бы, чтобы вы приберегли свои таланты до того случая, когда они потребуются. — Почему? — Потому что мне не нравится ваше вмешательство в мои дела. Его безупречная бровь поднялась, Фредерик внимательно изучал ее лицо, и это ее нервировало. — Как же я вмешиваюсь в ваши дела? — Вы сами прекрасно знаете, что отвлекли моих слуг от их обязанностей и заставили их потратить свое время на копание в грязи, вместо того чтобы использовать его на обслуживание постояльцев. Он пожал плечами, и это простое движение заставило сократиться мускулы у него на груди, зрелище было завораживающим. — Но они занимаются тем, что делают здесь дренаж, чтобы, как только начнется дождь, ваш двор не был предательской трясиной, — сказал он с таким видом, будто псе это было безусловно логично. — Уверяю вас, ваши гости будут в восторге от того, что им удастся сохранить свою обувь в неприкосновенности. А вы останетесь в выигрыше, потому что гораздо больше экипажей захочет здесь остановиться, если пассажиры не будут опасаться утонуть в болоте. Конечно, он был прав. В прошлом году Порция собиралась привести двор в порядок. Однако сознание его правоты ничуть не умалило ее раздражения. Она не хотела, чтобы хоть один мужчина вмешивался в ее жизнь. Особенно этот. Без того довольно тяжело выносить то, что в его присутствии все ее чувства оживали и она воспламенялась. Неужели он еще должен вмешиваться и в ее дела? — Не в этом дело. — А в чем же? — напирал он. — Это моя собственность. — И? Ее пальцы сжались в кулаки. Он намеренно притворялся тупым. И, что гораздо хуже, ей хотелось задушить его или сорвать с него рубашку и поцеловать широкую грудь. Порция с шумом втянула воздух. — Вы здесь не имеете права принимать решения. — Даже если они хороши? — спросил Фредерик. — Принимать решения имею право только я, — процедила она сквозь зубы. Без предупреждения он потянул ее за руку в конюшню. Порция, спотыкаясь, последовала за ним, слишком испуганная, чтобы оказать должное сопротивление. Или, по крайней мере, именно это она внушала себе. В противном случае это означало бы, что какая-то ее тайная часть хотела остаться наедине с ним в темной конюшне. Фредерик тащил Порцию за собой, пока они не оказались вне пределов видимости слуг, потом остановился и прищурился. — Я в восторге от вашей независимости, крошка, но ведь джентльмен может предложить вам дар, не таящий никакой угрозы. Она попыталась вырвать руку и высвободиться. Когда же оказалось, что без борьбы это ей не удастся, Порция удовольствовалась отчужденным выражением лица. — Вы считаете это даром? На его губах появилась чарующая улыбка. — Вы ведь не из тех женщин, которые предпочли бы традиционные букеты анютиных глазок и хорошенькие безделушки. Сердце Порции бешено забилось, когда он провел большим пальцем по ее запястью. — О... благодарю. Сосредоточься, Порция! Сосредоточься, немедленно соберись с силами!.. — Почему это вы делаете мне подарки? — Конечно, чтобы сделать вам приятное. Порцию охватил острый приступ страха. По спине поползли мурашки. — Нет, Фредерик, не надо... Она не закончила фразы, забормотала что-то невнятное и вдруг замолчала, Фредерик шагнул ближе, а его руки легко заскользили вверх по ее рукам и легли на плечи. Он держал ее за плечи несильно, но от его пальцев жар распространился по всему ее телу. — Я ничего не прошу у вас, Порция, — сказал он, и голос его был тихим и нежным, как мед. — Но у меня есть тайный мотив. — И что это за мотив? Ее слова прозвучали сдавленно и хрипло. — Я уже испортил одну пару сапог. — В серебристых глазах плясали искры веселья. — Если я лишусь и последней пары, то мне придется ходить в одних чулках. Она опустила глаза, не в силах ясно мыслить, когда он оказался так близко. — Пожалуйста, перестаньте шутить. — Порция... — Для меня это не просто работа, — перебила Порция, все еще остро ощущая его близость. Было бы так легко протянуть руку и дотронуться до этого прекрасного лица. Провести руками по его густым спутанным кудрям. Господи! Как трудно было противостоять этому. — Гостиница... залог моей безопасности. Пока она принадлежит мне и я ею управляю, я знаю, что могу не опасаться за свое будущее. — Я понимаю, малышка, — пробормотал он. — Правда, понимаю. Она вдруг отпрянула, стараясь оказаться подальше от него. — Нет, скорее всего, вы не понимаете. Его тонкие изящные черты стали жестче — он встретил ее недоверчивый взгляд и не позволил отклониться. — Порция, я незаконнорожденный. Нет на свете никого, кто понимал бы лучше, что значит быть совершенно одиноким на свете. Моя мать умерла, когда я родился, и до восьми лет я был вынужден жить в Винчестере на попечении пожилой вдовы, которой доставляло огромное наслаждение колотить меня палкой. У меня не было друзей, и никому не было дела, если я плакал вечером, пока не засну. — Губы его сложились в невеселую улыбку. — А мой возлюбленный отец не признавал во мне даже своего бастарда, до тех пор, пока меня не отправили в школу в Лондоне. Она прикусила нижнюю губу, против воли тронутая его суровыми словами. — Мне жаль. — Я открываю вам свое безрадостное прошлое не потому, что ищу вашей жалости, — ответил Фредерик, и его лицо смягчилось. — Я только хочу, чтобы вы знали, что я понимаю вашу потребность управлять своей жизнью. Когда приходится испытывать неуверенность и постоянное недовольство, неизбежно возникает потребность в защищенности. Он понимал. Возможно, даже больше, чем она хотела бы. Фредерик испытал ужас беззащитности перед капризами судьбы и понимал, что только от тебя зависит, выживешь ты или нет. И в известном смысле это ухудшало дело, признала Порция. Если бы он кокетничал, гарцевал и бахвалился, как любой уважающий себя денди, она бы лишила его дара речи одним ледяным взглядом. Но что делать, если он оказался родственной душой? Она не представляла, как с ним бороться. Порция обхватила себя руками, продолжая смотреть на него недоверчиво и хмуро. — Если вы понимаете, то почему решили вмешаться не в свое дело? Серые глаза затуманились, потому что он позволил себе предаться приятным воспоминаниям. — Потому что я имел счастье оказаться на попечении очень мудрого человека, научившего меня быть сильным и независимым, научившего ценить доброту, если люди тебе ее дарят. Собственно говоря, это значит — раздели свою жизнь с другими, и это обогатит твою жизнь. — Я делю свою жизнь со многими, — возразила она. — Люди, работающие на меня, — больше чем прислуга. Они моя семья. — И их благополучие или даже жизнь зависят от вас. Порция замерла, потому что, как ни странно, его слова уязвили ее. — И что вы хотите этим сказать? Он сделал еще один шаг к ней, и теперь его взгляд был направлен на ее губы. — Они не представляют для вас угрозы, крошка, — произнес он шепотом. — А вы? Внезапно в его серебряных глазах появился опасный блеск. — Возможно. Она с трудом воспротивилась желанию облизать губы. Напряжение, мешавшее дышать, вовлекало в свой водоворот. От Фредерика к ней струился почти осязаемый жар, опалявший кожу и делавший дыхание неровным. Легчайшее движение, и Порция оказалась бы в его объятиях. Она хотела этого. — Мне пора вернуться в гостиницу, — хрипло сказала она. Он издал легкий смешок, будто его позабавило ее явное желание бежать от него. И тут он медленно склонился к ней. Порция инстинктивно приготовилась отразить атаку, воспротивиться поцелую, но была не готова к тому, что он прижмется лицом к изгибу ее шеи. Он глубоко втянул воздух, вдыхая ее аромат. — Восхитительно, — сказал Фредерик. — Аромат полночных роз. Порция затрепетала. — Фредерик, — прошептала она. Прежде чем она успела приготовиться к сражению (а она всегда считала, что обладает достаточной силой воли для того, чтобы бороться), он оторвался от нее. — Так мне продолжать дренажные работы? С минуту Порция пыталась восстановить душевное равновесие и заставить свои мозги работать четко. Сейчас она не могла думать о дренажных канавах. Ей хотелось, чтобы он схватил ее в объятия и утолил жажду, становившуюся невыносимой. Наконец она овладела собой, тряхнула головой и трясущимися руками разгладила складки своего передника. Ей следовало бы немедленно приказать Фредерику покинуть ее гостиницу. Он был хуже любого разбойника. Он был властным и готовым вмешиваться не в свои дела, он был способен одним взглядом превратить ее мысли в кашу. К несчастью, именно в эту минуту она не чувствовала себя разумной. Напротив, Порция испытывала головокружение и трепет, как какая-нибудь безмозглая курица, если не хуже. — Если вам угодно копаться в грязи, то будьте любезны — получайте удовольствие, — пробормотала она, поворачиваясь к двери в надежде найти за ней просветление. — Я привыкла быть снисходительной к своим гостям, какими бы странными и раздражающими они ни были. — Если вы, в самом деле, хотите меня порадовать, малютка, у меня есть лучшее средство... Порция метнулась к двери, Подобрала юбки и побежала через грязный двор. Черт бы побрал этого Фредерика Смита! Порция испробовала множество ухищрений, чтобы выбросить из головы эти ангельские черты и дерзкие серые глаза. Она помогла миссис Корнелл на кухне, отправилась на долгую прогулку по лесу с Пэком, приняла горячую ванну и даже прилегла ненадолго подремать. Однако ничто не возымело желанного эффекта и не помогло ей отвлечь мысли от Фредерика Смита. Снова и снова она убеждалась, что ее неотвратимо тянет к окну просто посмотреть на него. В его движениях была столь неколебимая уверенность, такая естественная способность командовать окружающими. И это была не надменность, а точные знания того, какие действия следует произвести. Какая-то часть ее существа знала, что следовало бы прийти в ярость от этого возмутительного вмешательства в ее дела. Всю свою жизнь она боролась, чтобы ощутить независимость. И он не имел права навязывать ей свои услуги. Но не ярость кипела в ней, когда она медленно направилась к конюшне. Скорее, ее удручала странная смесь страха, смятения и предательского возбуждения, которых она не могла погасить. Войдя в конюшню, Порция прошла мимо денников к комнатам в задней части строения, которые Куин считан своими. — Куин.... — тихо позвала она. Узкая дверца приоткрылась, и на пороге появился изумленный старый слуга. — Да? Порция остановилась возле него, улыбаясь. Она знала Куина всю жизнь. Он был грумом ее отца до того, как лорду Медфорду пришлось распродать свои конюшни, он избавился от своего верного слуги, нимало не сомневавшись. Не было ничего удивительного в том, что Куин прибег ко всем возможным средствам, чтобы выжить, и не раз его наказывали за браконьерство, которым он занимался пропитания ради. Когда отец Порции исчез, Куин вернулся в усадьбу и, не говоря ни слова, принял на себя обязанности прораба и руководил работами, заключавшимися в укреплении ветхого здания, что было необходимо, чтобы потолок не рухнул хозяйке на голову. Куин разбил небольшой сад и огород, чтобы обеспечить Порцию едой. И она не забыла его терпения и доброты к одинокой и напуганной девочке, какой была когда-то. Конечно, он был для нее отцом в большей степени, чем лорд Мелфорд. — Я хотела убедиться, что ты сегодня не перетрудился. В ответ его кустистые брови взметнулись. — Нет, я все еще могу держать лопату, если это потребуется. — Да, я знаю, но утром у тебя все будет болеть. Она протянула ему маленький керамический горшочек, который держала в руке. — Я принесла тебе немного мази миссис Корнелл. Куин улыбнулся и принял горшочек. Оба они научились полагаться на мази миссис Корнелл, помогавшие от разного рода хвори и болей. — Очень благородно и любезно с вашей стороны. Она улыбалась, вглядываясь в его обветренное лицо. — Я считаю тебя членом своей семьи, Куин. Выражение его лица смягчилось, когда он нежно потрепал ее по плечу. — Да, моя дорогая, мы с тобой ухитрились сколотить настоящий клан, хоть он и состоит из разного сброда. Порция рассмеялась. — Определенно разный сброд. — Она слегка пожала плечами. — Есть что сказать в пользу выбора членов твоей семьи и преимуществ этого выбора по сравнению с тем, что ты унаследуешь. — Да, это верно. Никто бы не стал выбирать себе в отцы такую падаль, как ваш родитель. — Согласна, — сказала Порция и передернула плечами, стараясь прогнать неприятные воспоминания о слабом и пустом глупце, который, к несчастью, был ее отцом. Наступило краткое молчание, Куин, подозрительно прищурясь, смотрел на Порцию. — Вас что-то гнетет, Порция? Она с отсутствующим видом пощипывала нитку на кайме рукава в том месте, где ткань протерлась. — Почему ты сегодня согласился помогать мистеру Смиту? — Потому что двор и в самом деле нуждался в уборке, а мистер Смит, похоже, знает, как сделать его украшением графства. — Куин сунул руку в карман и вытащил сложенный листок веленевой бумаги. — Он тут написал состав смеси, которой следует посыпать землю, чтобы она оставалась сухой. Скоро путешествующие узнают, что можно не опасаться увязнуть в грязи при въезде в гостиницу Герб королевы. В этом несомненно был смысл. Порция достаточно долго занималась гостиничным делом, чтобы понимать, что те, кто часто путешествует по проселочным дорогам, знают, где останавливаться, чтобы не попасть в те гостиницы, дворы которых в дождь превращаются в трясину. И она не сомневалась, что Фредерик сделал так, что ее двор станет самым ухоженным во всем графстве. Возможно, она многого не знала о мистере Смите, но у нее было такое чувство, что любое дело, за какое бы он ни взялся, он выполняет наилучшим образом, добиваясь совершенного результата. Она слабо покачала головой. — Все это прекрасно, но ты знаешь, как я не люблю, чтобы вмешивались в дела, касающиеся гостиницы. Особенно чужие люди, — сказала Порция. Куин пожал плечами: — Вы прекрасная хозяйка, Порция, но слишком упрямы. Мы нуждаемся в том, чтобы эта работа была выполнена, а Смит дал нам необходимые указания. Я не вижу смысла в том, чтобы мне отрезали нос просто ради того, чтобы насолить. Неужели она занималась именно этим? Неужели она настолько отвыкла от людей, что не могла больше отличить простого акта доброй воли от навязчивого вмешательства в ее дела? О Господи! Право, она не знала, что и думать! — Где сейчас мистер Смит? — Он что-то сказал о том, что хотел бы принять горячую ванну, и просил принести к нему в комнату поднос с едой, — ответил Куин. — Боюсь, он все еще страдает от последствий падения с лошади и того, что приключилось с его макаронинами, то есть с извилинами. Конечно, он в этом никогда не признается. В известном смысле он такой же упрямец, как и вы. Она опустила голову: ведь она почти забыла, что Фредерик все еще может страдать из-за последствия опасного ушиба. Черт бы побрал этого странного человека! Он проводит часы, копаясь в грязи, и может сильно повредить себе. — Я присмотрю за мистером Смитом, — пообещала она, прежде чем ткнуть Куина пальцем в его клювообразный нос. — А тебе надо пораньше лечь спать, и не забудь намазаться мазью, прежде чем уляжешься в постель. Мазь не принесет пользы, если останется в горшочке.

Глава 7

После ванны Фредерик почувствовал себя намного лучше, хотя висок еще пульсировал тупой болью. Что я за чертов дурак! — бранил он себя, натягивая парчовый халат и проводя гребнем по влажным локонам. Он обладал доброй толикой ума. А многие считали, что ума ему досталось даже больше, чем малая толика. Так почему он столь глупо и бессмысленно заставлял себя продолжать это дело, хотя голова его пульсировала от боли, а тело дрожало от напряжения и слабости? Потому что он чертовски хотел произвести впечатление на Порцию, никоим образом не желавшую быть впечатленной. Куин оказался прав в своих прогнозах. Он открыл Фредерику, что причиной того, что Порция так часто появлялась в его комнатах, было нежелание оставлять его наедине с горничными. Она считала своим долгом посещать Фредерика, чтобы защитить несчастных служанок от его неуправляемой похоти. Еда? Как бы не так! Подойдя к окну, Фредерик смотрел, как солнце опускается за деревья. Единственным утешением для Фредерика было только то, что Йен и Рауль остались в Лондоне. Последнее, чего он бы желал, это, чтобы друзья стали свидетелями его смехотворных попыток привлечь к себе интерес этой строптивой леди. Он сомневался в том, что хоть один из них встречал в жизни женщину, не пожелавшую сразу прыгнуть к ним в постель. Дьяволы ада! Да им, верно, приходилось запирать свои двери, чтобы защитить себя от их посягательств. Конечно, им и не требовалось распускать хвост, как какому-нибудь бесстыдному фату. Тихий стук в дверь прервал, необычные для Фредерика мрачные размышления, и, благодарный этому обстоятельству, он отвернулся от окна и крикнул слуге, чтобы тот вошел. Ожидая, что с ужином придет Куин, Фредерик вдруг почувствовал, как сдавило грудь, кровь воспламенилась при виде Порции Уокер, переступившей через порог его комнаты. Она была такой крошкой, что могла бы поместиться у него в кармане, и все же ухитрялась заполнить всю комнату, своей женской властью, и сладостным ароматом полуночных роз. В одно мгновение потрясенный и плененный этим неожиданным явлением, Фредерик в молчании смотрел, как она скользит по комнате. Что бы там ни было, она была красива! Даже в этом уродливом сером платье, пригодном разве что для мусорной кучи, она умудрялась выглядеть экзотически прекрасной с волосами цвета воронова крыла и фарфоровой кожей. Порция приблизилась к постели. О да! Именно здесь и было ее место. А все, что ему требовалось — это сделать, несколько шагов вперед, и он мог бы сгрести ее, сбить с ног и... Его горячечной фантазии, тотчас же пришел конец, едва он с опозданием заметил, что Порция водрузила на низкий столик поднос с едой. Но, черт возьми, Фредерику совсем не нравилось, что она прислуживает ему, как горничная. И еще больше ему не нравилось то, что она пришла сюда потому, что считала его животным, только и ждущим удобного случая, чтобы наброситься на бедную служанку, оказавшуюся у него на пути. Когда Куин открыл ему неприглядную правду, Фредерик был изумлен и ошарашен тем, что его ошибочно приняли за обычного сладострастника. Господь свидетель, такое с ним случалось нечасто. Но теперь, когда голова болела, а тело терзало неутолимое желание, он почувствовал, что вопреки своему обычному спокойному темпераменту находится у последней черты. — Что вы делаете, Порция? Она выпрямилась и посмотрела на Фредерика, несколько удивленная его резким тоном. — Разве вы не просили, чтобы поднос с ужином принесли вам в комнату? — Да, но я полагал, что для этой цели у вас есть прислуга. Порция смотрела ему в лицо, сложив руки на груди, и походила на генерала армии, готового подавить неповиновение мятежного солдата. — У всех свои обязанности. — Вы опасаетесь, что я могу напасть на какую-нибудь бедную девушку, случайно забредшую в мою берлогу? Ее отчужденное выражение несколько изменилось, когда было брошено это обвинение. — Что? — Куин сказал мне, что вы велели своим девушкам избегать меня. Щеки ее окрасились румянцем. — Куину следовало бы научиться держать рот на запоре. — Это правда? — Я... я признаю, что мне часто приходится защищать своих девушек от джентльменов, представляющих для них опасность. Фредерик ответил коротким смешком, снова повернулся к окну и уставился на пейзаж невидящим взглядом. — Очаровательно. Послышался шорох шерстяной ткани, и Фредерика окутал теплый аромат роз. Впрочем, ему не требовалось этого терзающего чувства запаха, чтобы понять, что за его спиной стоит Порция. Достаточно было и того пламени, что охватило его тело. — Но вы не входите в число опасных мужчин, Фредерик, — тихо произнесла она. — Вы никогда бы не сделали ничего дурного. Не верю, что вы способны причинить горе женщине. Он сжал кулаки, делая над собой усилие, чтобы не обернуться и не схватить ее в объятия. — Тогда почему вы здесь? — Я здесь потому, что Куин опасается за ваше здоровье. Он полагает, что вы еще не вполне оправились от падения. Он издал короткий смех. И все же Фредерик считал, что жалость гораздо лучше, чем страх перед ним как перед потенциальным насильником. — Не бойтесь, крошка. В ближайшем будущем я не собираюсь откинуть копыта. — О Господи! Да и я слишком занята, чтобы заниматься вашими похоронами, — резко ответила Порция. — А теперь идите и съешьте свой ужин, пока он не остыл. Надеюсь, вы ничего не имеете против жареной оленины и картофеля с розмарином? Фредерик испустил тяжкий вздох, медленно повернулся и встретил ее испытующий взгляд. Его смятение все еще не прошло, но потребность удержать ее в комнате хотя бы для того, чтобы полюбоваться этим безупречным лицом мадонны и услышать нежный голос, было непреодолимым. Это чувство было сильным и подавляющим. Но что может сделать мужчина, оказавшийся в столь мучительной зависимости от женщины и под властью ее неотразимого обаяния? — А знаете, крошка, вам следует быть настороже. Я могу переманить вашу кухарку, когда соберусь в Лондон, — намеренно небрежно заметил он. Выражение ее лица смягчилось, и в этих восхитительных синих глазах появилось некоторое любопытство. — У вас нет кухарки? — У меня есть экономка, способная приготовить ужин, но я слишком редко бываю дома, чтобы нанять полный штат прислуги. Мне это кажется бессмысленным расточительством. Не подозревая, насколько мучительна для него ее близость, Порция смотрела на него, склонив голову. — Вы так много работаете? — Очень много. — Фредерик предпринимал отчаянные усилия, чтобы думать о чем-нибудь, кроме нежных очертаний ее груди. — А еще много разъезжаю. — Вам это нравится? — Разъезжать? — Да. Фредерик вглядывался в ее нежные черты, чтобы понять, насколько искренен ее интерес, затем медленно кивнул. — Я получаю удовольствие, знакомясь с новыми местами, а встречи с новыми людьми интригуют меня. Я значительно расширил свое дело и, что гораздо важнее, нашел друзей, которых никогда бы не приобрел, оставаясь в Лондоне. Он вспомнил об опустевшем городском доме и испытал странную меланхолию. При всей гордости, которую принес ему успех в делах, он все чаше и острее испытывал одиночество, входя в свой дом. — И тем не менее, я все больше испытываю потребность создать свое гнездо и пустить корни. Порция удивленно заморгала, будто его слова застали ее врасплох. — Вы намереваетесь жениться? — Совершенно определенно. Его удивило то, что она оказалась обескураженной этим сообщением. Разве большинство мужчин не женятся и не создают семьи? — С тех самых пор, как я был мальчиком, я мечтал о собственной семье. — Если для вас это так важно, то меня удивляет, что вы до сих пор не женаты. Слабая улыбка тронула его губы. — В этом нет ничего удивительного. — Почему же? — Ее синие глаза посуровели. — Потому что вам слишком нравится жизнь холостяка? Фредерик смотрел на нее, прищурившись, чувствуя, что она мыслями возвращается к тому человеку, что бросил ее у алтаря. Был ли момент, когда она не сравнивала Фредерика с каким-нибудь другим мужчиной, особенно с тем, что разочаровал ее? — Потому что я еще не встретил Ее. — Ее? — Женщину, предназначенную для меня. Ему снова удалось ее удивить. Синие глаза широко раскрылись. Она разглядывала его внимательно и смущенно. — Вы считаете, что существует женщина, предназначенная для вас? Фредерик пожал плечами, слегка ошеломленный тем, что поделился такой личной тайной с Порцией. — Что я могу сказать? Под моей прагматичной внешностью бьется сердце романтика. Она неуверенно рассмеялась: — Удивительно. — А вы, Порция? — спросил он. — Вы романтик? Ее ресницы опустились, скрывая выражение глаз. — Я полагаю, что люди вступают в брак по разным причинам и только немногим счастливцам удается вступить в брак по любви. Хотя Порция и старалась не допустить Фредерика в святая святых своих мыслей и чувств, ей не удалось скрыть боли, постоянно преследовавшей ее, голос выдал ее. Стараясь не пугать девушку, Фредерик легонько погладил ее руки снизу вверх и остановился на ее плечах. — Вы любили мужа? Порция с шумом вдохнула воздух, когда он прикоснулся к ней, но не отпрянула, и Фредерик счел это хорошим знаком. — Я была к нему привязана, но ведь вам известно, что он был много старше меня. — Он был добр к вам? Она подняла на него глаза: — Томас был очень добр ко мне. Без него... не знаю, что бы со мной стало без него. Фредерик нахмурился, встретив такую откровенность. — И все же вы не вышли замуж снова. В синих глазах Порции появилось что-то, похожее на панику. Нечто особенное и странное. — Меня никто не просил об этом. — Бросьте, крошка. — Фредерик недоверчиво усмехнулся: — Не сомневаюсь, что вам ничего бы не стоило заставить бесчисленных джентльменов пасть, к вашим ногам. — Очень мило, что вы это говорите, но я больше не юная дева с глазами, сияющими, как звезды. И флирт меня не привлекает. — Позвольте мне усомниться в этом. — Почему? — Она вскинула подбородок. — Разве женщину не может больше интересовать дело, чем погоня за каким-нибудь представителем вашего пола? Фредерик позволил своим пальцам прогуляться по ее спине, нежно поглаживая и лаская. — Среди нас едва ли найдется много таких, кто получал бы удовольствие от одиночества, даже если человек сам выбрал подобный образ жизни. Все мы нуждаемся в тепле другого человеческого существа, и все чувствуем потребность разделять с ним самые сокровенные мысли и желания. На мгновение ее глаза потемнели от того же огня, что пульсировал в его жилах. Но тотчас же с придушенным восклицанием она отступила на шаг и вырвалась из кольца его рук. — Для мужчины разделять свои сокровенные желания с кем-то другим просто. Его наслаждение не влечет для него неприятных последствий. Женщинам не так повезло. Фредерик снова нахмурился: — Последствия? Она нетерпеливо хмыкнула: — Если женщина выходит замуж, она оказывается в полной власти мужа. Если она берет любовника, то рискует своей репутацией и вполне реальной возможностью забеременеть. Ну, с этим едва ли можно было поспорить. Верно, женщины рисковали многим, оказываясь в зависимости от мужчин. Его мать заплатила за это жизнью. Но мысль о том, что Порция останется холодной и нелюбимой до конца своих дней, казалась ему невыносимой. Он хотел, чтобы она узнала, что есть мужчины, достойные доверия и способные предложить ей нечто, гораздо большее, чем утрату иллюзий. Шагнув вперед, он схватил ее за руки прежде, чем она ускользнула. — Порция, для женщины есть возможность получить наслаждение, не рискуя своей репутацией и не опасаясь нежелательной беременности. Она опустила взгляд на свои руки, плененные им. — Мужчина, желающий соблазнить женщину, пообещает что угодно. Он медленно поднес ее руки к губам, и губы его прикоснулись к каждому ее тонкому пальчику. — Не все мужчины одинаковы, крошка, как и не все женщины похожи друг на друга. Он повернул ее руки ладонями к себе и зарылся в них лицом. — Я никогда не стал бы заманивать женщину в свою постель, чтобы потом бросить ее и предоставить ее судьбе. Я никогда не стал бы поступать с женщиной так, как поступили с моей матерью. Его прикосновения вызывали в ней трепет. Дыхание ее стало прерывистым. — Фредерик... — Вы желаете меня, Порция? — спросил он, не позволяя ей отвести взгляда. Она замерла, будто пыталась воздвигнуть преграды, не позволявшие приблизиться к ней. Чувствуя ее смятение, Фредерик провел большим пальцем по нежной и чувствительной коже ее запястья, стараясь заставить признать правду. Наконец она испустила бессильный вздох. — Я не хочу желать вас, — пробормотала она. Фредерик не смог сдержать тихого смеха. — Это редко бывает вопросом выбора. — Нет, это дело выбора, — возразила она внезапно охрипшим голосом. — Возможно, между нами и существует некое притяжение, но от нас зависит, уступить ему или нет. Он продолжал удерживать ее взгляд, а потом коснулся языком ее ладони. — Сказать, что я выбираю? Все ее тело затрепетало. — Для меня нет нужды угадывать, что у вас на уме. Я и так это знаю, — выдохнула Порция. — Большая удача, что вы не можете читать мои мысли. — Он захватил губами ее мизинец, и тотчас же все его тело обдала новая волна жара. Ему хотелось попробовать на вкус каждый дюйм этой атласной кожи, почувствовать прикосновение этой гладкой бархатной плоти. — Если вы и в самом деле знали бы мои дерзкие, но сладостные мысли, преследующие меня с того самого мгновения, как я вас увидел, крошка, вы бы приковали меня цепями к стене. У Порции захватило дух. Она не могла скрыть своей потребности в нем. — Я пока еще не исключила такой возможности, — пробормотала она. — Можете приковать меня цепями, если при этом вы останетесь со мной, — так же еле слышно отозвался Фредерик, слегка прикусив ее пальчик, а потом привлек Порцию к себе и изо всей силы сжал в объятиях. — Откровенно говоря, мысль о том, чтобы отдаться в вашу власть и уповать на ваше милосердие, просто опьяняет меня. Порция не противилась, когда он прижал ее к своему жилистому твердому телу, и даже позволила его рукам обвиться вокруг своей талии. Она только смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых он читал смущение, страх, томление и уязвимость. — Фредерик, не думаю, что это разумно, — прошептала она. Он провел пальцами по всему изгибу ее спины и склонил голову, чтобы коснуться губами ее виска. — Если хотите меня остановить, Порция, вам стоит только сказать, — пообещал Фредерик. — У меня лишь одно желание — доставить вам удовольствие. Она вцепилась в отвороты его халата. Ресницы ее затрепетали, скрывая выражение глаз. — Почему? Почему вы хотите доставить мне удовольствие? Фредерик впитывал эту хрупкую эфирную красоту в неверном пламени свечей. И сердце его сжималось, пока взгляд скользил по совершенным чертам и фарфоровой коже. Тонкая линия носа, вороненые брови вразлет, изгиб полных, созданных для поцелуев, розовых губ. Порция была намного красивее любой другой женщины, которую ему приходилось держать в объятиях, но Фредерика пленяла не только ее красота. Он восхищался твердой линией ее подбородка, в котором чувствовались упрямство и несгибаемые решимость и воля, и это его околдовывало. В каждой деревне, которую ему случалось проезжать, встречались хорошенькие женщины, но редко можно было видеть такое сочетание ума и отваги. Порция была способна преодолеть любое препятствие на своем пути да еще собрать под свое крыло всех, кто нуждался в защите. И все же при всей ее силе духа и воли она страдала от старых обид. — Потому что я знаю, что такое одиночество, — сказал он, и его губы прогулялись до мочки ее уха. — Я знаю, что такое проявлять недоверчивость, бояться, что вас обидят или разочаруют. Она инстинктивно прижалась к нему еще ближе, и ее неровное дыхание коснулось его обнаженной шеи. — Чего вы хотите от меня? — спросила Порция. Тело его обдала жаркая волна желания. Чего он хотел от нее? Всего, нашептывал тайный голос. Он хотел каждого прекрасного, таинственного и упрямого дюйма ее существа. Но начать следовало с ее сладостного восхитительного тела. — Вот этого, — пробормотал Фредерик, зарываясь лицом в ее длинную шею, его ловкие пальцы принялись расстегивать пуговицы на спине ее платья. Когда тяжелая шерсть поддалась, он чуть потянул за нее, и перед ним открылось плечо. — И этого. Он пробовал на вкус гладкую кожу плеча и продолжал стягивать с Порции платье. Она издала слабый стон, и пальцы мертвой хваткой сжали отвороты его халата. — Фредерик... Фредерик подавил желание грязно выругаться, но заставил себя поднять голову и оторваться от опьянявшей его сладостной кожи. — Хотите, чтобы я прекратил? Она неохотно подняла на него глаза и встретила его пылающий взгляд. — Я... — Порция? Как ни хотелось ему покорить ее своей страстью, которую он чувствовал и в ней, в трепете ее тела, Фредерик дал обещание и не хотел, чтобы позже Порция обвинила его в предательстве. Она с трудом вдохнула воздух, потом медленно покачала головой: — Нет, не останавливайтесь. Стараясь удержать ее взгляд, Фредерик снова потянул за платье, разгладил его на бедрах и заставил опуститься еще ниже, до щиколоток. И тотчас же не столько ловко, сколько поспешно, принялся распускать шнуровку корсета. — Вы восхитительны, прекрасны, как самый бесценный камень, — бормотал он, срывая корсет и оставляя Порцию в одной только тонкой сорочке. Опустив голову, он позволил себе скользнуть взглядом по стройному телу. — Черт возьми!.. — задохнулся он от восторга, разглядывая ее изящную сорочку, отделанную тонким кружевом и прелестно вышитую цветами. Казалось, она создана с одной целью — воспламенять воображение мужчины. А он, вне всякого сомнения, был воспламенен. Почувствовав его смятение, Порция откинула голову, чтобы видеть его глаза, затуманенные желанием. — Фредерик... — Вы, крошка, постоянно вызываете изумление, — хрипло пробормотал он, его пальцы осторожно и благоговейно прошлись вдоль выреза ее сорочки. — Кто бы заподозрил это, видя грубую шерсть и накрахмаленный передник? Кто бы мог предположить, что под ними вы носите такое изящное белье? Она вздрогнула от прикосновения, когда его пальцы коснулись ее груди. — Это всего лишь сорочка. — Нет, — выдохнул он, опуская голову, дотрагиваясь до ее рта пальцами и видя, как набухли и проступили сквозь тонкие кружева ее соски. — Это искушение. — О! — Ее веки затрепетали, глаза закрылись, руки поднялись, чтобы дотронуться до его волос и запутаться в них. Фредерик нащупал сосок и захватил его губами, действуя языком, чтобы раззадорить ее. — Ваш аромат сводит меня с ума, — пробормотал он, поднимая голову, чтобы испробовать вкус другого соска. — Теперь каждый раз, оказавшись вблизи роз, я буду думать о вас. — Это... Его руки двинулись вниз, вдоль ее стройной талии, и сквозь тонкую ткань сорочки Фредерик ощутил жар ее тела. — Это? — спросил он, продолжая ласкать ее набухшие груди. — Опасно, — ответила она шепотом. Фредерик и сам осознал, что это опасно, когда почувствовал, что все его тело пульсирует от желания заставить ее опуститься на пол и позволить себе совершить вторжение в разгоряченный шелк ее тела. Эта пульсирующая, всепоглощающая страсть была тем самым, что заставляет мужчин забыть о гордости, верности, и чести. Его руки сжали Порцию крепче, и одним легким и плавным движением он поднял ее и понес к постели. Она не протестовала, когда он осторожно и бережно усадил ее на край матраса, а сам опустился на колени между ее раздвинутых ног. — Что вы делаете? — спросила Порция, когда он захватил подол ее сорочки и потянул кверху, так что стали видны прелестные ленты, придерживавшие чулки. — Не бойтесь, Порция, — пробормотал он, развязывая ленту и высвобождая белый чулок. — Я только хочу сделать вам приятное. — Боже милостивый, — прошептала она, когда он опустил голову и осыпал поцелуями ее нежное бедро. В тумане желания Фредерик все-таки сумел снять с нее крошечные домашние туфли и второй чулок, а потом раздвинул ее ноги настолько широко, что стал виден маленький кустик черных, как вороново крыло, кудрей, прикрывавших сокровенное тайное место ее тела. Он издал отчаянный стон неутоленной страсти, когда ощутил вкус нежной кожи. Он хотел бы проглотить ее. Он хотел бы заниматься с ней любовью часами. Но для сегодняшнего вечера было достаточно бросить всего один взгляд на то, что могло стать для него раем. Сдерживая себя, Фредерик не спеша целовал и пробовал на вкус ее кожу, и наградой ему были ее тихие трепетные стоны. — Фредерик, что вы делаете со мной? — хрипло прошептала она, а ее пальцы запутались в его волосах. Он удовлетворенно улыбнулся, осознав, что еще ни один мужчина не пытался доставить ей удовольствие так, как это делал он. Неудивительно, что она с такой легкостью отказалась от утех плоти. Удерживая ее нога руками, чтобы она в ужасе не отшатнулась, Фредерик, наконец, изменил позу, чтобы провести языком по жаркой атласной плоти. Порция издала тихий крик, испугавшись столь интимной ласки, и больно потянула его за волосы. — О, пощадите! — Сегодняшней ночью вам не испросить пощады, куколка, — ответил он серьезно, будто приносил клятву, а его язык продолжал исследовать ее тело, пока наконец он не нашел маленький бугорок, средоточие ее наслаждения. — Фредерик! Ее руки слегка расслабились, Порция беспокойно и нежно проводила ими по его волосам, пропуская их сквозь пальцы. Дыхание ее становилось неровным, а он продолжал ласкать ее бережно и нежно. Фредерик застонал, впитав всеми своими чувствами ее аромат и вкус. Его напряжение было столь велико, что и любую минуту готово было взорваться, но с мрачной решимостью он постарался не думать о собственных желаниях. Сегодняшняя ночь была для Порции. Фредерик был открыт для малейшего её желания, он впитывал ее прикосновения, вздохи и стоны и продолжал дразнить и возбуждать ее своими ласками, доводя до края бездны, но не давая соскользнуть в нее. Снова и снова он ощущал ее жар, чувствуя, как ее ноги трепещут под его пальцами. — Фредерик... — принялась она, наконец, умолять его, чуть ли не рыдая. — Пожалуйста! — Все, что вы пожелаете, крошка, — выдохнул он, захватывая губами ее нежную плоть, посасывая и подвигая к завершению. Потрясенная до сих пор неизведанным наслаждением, Порция вскрикнула и опрокинулась на постель. Все ее тело содрогалось. Она пыталась придти в себя и восстановить ритм дыхания. Фредерик поднялся на ноги и на мгновение позволил себе восторг созерцания этого прелестного тела, простертого на кровати. С волосами цвета воронова крыла, разметавшимися по одеялу, и лицом, разрумянившимся от страсти, одетая только в тонкую сорочку она еще никогда не казалась ему такой прекрасной. Его плоть пульсировала желанием, когда он прижался к ткани ее сорочки. Никогда в жизни он не испытывал такого болезненного желания и возбуждения. Черт бы побрал все на свете! Играть роль наставника, а не любовника было нелегким делом. Он сознавал, что если в ближайшем будущем не испытает облегчения, то попадет в сумасшедший дом, в Бедлам. Потом веки Порции затрепетали и медленно поднялись, и в глазах ее появилось изумленное и недоумевающее выражение, что несколько облегчило его напряжение. С легкой улыбкой Фредерик забрался в постель и привлек Порцию к себе, зарывшись лицом в ее благоухающие розами волосы. Будут еще ночи, мысленно пообещал он себе. Будут ночи, когда она настолько проникнется доверием к нему, что отдаст себя добровольно. А до тех пор он будет с радостью принимать все, что она будет согласна ему предложить.

Глава 8

Порция парила в облаке наслаждения. Пощады! Никогда она даже и мечтать не смела о таких восхитительных ощущениях. И конечно, не потому, что джентльмен прильнул губами к развилке между ее ногами. В этом было нечто греховное и одновременно прекрасное, порочное, но сладостное. Самым удивительным было то, что она не испытывала страха перед тем, что ее жизнь способна рухнуть и погрузиться в какой-то чудовищный кошмар, ниспосланный ей за ее грехи. Вместо этого в сильных объятиях Фредерика она испытывала светлое чувство удовлетворения и почти немыслимой теплоты. В это мгновение она была совершенно уверена в том, что готова лежать в его объятиях целую вечность. Прошли долгие минуты, пока Фредерик нежно не провел пальцем по ее щеке. — Порция... — Ммм? — Не взглянете на меня? Его палец скользнул под подбородок Порции и приподнял ее лицо. Она с необычайной живостью отреагировала на его обнаженное тело. Халат с него свалился, открыв для обозрения достаточно широкое пространство бледно- золотистой кожи, и Порция с изумлением осознала, что ее уже насытившееся тело снова охватило возбуждение. Она не могла понять, что такого в этом человеке, что воспламеняло ее чувства, но, по-видимому, их короткая встреча не была концом отношений. Наконец она позволила себе встретиться с ним глазами, и сердце ее сжалось, потому что она заметила подлинное волнение в глубине его горящих страстью серебристых глаз. — Вы в порядке? — спросил он тихо. Ее губы тронула робкая улыбка. — Не вполне уверена. Никогда не испытывала ничего подобного. Он успокоился и провел пальцем по ее губам, будто изучая их форму. — Вы довольны? Румянец окрасил ее щеки, когда она вспомнила, насколько забылась и какие крики наслаждения он исторг из ее груди. — Вам должно быть известно. Я не предполагала, что женщина может испытать наслаждение... таким... таким образом. Она услышала его тихий смех, ладонь скользнула вниз по ее спине, и Фредерик прижал ее к себе так крепко, что она смогла ощутить меру его возбуждения. — Вам предстоит открыть множество наслаждений, дорогая. Все, что требуется — довериться мне. По телу Порции прошла дрожь. Не от страха. К этому она была готова. Вместо страха Порция испытала удивительное и ошеломляющее желание прижаться к нему еще теснее, чтобы острее почувствовать твердость его восставшей плоти. Ей хотелось сорвать с него тяжелый халат и провести языком по его гладкой груди, хотелось, чтобы он уложил ее на спину и глубоко вошел в ее тело. Порция подавила вздох, потому что эти греховные образы, представшие в воображении, смутили ее, но сердце забилось сильнее, а тело испытало отчаянное томление. — Нет, — тихо выдохнула она, отталкивая его и выбираясь из постели. В мгновение ока он оказался стоящим рядом с ней. Он смотрел, как она, хмурясь, с озабоченным видом пытается натянуть через голову платье. — В чем дело, Порция? Опустив голову, она попыталась скрыть выражение своего лица под упавшими волосами и торопливо натягивала чулки и домашние туфли. — Неужели после всего, что мы испытали вместе, вы спешите убежать и снова воздвигнуть между нами преграды? — хрипло пробормотал он. Порция покачала головой, пытаясь нащупать пуговицы на спине. — Я не знаю, что собираюсь делать, — пробормотала она, понимая, что в его присутствии утратила способность мыслить ясно. О Боже! С самого начала она чувствовала, что Фредерик не такой, как известные ей мужчины, но до сих пор и понятия не имела, насколько он отличается от других. Ведь в последний раз, когда она была близка с мужчиной она не испытала ничего, кроме облегчения, что все наконец закончилось. Могла ли она подозревать, что существует нечто похожее на этот рай? Могла ли она предвидеть, что будет испытывать столь всепоглощающее желание снова забраться в постель и забыть весь мир в тумане чувственного наслаждения? Все еще неуверенно сражаясь с неуступчивыми пуговицами, Порция почувствовала, как за спиной у нее оказался Фредерик. — Позвольте мне, — пробормотал он, ловко справляясь с застежкой платья. Когда последняя пуговица скользнула в петлю, его руки оказались на ее плечах, и он с нежной лаской провел по ним ладонями. Прикосновение его губ к шее исторгло у Порции слабый стон. — Порция... Ее веки затрепетали и опустились, а тело ощутило приятное покалывание, свидетельство предвкушения. Так легко было откинуться ему на грудь, уютно угнездиться головой во впадине под его плечом и позволить ему снова соблазнить себя. Слишком легко, шептал ей предостерегающий голосок рассудка. Она поспешно отступила на шаг, неохотно встретив его все еще пылающий взгляд. — Пожалуйста, Фредерик, мне в самом деле пора идти. Он покорно поднял руки, а лицо его выразило горькое разочарование. — Я ведь сказал вам, что никогда ничего не сделаю против вашей воли, Порция. Вы не моя пленница. Порция сглотнула, чтобы скрыть почти истерический смех, и шагнула к двери, хотя все ее тело еще вибрировало от его волшебных прикосновений. — Вам и не надо ничего делать против моей воли, чтобы я стала вашей пленницей Фредерик, — прошептала она, открывая дверь. — Потому-то я и ухожу. Крошечная деревушка, угнездившаяся в долине возле Оук-Мэнора, осталась такой, как запомнилось Фредерику. Маленькая каменная церквушка, которую семья Грейстонов посещала в течение последних трехсот лет, дремала под лучами бледного солнца, погруженная в древний покой. Зеленая лужайка могла еще похвалиться крошащимся от древности колодцем желаний. С обеих сторон Хай-стрит к услугам местных жителей по- прежнему стояли лавчонки. Позади лавок размещалось с дюжину окруженных маленькими садиками, выбеленных домиков под соломенными крышами, эти домишки служили пристанищем для сельчан столько лет, что и сосчитать было невозможно. Довольно хорошенькая деревенька, признал Фредерик, проезжая мимо любопытствующих зевак, глазевших на него из окон, Фредерику казалось, будто он вернулся назад, в прошлое. Вне всякого сомнения, горожане наслаждались ощущением отдаленности и независимости от быстро меняющегося мира, но Фредерик был обращен лицом к будущему. Даже ребенком он чувствовал удушье, когда ему удавалось улизнуть из отцовского поместья и побродить по улицам, вымощенным булыжником. У него возникало ощущение, что в воздухе стоит затхлость и запах плесени. Конечно, положа руку на сердце, следовало признаться, что это ощущение неудобства возникало не только от замкнутости и монотонности здешней жизни. Мальчиком и юношей его привлекали в деревне звуки детского смеха и шум игр с лужайки. Часами Фредерик мог наблюдать, как ребятишки носятся по траве, и всегда в нем теплилась надежда, что однажды они пригласят его поучаствовать, в играх. Теперь, задним числом, он понимал, почему деревенские дети его избегали. С точки зрения сельчан, он был барчуком, потому что в его жилах струилась кровь Грейстонов, деревенские жители считали его существом, стоящим намного выше на социальной лестнице, а местные дворяне не позволяли своим драгоценным отпрыскам быть запятнанными дружбой с незаконнорожденным. В то время ему было ясно только то, что его сторонились, и это сознание ранило больнее любого кинжала. Однако он углядел одно дружеское лицо в толпе незнакомцев. Заставив свою лошадь остановиться, Фредерик сделал знак мальчишке, слонявшемуся на углу. Мальчуган поспешил к нему с улыбкой до ушей, готовый подержать поводья, которые Фредерик ему бросил. Фредерик спешился и положил монетку в заскорузлую ладонь паренька, а сам направился в ближайший паб. На губах появилась кривая ухмылка при воспоминании о почтении, проявленном к нему пареньком. Странно, что могли сделать приличная одежда и безошибочно узнаваемый лоск, сообщаемый богатством. Впервые он приехал в эту деревню в качестве состоятельного человека, а не бастарда местного лорда. Войдя в узкое помещение паба, Фредерик был вынужден остановиться, пока его глаза не приспособились к плохому освещению. Постепенно он начал различать открытые балки потолка в общей комнате и небольшие столики, рассеянные там и тут по потертому полу. Осторожно ступая, Фредерик нащупывал путь в полумраке, вдыхая запах эля и застоявшегося табачного дыма. Остановившись у тяжелой стойки орехового дерева, обегавшей всю заднюю стену комнаты, он понял, что эти запахи были ему, как ни странно, знакомы и человек с бочкообразной грудью в белом переднике, ставивший стаканы на зазубренную подставку над стойкой, тоже. Конечно, в густой гриве трактирщика теперь было больше седых прядей, чем темных, а на помятом лице обозначилось больше морщин, но Фредерик узнал бы Макая где угодно. У трактирщика всегда было в запасе веселое словцо, и для одинокого мальчугана всегда находилось местечко в конце стойки. Макай выточил для Фредерика целый полк солдат из дерева, чтобы тот, посещая паб, мог играть с ними. И Фредерик никогда не забывал его доброты. Усевшись на одну из высоких табуреток, Фредерик ждал, когда трактирщик покончит со своим делом. Для большинства завсегдатаев еще не наступило время промочить горло, и Фредерик специально выбрал такой момент. Макай протягивал руку дружбы Фредерику, когда тот был ребенком, но его верность семье Грейстонов не подлежала сомнению, особенно же он чтил нынешнего лорда Грейстона. Трактирщик не был склонен распространять сплетни. Чтобы вытянуть от него что-нибудь полезное, нужно было долго его умасливать, А такое невозможно, когда Макай занят обслуживанием дюжины посетителей. К тому же внутренний голос нашептывал Фредерику, что останься он в гостинице, то непременно попытался бы уступить навязчивой идее быть поближе к Порций. Было бы ошибкой слишком давить на разочарованную женщину, когда она изо всех сил обороняется и пытается противостоять возникшему между ними взаимному влечению, однако часть его существа, не поддающаяся логике, испытывала яростное желание быть рядом с ней. Хотя бы для того, чтобы бросить взгляд на ее лицо. Черт возьми! Усилием воли Фредерик отогнал мысли о миссис Порции Уокер. Плохо было уже то, что он целую ночь промаялся на постели, пропитанной ее ароматом, не в силах бороться с возбуждением, и желанием. И сны были полны воспоминаниями о ее тихих стонах. Сегодняшний день Фредерик решил посвятить розыскам темных пятен в отцовском прошлом. Наконец Макай повернулся к Фредерику и посмотрел на него, хмурясь и силясь что-то вспомнить. Его паб нечасто посещали чужаки и, уж конечно, того реже те, чей сюртук сшит у Уэстона. Вытирая мясистые руки полотенцем, Макай направился к Фредерику и остановился прямо напротив него. — Что вам угодно? Фредерик усмехнулся, отметив подозрительность в его тоне. — Пинту твоего лучшего эля, Макай. Трактирщик смущенно заморгал: — Я вас знаю? — Фредерик Смит. Макай издал придушенный звук, оглядывая изящную одежду Фредерика и булавку с рубином, сверкавшую в с кладках до хруста накрахмаленного шейного платка. — Маленький Фредди? — Он тряхнул головой, и на лице его расплылась широкая улыбка: — Ад и все черти! Как приятно увидеть тебя снова, паренек! Фредерик хмыкнул: — Пожалуй, больше не паренек. — Нет, конечно, нет. — С легкостью опытного трактирщика Макай нацедил кружку эля для Фредерика и поставил перед ним. — Вы навестили родных? Фредерик отхлебнул глоток темного эля, размышляя, как лучше приступить к разговору. — По правде говоря, я здесь по делу, но не мог проехать, не навестив отца и, конечно, старых друзей. — Самое время, паренек. Давненько вас здесь не было. Фредерик ощутил слабый укол в сердце. Ему трудно давались воспоминания о детстве. И тяжело было встречаться даже с теми, кто скрашивал его безрадостные дни. — Думаю, ты прав, — сказал он, и в тоне его послышался намек на извинение. — Но, видишь ли, у меня было много дел. Всегда неохотно приоткрывавший свое отзывчивое сердце перед посторонними, Макай издал лающий смех: — О да, вы занимались в городе тем, что сколачивали состояние. Я всегда знал, что вы сумеете пробиться. Фредерик пожал плечами: — Не уверен, что мне удалось добиться многого, но признаю, что мои капиталовложения были удачными. Макай прищелкнул языком: — В делах не бывает везения. Только тяжелый труд. — Пожалуй. Наступило короткое молчание, потом Макай откашлялся. — А знаете, барон по-настоящему гордится вами! — Гордится? — Улыбка Фредерика померкла. Как мог отец гордиться сыном, на которого взирал со стыдом? — Думаю, ты спутал меня с Саймоном, старина. Отцы не гордятся своими незаконнорожденными отпрысками. — Тут вы ошибаетесь, Фредди. Лорд Грейстон давным-давно знает, что вы стали уважаемым человеком, Саймон — всего-навсего бездельник, никчемный малый. — Он поджал губы и покачал головой. — Черт возьми! Вам стоило бы поглядеть на этого парня, когда, разодетый как пугало, он носится по деревне, обнюхивая всех, кто носит юбки. А жаль. До вчерашнего дня Фредерик был уверен, что отец не может припомнить его имя, не говоря уже о гордости. Но теперь... Кто, черт возьми, мог знать, что таится за этим деланным спокойствием и непроницаемой маской? Фредерик с мрачной решимостью предпочел не задумываться об этом. Давным- давно он оставил всякие попытки умилостивить отца. — Ну, Саймон молод, а Грейстоны известны своими выходками и нескромностью, — непринужденно возразил он. Макай удивился такому высказыванию. — Возможно, ваши дедушка и дядя и были игроками и волокитами, но отец больше походит на своих далеких предков. Они создали поместье, которым мог бы гордиться любой. И более того, никогда не забывали тех, кто зависит от их милости. — Мой отец и в самом деле доказал свою способность управлять имением, но свои юные годы он посвятил бесшабашной погоне за наслаждениями. — Фредерик улыбнулся одним углом рта: — И я тому свидетельство. — Да бросьте, Фредди. Не надо так говорить. Ваш отец — не негодяй. Наступила новая пауза, пока Макай, по-видимому, совещался с самим собой. Наконец он издал вздох. — Он любил вашу мать. Фредерик замер, потрясенный этими словами. Никто никогда за все эти годы ни словом не упомянул о его матери. Ни его приемная мать, злобное дьявольское отродье, ни отец и, уж конечно, никто из тех, кто зависел от семьи Грейстонов. — А ты знал мою мать? Макай поморщился. — Думаю, по прошествии всех этих лет можно поговорить о ней. — Ну же, Макай, — поторопил Фредерик, и сердце его забилось неровно. — Да, я ее знал. — Макай поднял руку, будто почувствовав смятение Фредерика и все те вопросы, которые тот был готов задать. — Не очень хорошо, уверяю вас. Но иногда она приходила в деревню и всегда была со всеми вежлива. Фредерика снова потрясло сказанное. Он всегда воображал, что его мать была служанкой, которую отец встретил в Винчестере или в Лондоне. В конце концов, если ее семья жила где-то поблизости, то ведь кто-нибудь из ее родственников должен был бы взять его к себе? — Моя мать жила здесь? Макай снова поднял руки: — Она приехала в Оук-Мэнор в качестве компаньонки вашей бабушки после того, как леди Грейстон слегла с параличом. — Компаньонки? — Фредерик нахмурился. Его руки сжали медный бортик стойки бара. — Это означает, что она была из приличной семьи. Моя бабушка не приняла бы ее, будь это иначе. — Она была дочерью шотландского доктора, хотя имени ее я не помню. Она умела ухаживать за больными, а леди Грейстон нуждалась в этом. — Господи! — Потрясение Фредерика начало перерастать в яростный гнев. — Мой отец под своим кровом соблазнил девицу благородного происхождения? — Не соблазнил, — поспешил возразить Макай, и его смущенное с тяжелыми чертами лицо выразило беспокойство. Он предпочел бы утопиться в собственном эле, чем отозваться плохо о своем могущественном патроне. — Они полюбили друг друга. Фредерик издал возглас отвращения. — Влюбленный джентльмен не бросает женщину, забеременевшую от него. — Остерегитесь недостойных мыслей, Фредди, — предостерег Макай, и лицо его вспыхнуло. — Ваш отец не бросил ее. Хотя ваша бабушка была готова выкинуть бедняжку из дома без единого шиллинга, ваш отец сумел постоять за нее. Он сказал, что, если ее выгонят из дома, он тоже уйдет. И несколькими днями позже они оба уехали в Винчестер. Фредерику показалось, что ему нанесли удар в живот. Слова отца эхом отдавались у него в мозгу. По правде говоря, я испытал облегчение, когда меня вынудили покинуть дом... Боже милостивый! Значит, причиной того, что его отец покинул Оук-Мэнор, был не таинственный скандал, о котором Фредерик надеялся разузнать. Это произошло из-за него. Нет, все было гораздо хуже: он вынужден признать, что отец не был бесчувственным животным с холодным сердцем, каким он всегда его представлял. Лорд Грейстон не бросил его мать. Вместо этого он допустил, чтобы его самого выгнали из дома из-за нее. Черт побери... Усилием воли Фредерик заставил себя на время забыть о своих открытиях. Он обдумает все это позже. Когда сможет проанализировать все это с присущей ему рассудительностью и логикой. Опорожнив стакан с элем, Фредерик попытался мыслить ясно. По крайней мере настолько ясно, чтобы заметить воинственный блеск в глазах Макая. Он позволил отвлечь себя от цели разговорами о матери и достаточно ясно понял, что у Макая не было охоты открывать ему глаза на скандальное прошлое лорда Грейстона. — Благодарю за то, что рассказал мне правду, Макай, — сказал Фредерик, кладя монету на стойку и поднимаясь на ноги. — Ты первый это сделал. При этих добрых словах лицо старого трактирщика смягчилось: — Возможно, это не мое дело, но я не мог допустить, чтобы вы плохо думали о своем отце. Он хороший человек. Хороший человек? Ну, это вопрос спорный, мысленно возразил старику Фредерик. В конце концов, лорд Грейстон пристроил своего бастарда в приемную семью и за сохранность какой-то тайны готов был заплатить целое состояние. И все же оказалось, что он был не таким монстром, каким Фредерику рисовало его детское воображение. — Вне всякого сомнения, ты прав, старый друг. Уже собираясь выйти из паба, Фредерик остановился, внезапно пораженный новой мыслью. — О, я хотел тебя спросить, не слышал ли ты о джентльмене по имени Даннингтон. На лбу Макая обозначились морщины. — Даннингтон? — Думаю, он когда-то служил домашним учителем. Трактирщик пожал плечами: — По-моему, не слышал. Конечно, мне не приходилось общаться со многими домашними учителями. Фредерик усмехнулся: — Да, конечно, не приходилось. — А почему вас интересует этот Даннингтон? — В связи с делами. — А жаль. — Макай оперся локтями о стойку бара. — Вы уже достаточно взрослый, чтобы искать учителей для собственных сыновей. Фредерику следовало бы рассмеяться, услышав столь мягкий упрек. Макай, должно быть, полагал, что если джентльмен скопил достаточно денег, то пора разделить свое состояние с женой и целой ордой детишек. Забавно, что при этом намеке сердце Фредерика болезненно сжалось от внезапного томления. И перед глазами возник образ ангела с черными, как вороново крыло, волосами и фигурой, округлившейся, оттого что внутри у нее находился его младенец. На мгновение сердце перестало биться. Почему, черт возьми, такая мысль пришла в голову? Ведь никогда ничего подобного не случалось при виде другой женщины. Неужели Порция и была той самой? Женщиной, которую Фредерик ждал всю жизнь? Ответ, казалось, был очевиден и, дразня и искушая, таился где-то на краю сознания но, заметив, что Макай смотрит на него со странно-вопросительным выражением, Фредерик заставил себя непринужденно улыбнуться. — Возможно, ты и прав, Макай, — пробормотал он, направляясь к двери. — Это вопрос, который мне придется изучить, пока я здесь, поблизости.

Глава 9

Когда Порция встала с постели после беспокойно проведенной ночи, она пылко пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы избегать мистера Фредерика Смита. И это решение не было продиктовано гневом, бессилием или даже чувством вины. Нет, эти чувства были слишком хорошо ей знакомы, чтобы вызывать беспокойство. Она к ним привыкла с детства, как к хорошо выношенному платью. Сейчас Порция испытывала странное чувство предвкушения, струившееся по ее жилам, пока она одевалась, приглаживала волосы и собирала их на затылке в аккуратную косу. Кажется, впервые за много лет Порция была полна энергии и радостно встречала грядущий день. И это-то и пугало, потому что она не могла даже притвориться, что ее странное, почти головокружительное состояние не было напрямую связано с мистером Фредериком Смитом. Она оказалась в опасно близких отношениях с этим джентльменом, она становилась одержимой этим порочным падшим ангелом, и приходилось признать это. Порция знала, что ей следует принять решительные меры, чтобы не оказаться снова под действием его мощных чар. Не могло быть ни малейшего сомнения в том, Фредерик надеялся насладиться короткой интрижкой с ней, пока живет в гостинице. Или что он обладает такими качествами и сноровкой, чтобы сделать эту интрижку поистине восхитительным приключением. Даже более того, признавалась она себе, все еще трепеща при воспоминании о прошлой ночи. Он был первым мужчиной, разбудившим в ней чувственность, которая до сих пор дремала или о существовании которой она забыла. Чувственность, похороненная давным-давно. Но хоть это приключение и было волнующим, Порция была достаточно рассудительной, чтобы не броситься очертя голову в бездну желания. Легко было обещать Фредерику, что их небольшая интрижка не будет иметь последствий. Порция была далеко не убеждена, что такое возможно. Не так легко оправиться даже от короткого увлечения. И до тех пор, пока она не пришла к решению, намерена ли уступить обаянию Фредерика, было неразумно встречаться с ним. Он не был неопытным юношей, которого можно было подразнить и раззадорить жаркими поцелуями, а потом в ужасе оттолкнуть. Нет, он был джентльменом, не предлагавшим ей ничего, кроме уважения, и потому, в свою очередь, заслуживал такого же отношения от нее. Это было зрелое и разумное решение, к тому же легко выполнимое. По крайней мере, пока Фредерик оставался вдали от ее гостиницы. Но совсем иначе стало после его возвращения, когда он удалился с бутылкой бренди в сад. В течение почти двух часов Порция пыталась проявлять твердость и не обращать внимания на этого стройного малого, пребывавшего в гордом одиночестве. По- видимому, он был доволен тем, что никто не мешал ему поглощать напиток. Но по мере наступления подул легкий ветерок, стало прохладно, и Порция больше не могла не замечать охватившего ее беспокойства. По-видимому, случилось нечто такое, что огорчило его. И хотя логика Порции была безупречна, сердце ее не настолько очерствело, чтобы оставить Фредерика в саду одного, овеваемого холодным ветром. Испустив вздох по поводу собственной глупой слабости, она запахнула плащ, выскользнула из кухни и оказалась в небольшом садике. Пэк с радостным лаем бросился ей навстречу. Однако, как ни странно, Фредерик, сидевший на мраморной скамейке, не повернул и головы. Он продолжал оставаться в том же положении: сидел с небрежной грацией, вытянув ноги, а бутылку бренди держал в руке. Похлопав по голове выплясывавшего вокруг нее спаниеля, Порция отогнала его и приблизилась к скамье. — Фредерик! — тихонько окликнула она. Фредерик продолжал созерцать небо, и его изящный профиль освещался мягким светом из окон гостиницы. О Господи! Он необыкновенный! Изящные черты каким-то образом оставались мужественными. Такие черты могли изваять только самые искусные из ангелов. Сделав над собой отчаянное усилие, она сумела удержать непослушные пальцы в складках плаща и не позволила им погладить упавший на его лоб локон цвета меда. — Добрый вечер, Порция, — произнес он невнятно, потому что уже успел поглотить изрядную порцию бренди. — Обед подан в общей комнате. На его губах затеплилась слабая улыбка: — Значит, мне больше не ждать, что в мою комнату принесут еду на подносе? Сердце Порции совершило болезненный скачок, но она все-таки ухитрилась овладеть собой и небрежно пожала плечами: — Думаю, вы уже вполне здоровы, если в силах спуститься по лестнице. Он медленно повернул голову и посмотрел на нее своими сверхпроницательными серыми глазами. — Возможно, но мой обед не будет таким вкусным, если вы не принесете его своими нежными руками. Тон его был слегка поддразнивающим, но от Порции не ускользнуло мрачное выражение лица. — Что вас беспокоит? — Откуда вы знаете, что меня что-то беспокоит? — Такому удачливому дельцу, как вы, следовало бы научиться получше скрывать свои чувства, а у вас это не получается. — Она оглядела опустевший сад. — К тому же вы сидите здесь с бутылкой бренди и предаетесь невеселым думам уже больше двух часов. Он ответил мальчишеской улыбкой: — Значит, вы заметили. — Я ждала, пока вы уйдете отсюда, потому что мне надо покормить Пэка. С резким смехом он поднес бутылку к губам: — Конечно! — Фредерик, что-то случилось? — Это... личное дело. Ничего интересного. — Может быть, вы позволите мне судить, представляет это интерес или нет. Его улыбка потускнела, он смотрел ей прямо в глаза. — Какое вам дело, крошка? — Не все ли равно? — ответила она вопросом. Фредерик довольно долго молча смотрел на нее, и Порция уже готовилась сказать что-нибудь резкое, когда он испустил тяжелый вздох. — Сегодня у меня была интересная беседа со старым другом, — тихо ответил он. — И в этой беседе упоминалась моя мать. Прежде чем подумать, Порция положила руку на его оцепеневшее плечо, будто могла рассеять мрачность одним лишь прикосновением. — Вам тяжело говорить о ней? — Не столько тяжело, сколько удивительно, потому что мне до сих пор не приходилось о ней говорить. Я никогда ничего не знал о своей матери, кроме того, что она умерла родами, произведя меня на свет. — Ваш отец никогда ничего не говорил вам о ней? Он ответил презрительным смехом: — Мой отец вообще никогда ни о чем не говорил со мной. Разве что о погоде или о видах на урожай. И уж конечно, он не поощрял никаких личных излияний. Сердце Порции сжалось при мысли о юном ранимом Фредерике, лишенном самого слабого утешения после утраты матери. У нее самой, по крайней мере, остались вещи матери, дававшие представление о том, какой была женщина, подарившая ей жизнь. — И вы ничего о ней не знаете? — Ничего. Она бессознательно сжала его руку. — И что же вы узнали сегодня? Взгляд Фредерика опустился на пальцы Порции, все ещё сжимавшие его плечо. — Что она была настоящей леди. Она была дочерью доктора и приехала в Оук-Мэнор в качестве компаньонки моей бабушки. Порция почувствовала, какое смущение он испытал, сделав это открытие, и, более того, ощутила его боль. Боль, от которой она хотела бы его исцелить. — Наверное, вы на нее похожи, — мягко сказала она. Фредерик удивленно заморгал: — Почему вы так решили? — Вы намекнули на то, что ваш отец... замкнутый и холодный человек, а вы теплый и внимательный. Его рука сделала движение и прикрыла ее пальцы, все еще лежавшие на плече, а на губах появилась дразнящая лукавая улыбка. — Даже очень теплый, особенно когда вы рядом. Внезапно ночь показалась не такой уж холодной. Собственно говоря, все тело Порции охватил такой жар, что у нее захватило дух. — Вы узнали что-то еще? — спросила она, и голос ее задрожал. — Да. Фредерик встал со скамьи и направился к низкой кирпичной ограде: — Я узнал, что мой отец не бросил ее, как я считал. На самом деле он уехал из Оук-Мэнора и увез мою мать в Винчестер, когда бабушке стало известно о беременности. Даже в сгущающихся сумерках Порция могла различить каменную неподвижность его плеч и напряженность спины. Он допил остатки бренди и отшвырнул бутылку. Поднявшись со скамьи, она двинулась к нему, прежде чем здравый смысл удержал ее от попытки утешить его. — Значит, он любил ее, — тихо сказала она. — Выходит, что так. Порция нахмурилась, потому что его слова прозвучали с горечью. — Почему вас это огорчает? Наступило долгое молчание. Наконец он медленно покачал головой. — Я всегда полагал, что отец не любит меня, потому что его раздражает мысль о том, что моя мать забеременела и наградила его незаконнорожденным отпрыском А теперь... теперь выходит, что он по крайней мере питал какие-то чувства к моей матери. В таком случае почему он не питал никаких чувств ко мне? Боль пронзила сердце Порции, и она с полной уверенностью решила, что, если лорд Грейстон когда-нибудь переступит порог ее гостиницы, она угостит его хорошим ударом кнута. И пусть от этого пострадает его жалкая и никчемная шкура! С усилием Порция погасила отчаянное желание наказать ничтожного родителя Фредерика и переключила внимание на человека, оцепенело стоявшего рядом с ней. — Вы сказали, ваша мать умерла во время родов? — Да. — Может быть, вы были слишком тягостным напоминанием о том, что он потерял, — предположила Порция. — В конце концов, он отвернулся от семьи, чтобы быть с любимой женщиной, а в результате потерял ее столь трагическим образом. Вполне естественно, что ваше присутствие вызывало воспоминания о том, что он предпочел бы забыть. Фредерик повернул голову и теперь смотрел на нее странным неуверенным взглядом. — Ясно, что вы никогда не встречали лорда Грейстона. — Возможно, что и встречала. Его губы дернулись. — Ну, вам виднее, если вы так говорите. Снова у Порции возникло желание положить руку ему на плечо. — Какова бы ни была причина того, что он держал вас на расстоянии, открытие, что ваш отец просто не любил вас, ничуть не лучше, чем точное знание, что он не любил вас, потому что вы оказались не того пола, какой он бы предпочел. Как Порция и рассчитывала, Фредерик тотчас же откликнулся на ее слова и его напряжение слегка ослабло. Она поняла это, когда он повернулся и внимательно посмотрел на нее. — Ваш отец хотел иметь сына? — Конечно. Впервые воспоминание о безвольном отце не вызвало в ней знакомого гнева. Вместо этого она чувствовала только близость поджарого тела Фредерика и его теплый мужской запах. — Дочь не могла быть его спутницей на охоте, за игорным столом или в борделе. И более того, она смела читать ему нотации по поводу того, что он разбазаривает состояние. Фредерик потянулся к ней и охватил ладонью ее щеку. — Он был слабым и трусливым идиотом. — Да, он был именно таким, — тотчас же согласилась она. — Мы с вами два сапога — пара. Верно, малышка? — вздохнул Фредерик. Она пожала плечами: — Мне кажется, что мы отлично живем и без наших родных. По правде говоря, я сказала бы, что нам скорее повезло, что пришлось самим пробиваться в жизни. Скольких богатых дворян, которые стали всего лишь бесполезными ничтожествами, вы знаете. Изящная бровь вопросительно поднялась. — Значит, вы полагаете, мне стоит благодарить судьбу за то, что отец меня бросил? — Думаю, вам стоит благодарить судьбу за то, что вы родились достаточно сильным, чтобы забыть о прошлом, и достаточно умным, чтобы создать собственное дело, обеспечивающее и вас самого, и ваших служащих. А могли бы жить в канаве, выпрашивая милостыню. — Конечно, вы правы. Серебристые глаза потемнели, их будто заволокло туманной дымкой, когда взгляд обратился к ее губам. Сердце Порции затрепетало, но она не попыталась отстраниться, когда его руки обвились вокруг ее талии. — По правде говоря, сейчас мне не хочется думать о прошлом. Я предпочел бы жить настоящим. Порция ощутила первые признаки паники. И не от того что он прикоснулся к ней. От того что внизу живота она почувствовала странное томление. Ей хотелось прижаться к этому жесткому поджарому телу, хотелось запустить пальцы в шелковистые волосы цвета меда, потянуть их вниз, так, чтобы губы слились в глубоком и жадном поцелуе. — Ваш обед... — выдохнула она. — Порция, позвольте мне еще мгновение подержать вас в объятиях, — попросил он, опуская голову и касаясь губами нежной кожи у нее на виске. — Мне просто необходимо почувствовать вас в своих объятиях. — Кто-нибудь может нас увидеть. — Я не собираюсь совращать вас прямо здесь, в саду. — Его пальцы скользили по ее спине. — Хоть я и был бы не против, но все-таки не совсем потерял рассудок. — Он вдохнул аромат ее локонов. — Господи! А как это хорошо — обнимать вас! И ей казалось, что это хорошо. И правильно! Порция позволила себе закрыть глаза, впитывая это сладостное ощущение, обволакивавшее ее. Как хорошо было находиться в объятиях Фредерика. О, пощады! Желание оказалось более мучительным, чем она ожидала. Стоя в холодном вечернем саду, она чувствовала себя в его объятиях согретой, защищенной... и лелеемой. Она никогда не предполагала, что сможет почувствовать нечто подобное хоть с одним мужчиной. И эти чувства казались ей гораздо более опасными, чем собственное желание. С бездумной легкостью она позволила себе окунуться в его жар, изгибаясь под его прикосновениями, когда Фредерик властным движением прикрыл ладонью ее затылок. Даже когда он осыпал нежными поцелуями ее щеку, она не сделала попытки отстраниться. — Порция, — пробормотал он, прежде чем его губы пленили ее рот, и она ощутила пугающе отчаянный и яростный напор. В горле Порции зародился слабый звук. В его поцелуе чувствовался вкус бренди, но еще больше — вкус мужского желания, а искусные ласки вызвали возбуждение во всем ее теле. Пальцы Порции вцепились в отвороты сюртука, рука Фредерика обхватила и прижала ее к себе так крепко, что Порция ощутила силу его желания и напряжение мускулов. Бормоча невнятные слова, Фредерик заставил ее губы разомкнуться, и его язык вторгся в ее рот с жадностью, изучая и дразня ее чувства. Порция была застигнута врасплох. Сегодня вечером Фредерик не был нежным и внимательным любовником, как вчера. Он был требовательным и настойчивым, будто утратил власть над собой. Порция должна была бы испугаться столь бесстыдно выраженного желания. Ведь она так старалась выглядеть достойной и уважаемой леди, несгибаемой деловой женщиной, способной успешно заниматься делом, не теряя присутствия духа и не испытывая смущения перед самыми строгими блюстителями морали. Но вместо испуга и смущения она испытывала трепет восторга под порывом его страсти и такую слабость, что ноги перестали ее держать, и она чуть не опустилась на колени. Это было похоже на то, о чем пишут поэты, на то, что может заставить разумную женщину отбросить все, чем до сих пор она дорожила. Его губы осыпали ее шею жаркими влажными поцелуями, спускаясь все ниже и ниже. И Порция с готовностью запрокидывала голову, сердце билось бурно, а дыхание стало неровным. Из груди вырвался стон, ставший знаком капитуляции. Порции хотелось оказаться подальше от этого сада, подальше от гостиницы и испытующих глаз слуг и постояльцев. Оказаться где-нибудь далеко отсюда, наедине с этим прекрасным мужчиной. Шум экипажа, въезжающего в двор гостиницы, пробудил Фредерика и заставил его обратить внимание на то, что они стоят на виду. С тихим стоном он неохотно поднял голову и ошеломленно посмотрел на Порцию. — Черт возьми! — выдохнул он наконец, и голос его прозвучал неуверенно. Он опустил руки и сделал шаг назад. — Я не собирался этого говорить, но боюсь, что сегодняшней ночью вам не стоит оставаться со мной наедине. Сегодня я ненадежен. Все еще охваченная страстью, Порция качнулась к нему. — Фредерик.... — Нет, крошка. — Он обхватил себя руками, будто старался победить в войне с самим собой: — Бренди отнял у меня разум. Я не думаю, что обладаю силой сдержаться и не взять больше того, чем вы мне позволите. Вам надо вернуться в гостиницу. Порция подавила желание возразить. Она бы отдалась ему, но это должно случиться не тогда, когда он все еще переживал боль и горечь, испытанные в юности, и когда эти переживания приправлены хорошей порцией спиртного. Фредерик проснулся бы утром и предположил, что всего лишь сочувствие привело ее к капитуляции, а допустить это Порция не могла. Отступив, Порция плотнее запахнула плащ вокруг своего трепещущего тела. — С вами ничего не случится? — спросила она, потому что ей была неприятна мысль о том, что она оставляет Фредерика одного с преследующими его кошмарами. Будто не в силах сдержать себя, он потянулся к ней и легонько прикоснулся к ее волосам, в сумерках невозможно было разглядеть выражения его лица. — Не сердитесь, крошка, но я всего лишь собираюсь погрузиться на некоторое время в жалость, — язвительно ответил он. — А утром я вновь стану самим собой, въедливым, надменным и раздражающим. На губах Порции затрепетала улыбка. — И почувствуете, что голова у вас тяжелая и раскалывается от боли. — Вне всякого сомнения. С очевидной нежностью Фредерик наклонился и коснулся губами ее лба. — Бегите, крошка, пока мои добрые намерения не испарились окончательно. Порции пришлось приложить отчаянные усилия, чтобы повернуться и пройти по темному саду. Ей очень хотелось остаться и дать Фредерику утешение, в котором он так нуждался. К счастью, у нее было достаточно мозгов, чтобы понять, что если она еще задержится, то ему потребуется не только утешение. Войдя в кипящую жизнью кухню, Порция постаралась не обращать внимания на недоумевающие взгляды и едва заметные усмешки слуг. Она сознавала, что выглядит раскрасневшейся и растрепанной и что каждый догадался, что ее только что целовали и что она получала от этого удовольствие. Передернув плечами, Порция сняла плащ и направилась к парадному входу в гостиницу. Несмотря на то, что она несколько отвлеклась от дел, беседуя с мистером Фредериком Смитом, гости прибывали. Дело есть дело, сурово напомнила она себе. Предсказание Порции оправдалось, потому что на следующее утро Фредерик проснулся с тяжелой головой. Кляня себя за глупость, Фредерик воспротивился желанию понежиться в постели и направился в общую комнату выпить утреннюю чашку чаю. Черт бы его побрал! Никогда прежде он не пил так много. По крайней мере, со времен юности, когда Йен и Рауль, случалось, заманивали его на чердак Даннингтона распить бутылочку синей отравы, то есть джина. Конечно, вчерашний день мог бы любого джентльмена заставить напиться, кисло убеждал он себя. Возможно, он нуждался в нескольких часах, чтобы привыкнуть к откровениям Макая. Единственное, о чем он сожалел, что держал в объятиях теплую и покорную Порцию и был вынужден выпустить ее. Фредерик со вздохом пошарил в кармане сюртука и извлек свою записную книжку. Он понапрасну потратил еще один день и ничуть не приблизился к решению своей задачи в Уэссексе. Фредерик решил, что сегодня чего-нибудь добьется, а возможно, и всего. Вопрос заключался в том, с чего начать. Возможно, по соседству можно было найти нескольких человек, знавших о прошлом его отца. Но пожелает ли кто-нибудь из них открыть его грязные тайны? И, что было еще важнее, Фредерик не был уверен, что отец совершил свой грех именно в бытность в этих местах. В конце концов, Даннингтон умудрился раскрыть правду. А ведь не было никаких свидетельств о том, что учитель когда-либо жил поблизости от Оук-Мэнора. Если бы он жил поблизости, то уже Макай отлично знал бы об этом. Болтовня и сплетни в общей комнате гостиницы струились с легкостью эля; даже самого нелюдимого постояльца местные обсуждали с головы до ног. Возможно, пора обратить внимание на Винчестер, говорил себе Фредерик, делая заметки в записной книжке. Возможно, ему не удастся получить богатую информацию там, где жил его отец, но Фредерик достаточно хорошо знал Даннингтона, чтобы понимать, с чего следует начать. Если у его возлюбленного опекуна была слабость, то этой слабостью были книги. Даннингтон не мог не посещать книжного магазина и действующей в этом месте библиотеки. Довольный наконец тем, что понял, как и откуда продолжать поиски, Фредерик вдруг замер и почувствовал, как приятное тепло разливается по коже. Была только одна причина, точнее, только одно лицо, способное вызвать дрожь в его теле всего лишь одним своим появлением в комнате. Подняв голову, он увидел Порцию, направляющуюся к нему со стаканом какого-то загадочного снадобья в руке. Он скрыл улыбку, заметив, что ее стройное тело скрывает мешковатое бежевое платье. И решил, что только доброе сердце могло доверить шитье своих туалетов слепой портнихе. Намеренно невозможно было создать подобное уродство. Конечно, чудовищное платье не могло испортить ее сияющей красоты, особенно заметной в утреннем свете. Сердце Фредерика бешено забилось, а мир вокруг растаял и исчез при виде изящного бледного лица и синих, как кобальт, глаз. Он еще не был полностью уверен, что именно она — женщина его мечты, но не мог и отрицать, что никогда прежде ни одна женщина не пленяла его до такой степени. Поднявшись на ноги, Фредерик отвесил поклон, когда она остановилась возле его столика. — Доброе утро, Порция, — пробормотал он очень тихо, чтобы его голос не донесся до горсточки постояльцев, рассыпавшихся по комнате и сидевших за столиками. — Доброе утро. Ее лицо сохраняло спокойствие, она тщательно следила за собой, чтобы любопытствующие ничего не заметили, но в ее взгляде сквозила теплота, и это умерило его опасения в том, что его вчерашнее поведение в саду, его страсть и нетерпение могли ее оттолкнуть. — Я удивлена, что вижу вас в столь ранний час на ногах. Фредерик скривился, сознавая, что головная боль оставила следы на его бледном лице. — Я питал надежду, что врачевание головной боли в числе ваших умений и что вы сжалитесь надо мной и принесете еду в комнату. — Я и в самом деле решила сжалиться над вами. — Ах!.. — Он позволил своему взгляду скользнуть по ее нежным губам. — Мне следует вернуться в комнату? На ее щеках появился слабый румянец, скорее, намек на него, она вручила Фредерику стакан, который держала в руке. — Только если вы желаете насладиться лекарством миссис Корнелл в уединении. — Лекарством? — Фредерик с опаской понюхал странный коричневый настой. — Воля Господня! Да это пахнет омерзительно. — Не важно, как это пахнет, уверяю, оно поможет от головной боли, — возразила Порция. — Если уж мне суждено выпить это пойло, то наименьшее, что вы можете для меня сделать, это составить мне компанию, — принялся он хитроумно торговаться. Он бы принял хорошую дозу мышьяка, только чтобы побыть несколько минут с Порцией. — Нужно, чтобы кто-нибудь предал земле мои останки. Она только фыркнула, оценив его поддразнивание, но все же торопливо села напротив него. — Довожу до вашего сведения, что настойки и мази миссис Корнелл славятся на всю страну. Все еще разглядывая отвратительную бурду, Фредерик опустился на стул. — Неужели? Пожалуй, мне стоит поговорить с ней о том, чтобы разлить ее зелье по бутылкам и пустить на поток, — пробормотал он, прежде чем заставил себя сделать глоток этой жидкости. Желудок взбунтовался против адского варева. Господи! Это хуже, чем пить ил. — Может, все-таки не стоит это пить? — простонал он. — Не важно, насколько это действенно. Не верю, чтобы кто-нибудь выложил монету за напиток, имеющий такой вкус, будто его зачерпнули из канавы. — Я подожду вашего извинения, когда вы почувствуете себя лучше, — заметила Порция, равнодушно взирая, как он борется с приступом тошноты. Черствая девчонка! Хорошо же! Пожалуй, он заслужил это за свое поведение в саду. — Вообще-то мне стоит попросить извинения еще до того, как я почувствую себя лучше, — тихо произнес он. Ее брови взметнулись — она была смущена. — Почему это? — Прошлым вечером я вел себя не самым лучшим образом. — Нет, Фредерик, не извиняйтесь, — властно перебила она. — В этом нет нужды. Фредерик с трудом удержался, чтобы не захлопать в ладоши. — По крайней мере, позвольте мне уверить вас, что я не из тех джентльменов, кто постоянно глядит в рюмку. — Я и не считаю вас таким. С явным намерением поскорее сменить тему Порция указала пальцем на записную книжку, которую он все еще держал в руке. — Над чем вы работаете? С привычной легкостью Фредерик принялся листать страницы и остановился на той, что была испещрена многочисленными набросками. Положив вырванный листок бумаги на стол, он незаметно сунул записную книжку в карман, вшитый в подкладку сюртука. Фредерик еще не был готов рассказать, почему приехал в Уэссекс. Во всяком случае, до тех пор, пока не узнает о тайных грехах своего отца. — Откровенно говоря, у меня есть нечто такое, что могло бы вас заинтересовать, — сказал он. Оглядев наброски, Порция недоверчиво прищурилась: — Что это такое, ради всего святого? — Это ряд блоков и шкивов. — На губах Фредерика появилась улыбка. — И они могли бы стать новшеством в вашей гостинице. Она широко распахнула прекрасные глаза, и против воли из ее уст вырвался смех. — Право же, вы невозможны! Фредерик пожал плечами: — Стараюсь. Воцарилось молчание: Порция внимательно изучала его лицо. — Зачем вы здесь, Фредерик? Застигнутый врасплох этим неожиданным вопросом, Фредерик медленно опустил глаза на вытертое дерево стола. Ему не хотелось лгать Порции. Ведь он чувствовал, что Порцию всю жизнь обманывали мужчины. — У меня здесь есть кое-какие дела, — уклончиво пробормотал он. — Какого рода? — Я... — Он медленно опустил глаза и заметил, что она хмурится. — Я собираю кое-какую информацию. — Вы на удивление таинственны. — Мои дела требуют таинственности. По крайней мере, это было полной и абсолютной правдой. Он довольно рано, еще на заре своей карьеры, узнал, что среди изобретателей и тех, кто вкладывает деньги в изобретения, немало беспринципных негодяев. — Вы были бы потрясены, узнай, что найдется немало людей, готовых заплатить целое состояние, чтобы выяснить, чем я сейчас занимаюсь. Она издала удивленный придушенный звук, будто пыталась подавить невольный смех. — Вы полагаете, что за вами кто-то шпионит? — Не смейтесь. Это не так уж необычно. — Он откинулся на спинку стула и сложил руки натруди. — Последний месяц я посвятил тому, что пытался выяснить, кто из моих сотрудников получил взятки и собирался выкрасть сведения о чертежах машины для изготовления гвоздей. Ее улыбка померкла, будто она почувствовала смущение от того, что человек, которому Фредерик доверял в течение трех лет, оказался предателем. — Как ужасно! Фредерик пожал плечами. Он уже примирился с предательством Ричардсона. Ричардсон был не первым, кто согласился продать душу за несколько фунтов, да и не последним. — Полагаю, это цена воплощения мечты, — сухо заметил он. — Мечты? — пробормотала Порция. — Вы так относитесь к своему делу? — Мой отец назвал это так, но, похоже, это точное определение моей карьеры, — признал он. Поднявшись на ноги, Порция смотрела на него с загадочной улыбкой. — Думаю, это точное описание вашей натуры, Фредерик. Прежде чем он успел попросить у нее объяснений, Порция повернулась и последовала к двери, лавируя между столиками. Фредерик откинулся на спинку стула, глядя ей вслед. Что таилось в этой улыбке мадонны? Фредерик поднялся на ноги, внезапно осознав, что боль и гудение в голове прошли. Конечно, это могло объясняться действием ужасного отвара миссис Корнелл, возможно, он и в самом деле обладал волшебными свойствами, способными исцелять. Многие верили, что чем отвратительнее вкус у снадобья, тем лучшее действие оно оказывает. А Фредерик не мог припомнить ничего хуже на вкус, чем эта коричневая жижа. Но в глубине души он верил, что его болезнь исцелило не это зелье, а улыбка сирены.

Глава 10

Винчестер представлял собой хорошенький городок, главной достопримечательностью которого был нормандский собор с длинным готическим нефом. И, как ни удивительно, все здание покоилось на плотах, плававших в торфяном болоте. Даннингтон говорил Фредерику, что город начинал свою жизнь в качестве кельтского форта и в правление короля Альфреда Великого был столицей Уэссекса. Город этот был славен своей историей и традициями, но Фредерик, проезжавший по узким улочкам, не мог не вспоминать злополучные годы, проведенные здесь под кровом миссис Гриффин, набожной женщины, твердо верившей, что сыну надлежит страдать за грехи отца. Проезжая Королевские ворота, Фредерик попытался избавиться от мрачных воспоминаний. Было уже далеко за полдень, и он не мог расточать свое время на прошлое, не заслуживавшее того, чтобы его помнили. Оставив свою лошадь в местных конюшнях на попечение грумов, Фредерик направился к центру города, к средневековым лавкам, кровли которых нависали над узкой улицей. Он решил начать розыски от центра города и двигаться к его окраинам. Это прекрасное и практичное решение, однако, отняло гораздо больше времени, чем он поначалу рассчитывал. Вне всякого сомнения, потому что его отвлекла от дела покупка новых блоков и шкивов для гостиницы Герб королевы. Уже смеркалось, когда Фредерик вошел в тесный книжный магазин недалеко от Винчестер-Колледжа. Толкнув тяжелую дверь, он вздрогнул от скрежещущего звука дверного колокольчика, отдавшегося эхом в тишине затхлого помещения. Глаза широко распахнулись при виде беспорядочного нагромождения потрепанных книг в кожаных переплетах, буквально поглощавших своей массой книжные полки, грозящие обрушиться, маленькие столики и даже покоробившийся от времени пол. В комнате едва оставалось место для того, чтобы протиснуться в дверь и проделать путь до небольшого прилавка. При его приближении от книг, рассыпанных на прилавке, поднял голову маленький седовласый человечек в очках с толстыми линзами. Он посмотрел на посетителя с некоторым неудовольствием. — Да, чего желаете? — Я хотел бы задать несколько вопросов. — Каких вопросов? Фредерик ответил одной из самых любезных улыбок из своего арсенала. — Ну, для начала я хотел бы узнать, как долго вы владеете этим магазином. — Около тридцати лет. И что, черт возьми, вы хотите от меня? Фредерик скрыл улыбку, заметив неприветливость и подозрительность хозяина. Не было ничего удивительного в том, что это строение выглядело так, будто в любую минуту могло обрушиться, оставив после себя груду хлама. Возможно, владелец книжной лавки был гением, когда речь шла о книгах, но он обладал обаянием ежа. — Я ищу джентльмена, который, как полагаю, был завсегдатаем вашей лавки много лет назад. Косматые брови сдвинулись самым угрожающим образом. — Какого джентльмена? — Его имя Даннингтон. Мистер Хоумер Даннингтон. — Даннингтон? — Стройный джентльмен с темными волосами и карими глазами, — добавил Фредерик. — Он зарабатывал себе на жизнь в качестве домашнего учителя. — Ба! Да я знавал сотни учителей. Не могу я помнить их всех. — Кроме любви к истории, Даннингтон еще питал слабость к мрачным готическим романам. Думаю, он жил по соседству эдак лет двадцать пять — тридцать назад. — К готическим романам, говорите? Фредерик надеялся, что тайное пристрастие Даннингтона к мелодраматическим романам освежит память владельца лавки. Хозяин снял очки и с отсутствующим видом принялся полировать их заскорузлым платком. — Кажется, я когда-то знал этого человека. Чувствительный малый, хотя и твердолобый, когда речь заходила о превосходстве англичан. — Хозяин лавки неодобрительно покачал головой. — Можете поверить, он всерьез утверждал, что китайское общество ничуть не хуже нашего. Будто эти язычники могли делать что-нибудь более полезное, чем вазы и лаковые шкатулки. Удивительный тип! Фредерик не смог подавить смеха. Даннингтон многих удивлял своими утверждениями, что языческие общества обладали утонченной и в высшей степени интеллектуальной культурой. — Да, это скорее всего и был Даннингтон. Фредерик с трудом подавил приступ неуместного веселья. Похоже, наконец-то ему удалось связать Даннингтона с Винчестером, но пока это была не более чем теория, касавшаяся возможной встречи Даннингтона и лорда Грейстона. — Случайно не припомните, он жил где-то поблизости? Густые брови удивленно сдвинулись, а щетинистые волосы почти закрыли бледные глаза. — Почему вас это интересует? К счастью, Фредерик уже отрепетировал объяснение, пока ехал в Винчестер. С обворожительной улыбкой он подошел к ближайшей стопке книг и с отсутствующим видом принялся их рассматривать. — Недавно он скончался и оставил небольшое наследство своему ближайшему родственнику. — Наследство? Вот как? — Да. Но к сожалению, не оставил никаких сведений о местонахождении родственников. — Видите ли, он был упрямым и постоянно вступал в пререкания, — ответил хозяин книжной лавки с таким видом, будто ему было приятно сознавать, что его мнение о Даннингтоне как об упрямце и нелюдимом человеке подтвердилось. Фредерик едва заметно покачал головой. Его постоянно удивляли ревность и зависть, царившие в отношениях между учеными. Те, кто привык считать интеллектуалов робкими и мягкими людьми, никогда не встречали этих соперников от науки в состоянии настоящей войны. А это было пострашнее любой дуэли. — Так он жил поблизости? — спросил Фредерик, Собеседник прищелкнул языком: — Молодой человек, это было три десятилетия назад или даже больше. Не помню. Фредерик целеустремленно созерцал большую тетрадь в кожаной обложке, которую заметил на краю прилавка. — Вы записываете имена своих клиентов? — Только тех, кто пользуется кредитом. — Сохранились у вас записи, относящиеся ко времени Даннингтона? Хозяин лавки водрузил очки на нос, прежде чем с отсутствующим видом оглядеть захламленную комнату. — Думаю, они могут храниться на чердаке. Фредерик ни минуты не сомневался, что они или на чердаке, или затерялись где- то между книг. Похоже, за последние тридцать, лет этот старик ничего не выбрасывал, даже хлам. — Можно ли мне увидеть их? Хозяин лавки уже открыл было рот, чтобы ответить отказом, но рука Фредерика скользнула под сюртук и оттуда показался кожаный кошелек. — Конечно, я не мог бы обратиться с подобной просьбой, не назначив компенсации за доставленное неудобство. Владелец книжного магазина бросил взгляд на пыльные окна, сквозь которые едва можно было различить сгущающиеся сумерки. — Поздно. Моя экономка будет ждать меня с обедом. Вытянув из кошелька стопку фунтовых банкнот, Фредерик бросил их на прилавок. — Почему бы вам не насладиться своим обедом, пока я попытаюсь разыскать записи? У меня это отнимет всего несколько часов, а вы потом сможете вернуться и запереть ваш магазин. — Ну, я... Торговец колебался, разрываемый подозрениями и нечаянной радостью в виде банкнот, разбросанных по прилавку. Наконец алчность возобладала над здравым смыслом, он схватил деньги с прилавка и запихнул в карман. И тут же поспешно обогнул прилавок и направился к двери, вне всякого сомнения, беспокоясь, что Фредерик может передумать. — Полагаю, беды от этого не будет. Приставная лестница для того, чтобы попасть на чердак, в задней части лавки. Я вернусь через два часа. Фредерик скорчил гримасу, когда за книготорговцем закрылась дверь, а в воздух взмыло облако пыли. Черт возьми! Он и представить не мог, сколько грязи придется разгрести на чердаке. И все-таки была слабая надежда на то, что он сможет найти какие-нибудь сведения о Даннингтоне. Почему бы не подышать немного пылью? Впрочем, скорее на него обрушится целый пылевой ливень. Вытащив носовой платок, Фредерик поднес его ко рту и направился в заднюю часть лавки. Искать правду оказалось хлопотным и грязным делом. К половине одиннадцатого вечера Порция закончила свои обязательные дела, способные удержать ее от того, чтобы подняться наверх, в свои комнаты. Гости были размещены на ночлег, общие комнаты опустели, и Молли находилась на посту на случай, если появится еще какой-нибудь постоялец. Не было никакой причины оставаться в гостиной. Так почему Порция медлила, выглядывала из окна и расхаживала по комнате, будто ожидала какого-то нового и важного явления? Потому что ждала джентльмена с волосами цвета меда и лицом ангела, который должен был вернуться в гостиницу, шептал сердитый голосок, поселившийся у нее в голове. И не было никакой надежды на то, что она сможет лечь в постель до того, как увидит его. Боже милостивый! Порция была в смятении. Покачав головой, она отошла от окна, потому что услышала приближающийся стук копыт. Последнее, чего она желала, чтобы ее поймали за этим бдением, слоняющуюся, как потерянная душа. Она принялась энергично поправлять сухие цветы в вазе, в комнату вошел Куин и оглядел ее со слабой улыбкой. — Добрый вечер, Порция. Порция смотрела на своего грума, слегка подняв брови. Как правило, старик предпочитал после обеда находиться в одиночестве в своих комнатах при конюшне. Это место было единственным, где он мог выкурить трубку без нотаций миссис Корнелл по поводу отвратительного запаха табака. — В чем дело, Куин? Что-то случилось? Его улыбка стала шире, он сложил руки на груди. — Мне показалось, я узнал этот хорошенький маленький носик. Порция изумилась: — Прошу прощения? — Я шёл через двор и заметил чей-то носик, прижатый к стеклу. Порция опустила голову, делая вид, что ее интересуют сухие цветы, но щеки ее вспыхнули. — Возможно, я и смотрела в окно, — пробормотала она. — Смотрела? — Куин издал тихое хмыканье. — Скорее, вы походили на гончую, заметившую лисицу. — Тебе что-нибудь нужно, Куин? — Я как раз хотел задать вам этот же вопрос? — пройдя по пестрому ковру, Куин остановился возле Порции. — Вы тут ходили из угла в угол, как Толли в ожидании завтрашнего карнавала. — Это просто смешно. Подняв голову, Порция собиралась испепелить собеседника взглядом, но только испустила вздох при виде понимающего выражения его лица. — О Боже! Не знаю, что это со мной, — признала она, обхватывая себя руками. — У меня такое ощущение, будто я волчок, который закрутили слишком туго. — Мне такие ощущения припоминаются смутно, — задумчиво улыбаясь, ответил Куин. — Ах, как я тоскую по этим дням. — Не могу представить почему, — проворчала Порция. — Я всего лишь хочу покоя. Куин прищелкнул языком: — Думаю, покой не делает человека счастливым. — Конечно, делает. — Нет, детка. — Куин протянул узловатую руку и нежно похлопал ее по плечу. — Покой только дает возможность скрыться от мира. Счастье означает переход вброд через путаницу и неразбериху жизни. Порция содрогнулась. Господи! Большую часть жизни она провела в борьбе с грязью, которую ей предлагала жизнь. — Я испытала эту путаницу и неопределенность, — сказала она. — Благодарю, Куин. — Возможно. — Отступив назад, Куин довольно долго смотрел на нее. — А знаете, что больше всего мне нравится в этой гостинице? — вдруг спросил он. — Что? — Мне нравится утром стоять на лестнице, когда вниз по ступенькам бегут дети, жаждущие узнать, какие приключения готовит для них день. — Его губы тронула улыбка. — Мы все должны найти в нашей жизни что-то, что заставит нас утром нестись опрометью вниз по лестнице. Дыхание Порции прервалось. Господи! Именно это она чувствовала в последние несколько дней по утрам. Это восхитительное ощущение, этот трепет возбуждения, которого она не испытывала с самого раннего детства. Она, подозрительно хмурясь, посмотрела на старого друга. — Ты что, умеешь читать мысли, Куин? Улыбка Куина стала шире при звуке открывающейся парадной двери и последовавших за этим торопливых шагов, отдававшихся эхом в почти безмолвной гостинице. — Умею достаточно, чтобы понять, что мое присутствие больше нежелательно. — И, лукаво подмигнув Порции, старик направился к двери. — Сладких снов, любовь моя. Порция нетерпеливо рванулась вперед, хотя благоразумие подсказывало, что нужно последовать за Куином и удалиться в свои комнаты. Конечно, плохо, что старый друг поймал ее, когда она ждала возвращения Фредерика, как... Как он это сказал?.. Как гончая, преследующая лису?.. Порция не желала, чтобы ее увидел здесь кто-нибудь еще, чтобы пошли разговоры. Однако краткий приступ благоразумия был быстро побежден потребностью еще раз убедиться в том, что Фредерик снова под ее кровом и что с ним все в порядке. Она стояла в центре гостиной, когда шаги замедлились и Фредерик остановился в дверном проеме, на губах его появилась улыбка, от которой ее сердце начало таять. — Добрый вечер, крошка. Во рту у Порции пересохло, когда в слабом свете свечей перед ней предстали изящные черты, при виде которых у нее всякий раз перехватывало дыхание. А его глаза... они сверкали, как расплавленное серебро. Напомнив своему сердцу, что ему надлежит биться, Порция позволила взгляду опуститься на темный сюртук и бриджи, туго облегавшие стройное поджарое тело. Сюртук и бриджи были прекрасно сшиты на заказ, как и вся его одежда, но сегодня все это было покрыто толстым слоем серой пыли. — Боже! Неужели вы снова упали с лошади? Фредерик скорчил печальную мину и провел рукой по спутанным волосам цвета меда. — Иногда, детка, мне удается усидеть в седле. Я ведь не совсем зеленый юнец. — Я и не считала вас неопытным, — пробормотала она, стараясь скрыть веселье, вызванное тем, что ей удалось затронуть его гордость. — Я сказала это только потому, что вы весь в пыли. — Ах это! Он небрежно пожал плечами, осторожно продвигаясь вперед. — Большая часть пыли осела на мне, когда я производил кое-какие розыски на чердаке: Порция пыталась сосредоточиться на его словах, ее тело трепетало от его близости. — Зачем вы занимались этими розысками на чердаке? — По правде говоря, среди мусора можно найти весьма волнующие и привлекательные вещи. Но для нее сейчас самым волнующим и привлекательным был его твердо очерченный рот, вид которого ее гипнотизировал. О, волшебство этих губ! По коже распространился жар. — Полагаю, ваши дела идут хорошо? — удалось ей вымолвить. — Я еще не уверен, — пробормотал он рассеянно, потому что все его внимание теперь было сосредоточено на пальцах, которыми он проводил по ее щеке. Сердце Порции застряло у нее в горле. Он собирался поцеловать ее. Слава Богу! Она качнулась вперед, как только он медленно начал опускать голову, но мгновенно замерла, когда Молли прошмыгнула мимо двери, украдкой бросив быстрый взгляд в комнату. С натянутой улыбкой, отражавшей здоровую дозу разочарования, Фредерик отступил. — Полагаю, мне пора отправляться в свои комнаты и прибрать там, пока моя строгая хозяйка гостиницы не отчитает меня за то, что я распространяю грязь по всему ее заведению. Порция провела трясущимися руками по юбке, расправляя ее. Проклятие! Какого черта Молли бродит по гостинице в это время? Она должна ожидать возможного прибытия гостей у парадной двери. — Вы... — забормотала Порция, но была вынуждена замолчать и откашляться. — Вы обедали? — Я купил нечто, что мне отрекомендовали в качестве мясного пирога, но проявил достаточную мудрость, чтобы бросить его собакам, откусив всего один кусок. — Может быть, миссис Корнелл... — Благодарю, крошка, но не стоит беспокоить кухарку в этот час, — твердо возразил он. Донесся новый звук шагов, это мимо протопали Толли и Спенсер. Оба неодобрительно покосились на Фредерика, который поднял руки в покаянном жесте, будто сообщая о капитуляций. — Похоже, мое позднее возвращение и так наделало хлопот. Отправлюсь-ка спать, пока весь штат ваших слуг не поднялся на ноги. — Он отвесил ей слабый поклон перед тем, как направиться к двери: — Доброй ночи, Порция. Порция сжала руки, когда Фредерик скрылся в коридоре. Она сурово напомнила себе, что ей следует радоваться. Ей удалось поговорить с Фредериком, она уверилась, что он здоров и невредим. Оставалось вернуться в свою комнату и лечь в постель. Однако, оставшись в гостиной одна, Порция поняла, что ничуть не довольна. Она ничуть не была довольна. Так что же делать теперь?

Глава 11

Фредерику удалось смыть большую часть пыли, осевшей на его одежде во время розысков на чердаке книжной лавки. К несчастью, холодная вода не смогла исцелить от боли и ощущения бессилия, снедавших тело. Натянув халат и проведя гребнем по влажным локонам, Фредерик попытался сосредоточиться на своем на удивление удачном вечере. Он потратил почти три часа, изучил бесчисленные регистрационные книги и все же в конце концов наткнулся на имя Даннингтона. Теперь у него был адрес дома, в котором Даннингтон жил во время своего пребывания в Винчестере. Завтра Фредерик надеялся вернуться туда, найти кого- нибудь из тогдашних соседей учителя, если они еще жили там, и проверить, помнят ли они Даннингтона, а еще лучше, помнят ли отца Фредерика. Он приблизился к цели, но в настоящий момент не ощущал никакого удовлетворения. Собственно говоря, он чувствовал себя совсем неудовлетворенным. Фредерик заворчал и потянулся за бутылкой бренди, когда услышал, что кто-то тихо скребется в дверь. Хмурясь, от того что этот неожиданный шум прервал его занятия, Фредерик прошел к двери и распахнул ее. Его изумление было неописуемым, когда он увидел стройную красавицу с черными, как вороново крыло, волосами, стоящую в коридоре с подносом в руках. — Порция? — Шш... — Проскользнув мимо него, застывшего у двери, Порция бросила через плечо сердитый взгляд: — Закройте дверь, пока нас не увидели. Губы Фредерика дрогнули, когда он услышал ее приказ. Фредерик подчинился, потом повернулся, любуясь плавными движениями ее бедер, она ставила поднос на низенький столик. — Что вы здесь делаете, детка? — спросил Фредерик. Она довольно долго возилась, расставляя тарелки на подносе, и дрожь ее рук показывала, что она далеко не так спокойна, как хотела бы казаться. — Я знала, что вы проголодались, и потому принесла вам ужин. — Наконец она заставила себя выпрямиться и встретить его испытующий взгляд. — Ветчина холодная, но зато сытная, а хлеб свежий. — Уверен, что все это изумительно. Миссис Корнелл достигла подлинного искусства в кулинарном деле. Она ответила вымученной улыбкой. — Да, и мне удалось утащить несколько пирожных с абрикосами из тайных запасов Спенсера. Продолжая удерживать ее взгляд, Фредерик шагнул вперед и остановился только, оказавшись лицом к лицу с ней, его руки легли ей на плечи. — Порция! Она нервно облизнула губы, и от этого по его уже разгоряченному телу разлилась волна тепла. Черт возьми! Если она здесь только для того, чтобы покормить его, то ему остается впасть в глубокую грусть. — Что? — настороженно спросила она. — Зачем вы здесь? — Я же вам сказала. Я решила, что вы проголодались, и... — Вы всегда приносите подносы с едой в комнаты ваших голодных постояльцев? — перебил он, осторожно стараясь привлечь ее ближе к себе. — Некоторым. Он едва заметно усмехнулся, и руки его переместились на ее талию. — Крошка, неужели так трудно признать, что вы хотите быть со мной? — Да, — неохотно призналась Порция. — Почему? Порция со вздохом подняла руки, и они легли на атласные отвороты его халата, разглаживая их. — Не знаю. — Скажите мне. — Фредерик опустил голову, и его губы коснулись нежной кожи у нее на виске. — Скажите мне, Порция, почему вы здесь. — Я хотела... Слова ее прервал тяжкий вздох, а его губы спустились ниже, чтобы исследовать ямочку у нее за ухом. — Я хотела видеть вас, быть с вами. Он глубоко вдохнул ее аромат, запах полуночных роз, а руки опустились еще ниже, на ее бедра. Одним резким движением он привлек ее к себе и прижал к своему жесткому, мускулистому телу. Это было наслаждение, окрашенное горечью из-за тяжелых складок ее платья. — Вы здесь, со мной, куколка, — тихо бормотал он. — А теперь скажите, почему хотите быть со мной, чего вы ждете от меня? При этом вопросе Порция замерла, и дыхание ее стало неровным и хриплым, потому что она инстинктивно боролась из страха установить между ними такую интимность. Наконец она глубоко вдохнула воздух и без предупреждения потянула за отвороты халата, обнажая его грудь. Фредерик издал придушенный звук, когда ее губы принялись покрывать поцелуями его обнаженную кожу. — Я хочу вас, — прошептала Порция, и ее руки скользнули под халат и сжали его плечи. Несмотря на сладостное и мучительное прикосновение ее нежного рта и потрясение, у Фредерика хватило здравого смысла спросить Порцию, сознает ли она, что предлагает. — Вы уверены, Порция? Не проснетесь ли вы утром, терзаясь угрызениями совести? Она запрокинула голову и встретила взгляд его сузившихся глаз. — Не знаю, что принесет утро, Фредерик. Знаю только, что сейчас я не хочу быть одна. Хочу, чтобы ваши руки обнимали меня. Хочу быть с вами. — Вы хотите быть моей? Ее губы изогнулись в улыбке, полной чистого искушения. — Полностью. У Фредерика вырвался трепетный вздох, и его свернутое в тугие кольца желание рванулось на свободу, в теле будто произошел небольшой взрыв. Возможно, завтра он снова станет ее врагом, но сегодня Порция была нежной и податливой. И впервые в жизни он предпочел жить минутой. — Значит, так тому и быть. Порция ощутила момент, когда железный самоконтроль Фредерика дал сбой. Она угадала это по конвульсивному движению его пальцев и по яркому блеску серебристых глаз. Воздух вокруг них был напоен жаром и электрическими разрядами, но Порция не ощутила яростной всепоглощающей страсти Фредерика. Его губы были нежными, как перышко, когда прикасались легкими поцелуями к ее лицу и спускались ниже по подбородку. — Моя полуночная роза, — прошептал Фредерик, притрагиваясь губами к ее коже, а прикосновение его усиков вызвало новую вспышку возбуждения, и по спине поползли мурашки. — Я до боли желал вас. Порция издала еле слышный стон, позволив своим рукам блуждать по разгоряченной шелковистой коже его груди. В прошлый раз Порция была так поглощена собственными ощущениями, что не отвечала на ласки Фредерика. Теперь же впитывала соприкосновение с его кожей, слегка жесткой на ощупь, оттого что грудь была покрыта золотистыми волосами. Порцию пленяла игра мускулов, напрягавшихся под ее пальцами. Потрясенная этим прекрасным открытием, Порция едва сознавала, что делает, и до тех пор, пока не ощутила легкого дуновения ветерка на своей спине, не поняла, что он расстегнул пуговицы на ее платье и теперь трудился над шнуровкой корсета. — Да, — выдохнула Порция, почувствовав, как тяжелое платье соскользнуло на пол и она осталась в своей прелестной сорочке. Лишенная уродливого коричневого платья, Порция почему-то ощутила себя восхитительно женственной. — Я хочу вас, Порция Уокер, — хрипло сказал Фредерик. Подняв на него глаза, она встретила его обжигающий серебристый взгляд. — Я тоже вас хочу, Фредерик Смит. Едва эти слова слетели с ее губ, как его голова опустилась и от яростного поцелуя дыхание прервалось. В этом поцелуе был долго сдерживаемый голод, вырвавшийся, наконец, на свободу. Будто независимо от ее воли губы Порции раскрылись, приветствуя вторжение его языка. До встречи с Фредериком столь откровенный поцелуй она восприняла бы как оскорбление, но когда ее собственный язык рванулся навстречу его ласке, Порция едва устояла на ногах, потому что наслаждение, как теплый мед, влилось в ее кровь. Она смиренно признала, что он был тем самым, единственным. Его прикосновения, его вкус, теплый мужской запах — все вместе пробудило к жизни ее дремавшие чувства. Никто другой не мог бы довести ее до такого лихорадочного состояния. Выгибаясь, чтобы крепче прижаться к его жесткому телу, Порция задрожала, когда его руки прогулялись по ее талии, а потом ладони нежно прикрыли чувствительные полные груди. И наконец, когда большие пальцы его рук затеяли игру с ее сосками, Порция почувствовала, что колени вот-вот подогнутся. О, пощады! Острое наслаждение пронзило ее стрелой до самого дна, опаляя по пути каждый нерв. Она попыталась заглушить стон, ощутив, как Фредерик игриво прикусил уголок ее рта. — Нет, крошка, не скрывай своих чувств, — пробормотал он. — Я хочу слышать твои сладостные стоны. Голова Порции запрокинулась, а его жадные, ненасытные губы оставили огненный след поцелуев на ее шее Порция и не рассчитывала, что может скрыть свои чувства. Все ее тело отвечало трепетом на его искусные ласки. — Как же иначе я узнаю, что ты испытываешь наслаждение? — пробормотал он. — Я не могу скрыть своей реакции на тебя, — сказал он срывающимся голосом, потому что Порция охотно позволила своим пальцам исследовать ощутимое свидетельство его желания. — Черт и все дьяволы! — Тебе это нравится? — Господи, — проскрежетал он, закрывая глаза, когда Порция дотронулась до самого уязвимого места. — Да, да. Мне это нравится. Мне это очень нравится. Порция почувствовала, что и ей это нравится. Ей нравились и негромкие приглушенные стоны, которые вызвали ее ласки. Ей приятно было его учащенное неровное дыхание. Ей нравился даже мускусный запах, свидетельство его возбуждения, который теперь распространился в воздухе комнаты. Все это придавало ей ощущение силы, никогда прежде она не чувствовала такого в объятиях мужчины. В течение нескольких долгих минут Фредерик позволил ей восторгаться способностью пробуждать его страсть, а потом с громким стоном сомкнул руки вокруг ее талии и одним уверенным движением подхватил Порцию на руки. Порция была захвачена врасплох, потому что Фредерик вместо постели отнес ее на низкий столик у дальней стены. — Фредерик... — Доверься мне, — успокоил он ее и опустил на край стола. Дождавшись момента, когда их взгляды встретились, Фредерик медленно потянул вверх сорочку, намеренно потирая шелком ее соски. — Клянусь всеми святыми, ты восхитительна, — выдохнул он, пробегая взглядом по всем изгибам ее тела, по линии плоского живота. Порция с шумом вдохнула воздух, а его пальцы проследовали тем же путем, что и взгляд, и наконец, достигли островка кудрявых волос между ног. О Боже! Порция уже чувствовала, как в ней нарастает напряжение, за которым должно было последовать райское наслаждение. Но это произошло слишком скоро. Как ей ни нравилось то, что Фредерик доставляет ей наслаждение, Порции хотелось, чтобы он был ближе, когда и сам достигнет пика. Ей необходимо было знать, что и она способна дать ему не меньшее наслаждение. — Нет, — пробормотала Порция, а руки ее уже тянулись распустить пояс его халата. — Я хочу тебя видеть. Всего тебя. — Как пожелаешь, крошка, — хрипло пробормотал он, с готовностью распахивая плотный халат и позволяя ему соскользнуть со своего тела. У Порции захватило дух. В отличие от большинства известных ей мужчин Фредерик не представлял собой массы мускулов, покрытых волосами. Он был изящным и гладкокожим, как мраморные статуи греческих богов. Не в силах противиться, она потянулась к нему, чтобы провести руками по груди, задержав ладони в том месте, где смогла ощутить бурное биение его сердца. — Я не представляла, что мужчина может быть так прекрасен, — прошептала она. Он ответил тихим смехом, раздвигая ее ноги, чтобы встать между ними. — Не так прекрасен, как ты. По телу Порции пробежала дрожь, когда она ощутила силу его возбуждения своей разгоряченной плотью. — Последнее слово всегда остается за тобой. Верно? — поддразнила она прерывающимся голосом. — Всегда, — заверил Фредерик, опустил голову и принялся жадно и требовательно целовать ее. Руки Порции инстинктивно поднялись и обвили его шею, а ресницы опустились, когда его умные и ловкие пальцы принялись ласкать ее с бесконечным терпением и нежностью. От его легчайшего прикосновения Порцию охватило пламя, и ноги задрожали. Все страхи и колебания были забыты перед лицом мучительной потребности в близости с ним. Она так долго была одна. Ей необходимо было почувствовать его нежное прикосновение, его тепло, услышать звук его голоса и ощутить наслаждение его близостью. Порция забыла даже, что надо дышать, его большой палец прокладывал себе путь к маленькому бугорку между ее ног, а потом принялся играть на нем, высекая бесчисленные искры наслаждения. Ее пальцы беспокойно блуждали в его густых волосах, а ноги раздвигались все шире, будто она молчаливо посылала ему приглашение. Осыпая поцелуями поднятое к нему лицо, Фредерик, наконец, достиг удобного положения для проникновения. Она отпрянула и посмотрела на него с изумлением: — Фредерик? Серебристые глаза сверкнули из-под полуопущенных век. — Я ведь сказал, малышка, что тебе следует довериться мне, — пробормотал он. Его руки спустились к ее бедрам и сжали их. На мгновение Порция испытала изумление и разочарование, когда, вместо того чтобы вторгнуться в ее нежное тело, он рванулся вверх, не обращая внимания на ее стоны и мольбы войти в нее. Пока его восставшая плоть не коснулась ее чувствительного бугорка, она не поняла его намерений. — О, — задыхаясь пробормотала Порция и ресницы ее затрепетали, его удары заставляли ее изгибаться и извиваться. — Обвей меня ногами, — скомандовал он, прижимаясь губами к ее ключице. Порция охотно подчинилась и его удары, приближающие ее к завершению, вызвали у нее тихие крики и стоны. — Да, куколка, да, детка, — стонал Фредерик, захватывая губами ее сосок и слегка потягивая его. Прикосновение его языка к чувствительному соску довело Порцию до края пропасти. Ее голова запрокинулась, и по всему телу побежали судороги, а дыхание стало прерывистым и хриплым. Фредерик изменил положение и зарылся лицом в ее шею, бедра его продолжали неустанное движение, пока он не издал тихий крик и Порция не ощутила теплую струю его семени на своем животе. В надежном кольце рук Порция уютно угнездилась у него на груди, и на губах у нее появилась удовлетворенная улыбка. Снова Фредерику удалось подарить ей наслаждение, не представляющее угрозы для будущего. Несомненно, его талант изобретателя не ограничивался инженерным делом. Фредерика потрясло то, что Порция устроилась у него на груди и испустила вздох удовлетворения. И дело было не только в наслаждении, которое они только что испытали. Это было чем-то из ряда вон выходящим. Для него это означало освобождение от ощущения неудачи, преследовавшего его долгие дни. Нет, в этот момент у него появилось чувство, что все правильно. Он так решил, схватил ее в объятия и отнес на кровать. Это было удивительно и даже пугающе, но совершенно правильно. Уложив Порцию на матрас, Фредерик пошел ополоснуться, а потом во влажной еще одежде вернулся и растянулся рядом. Он принялся осыпать поцелуями гладкую кожу цвета слоновой кости. Порция оставалась неподвижной под его ласками, и Фредерик поднял на нее глаза. В пламени свечей он увидел ее бледное лицо, умиротворенное и нежное, и потемневшие глаза и рассыпавшиеся по подушке кудри, похожие на черный атлас, и это потрясло его. Сейчас в ее облике не было ничего от генерала, командующего военными действиями. Вместо этого она предстала перед ним в облике пленительной женщины- искусительницы. И тело его откликнулось новой готовностью, он подавил стон. Фредерик нежно привлек Порцию в свои объятия, и голова ее оказалась у него на груди. — Ты очень молчалива, детка, — пробормотал он, и пальцы его бездумно прогулялись по ее атласным кудрям. — Я не знаю, что сказать, — ответила Порция, и ее пальцы задержались у него на груди. — Ну, ты могла бы сказать, что я самый искусный и одаренный любовник, какого ты встречала в жизни. — Он поцеловал ее в лоб. — И что ты от меня в полном восторге. — Он поцеловал ее в кончик носа. — И что ты обожаешь и боготворишь меня... — Боготворю? — перебила она, слегка ущипнув его за руку. — Черта с два! Он насмешливо прищелкнул языком. — Ну и выражения, девочка! Я потрясен. — Не знаю, почему ты потрясен. Как владелица гостиницы я привыкла слышать такую речь, от которой покраснел бы и матрос. Фредерика смутил ее легкомысленный тон, и он нахмурился. Черт возьми! Порции следовало одеваться в кружева, носить драгоценности и быть окруженной самыми изысканными людьми. Мужчины, встречавшиеся ей в жизни, жестоко обманывали ее. — Это тебя смущает? Мой низменный язык! — Нет, не это, а то, что ты заперта в уединении этой гостиницы, в то время как тебе следовало бы украшать своим обществом гостиные Лондона. Он почувствовал, как ее тело напряглось и окаменело под его руками, она намеренно наклонилась, чтобы скрыть выражение своего лица. — Никогда не имела желания украшать какую-нибудь гостиную. Его палец скользнул под подбородок Порции. Фредерик приподнял ее лицо, чтобы увидеть его выражение. Оно было настороженным. — Это не может быть полной правдой, Порция. Каждая юная девушка мечтает о своем дебюте в обществе. И ты, конечно, такая же. Разве нет? Она долго молчала, будто совещалась с самой собой о том, стоит ли позволить ему копаться в своей личной жизни. — Может быть, только тогда я была слишком молодой и слишком глупой, — со слабым вздохом признала она наконец. — Почему же слишком глупой? — Потому что отец никогда не собирался тратить деньги, чтобы должным образом обставить мой первый сезон. Она рассмеялась коротким, безрадостным смехом. — Мне приходилось самой шить себе платья, если у меня возникало желание посетить какое-нибудь местное собрание. Фредерик не мог сдержать тихого восклицания. Он уже знал, что отец Порции был ослом. Теперь он узнал, что он к тому же был еще и скрягой. — Черт возьми! Он был полным идиотом? Она с некоторым удивлением встретила взгляд его блестящих глаз. — Часто он вел себя, как слабовольный и себялюбивый человек, но не уверена, что был полным идиотом. — Конечно, был, а иначе занялся бы тем, чтобы ты оказалась первой в списке невест. — Фредерик позволил своему пальцу прогуляться по теплой коже ее щеки. — Бог мой! С твоей красотой ты нашла бы себе мужа, который охотно содержал бы твоего папашу долгие годы. — Отец считал, что мой ершистый характер распутает кавалеров, — пояснила Порция. — Особенно тех, кто мог рассчитывать на более приемлемую партию. Фредерик поморщился, представив, что в самые юные годы жизни беззащитная и уязвимая девушка находилась во власти бессердечного негодяя. Черт возьми! Чудо, что Порция не была полностью раздавлена и навсегда уничтожена. Выражение ее лица было полно смирения. — Ты не можешь представить, как он удивился, когда Эдвард в самом деле попросил моей руки. Фредерик понял, что она открыла ему гораздо больше из своей жизни, чем намеревалась, и сердце его сделало скачок. — Эдвард? — Он постарался сделать так, чтобы его голос звучал небрежно и непринужденно, пытаясь скрыть, что ему кое-что известно о ее неверном женихе. — Я думал, что твоего мужа звали Томас. Он услышала, как она порывисто вздохнула: — Да. Да. Томас. — Порция! — Фредерик изменил положение и теперь лежал, опираясь на локоть и глядя в ее бледное лицо. — Кто такой Эдвард? Ее глаза потемнели: в этих кобальтовых глубинах он разглядел обиду, раздражение и, что его встревожило, затаенную и все еще не утихшую боль. — Он был... — Она изо всех сил старалась говорить спокойно. — Он был ошибкой. — Ты была с ним помолвлена? — Недолго. — Почему вы не поженились? Ее глаза сузились. Порции явно была неприятна его настойчивость. — Эдвард предпочел остаться холостяком. Насколько мне известно, он продолжает наслаждаться свободной жизнью в Лондоне. — Ты его любила? Ресницы Порции опустились, скрывая ее чувства и реакцию на этот прямой вопрос. — Все это было очень давно. — Ты любила его, детка? Неожиданно она подняла руки и толкнула его в грудь, он исчерпал ее терпение до конца. — Не стану обсуждать свое прошлое, Фредерик. Это больше не имеет значения. Фредерик ответил недоверчивой улыбкой: — Если бы это больше не имело значения, ты бы не допустила, чтобы воспоминания о твоем бывшем женихе продолжали тебя преследовать. — Фредерик... Она снова толкнула его в грудь и попыталась отодвинуться, но он крепко обхватил ее руками, не давая вырваться и убежать. — Лежи тихо, малышка, можешь хранить свои тайны, — пробормотал он, прикасаясь губами к ее обремененному неприятными думами лбу. — По крайней мере, пока. — Как благородно с твоей стороны. — Она уже прекратила борьбу, но смотрела на него недоверчиво. — Думаю, мне следует ответить тем же и заверить тебя, что и ты можешь хранить свои тайны, мистер Смит. По крайней мере, пока. Фредерик поднял золотистую бровь: — Мои тайны? На губах Порции появилась вызывающая улыбка. — Ведь в твоей поездке в Уэссекс кроется нечто большее, чем деловой интерес. Разве не так? Порция внимательно вглядывалась в его безупречные черты. Если Фредерик желал копаться в делах, не имевших к нему ни малейшего отношения, почему бы ей было не отплатить ему той же монетой? За время, что Порция владела гостиницей, она научилась наблюдать за своими постояльцами. И это было не только средством понять, чего гости желают от ее слуг, но и каких бед стоит ждать от некоторых из приезжих, и даже, кто из них попытается ускользнуть, не заплатив за постой. Поэтому с самого начала она почувствовала, что приезд Фредерика Смита в гостиницу Герб королевы таит нечто большее, чем просто дела. Однако, если Порция рассчитывала застигнуть его врасплох, ее ожидало разочарование. Вместо тревоги его лицо выразило любопытство. — Почему ты решила, что причина моей поездки — нечто большее, чем деловой интерес? — спросил он. Она бестрепетно встретила его взгляд. Каким-то образом Фредерик был не менее ее искусен в том, чтобы удерживать людей на расстоянии, чем в любви. Но он был достаточно умен, чтобы использовать свой безотказно действующий шарм в качестве щита. — Потому что в тебе есть нечто, показывающее, что ты способен отвлекаться от дел. По-моему, ты расследуешь какую-то тайну. Его губы дрогнули, а глаза потемнели от волнения. — Едва ли это можно назвать тайной, детка, — хрипло пробормотал он, проводя кончиками пальцев по коже ее живота. — Могу сообщить тебе, что никогда в жизни я не был так склонен отвлекаться. Хотя верю, что мои расследования касаются... — Фредерик! — вскрикнула Порция, когда его пальцы добрались до кудрявого руна между ее ног. — Я пытаюсь говорить с тобой серьезно. Он только рассмеялся, стараясь развести ее ноги как можно шире. — Я слушаю, куколка. — Он прикусил мочку ее уха. — Что ты хочешь мне сказать? Руки, недавно отталкивавшие его, уже гладили жаркую атласную кожу груди. — Ты пытаешься отвлечь меня? Сбить с толку? — спросила она, не настолько раздраженная его коварной тактикой, насколько следовало бы. Его губы задержались в уголке ее рта. — По-моему, мои намерения совершенно очевидны, но если ты желаешь более подробных объяснений, я буду счастлив их дать по мере развертывания своих действий. Дыхание Порции прервалось, когда его умелые и чуткие пальцы прошлись по ее нежной плоти. О милость Господня! Этот несносный повеса явно старался избежать ее вопросов и бесстыдно манипулировал ее страстью. Однако в эту минуту Порция сочла не столь важным, каким образом он доведет ее до пика наслаждения. Только чтобы он не сдерживал своих аппетитов и фантазий. — Право же, не думаю, что нужны какие-то объяснения, — пробормотала Порция. — Уверена? У меня наготове множество пикантных подробностей, которыми я мог бы поделиться... — Фредерик, не будешь ли так любезен поцеловать меня? — спросила Порция, трепеща всем телом. За удивлением последовал приступ отчаянного желания, отразившегося на золотистом лице при столь неожиданной и дерзкой просьбе с ее стороны. И, испустив глухой стон, он поцеловал ее с яростью и отчаянием. — Ты этого хотела? — прошептал он, почти не отрываясь от ее губ. — О да. — Порция задрожала, когда его руки обвились вокруг ее талии, не спеша прогулялись и остановились, прикрыв полные груди ладонями. — Да, это именно то, чего я хотела. С ее губ сорвался легкий вздох, поглощенный его жадными губами. Пальцы его рук легонько обхватили соски Порции, дразня их и превращая в тугие бутоны. Святые небеса! Как могло случиться, что это божественное наслаждение оставалось для нее незнакомым? Как могла она жить, не испытывая прикосновений Фредерика? Веки ее затрепетали, а глаза закрылись под осыпавшими ее лицо обжигающими поцелуями. — Никогда я еще не желал женщины так, как желаю тебя, — хрипло прошелестел он. — И не считай себя развлечением или отвлечением от дела. Ты очень стремительно становишься моим наваждением. Руки Порции вцепились в его плечи в ответ на нежные покусывания ее шеи. Фредерик остановился на том месте, где бурно билась жилка, и его язык почувствовал вкус ее кожи. Порция застонала — пьянящие ощущения затопили ее тело. Ей захотелось закрыть глаза и потонуть в наслаждении, которое ей дарили его прикосновения, но столь же сильной была потребность вернуть ему эти жаркие ласки. Ей хотелось слышать его стоны, как эхо своих собственных. Проведя рукой по его груди, она помедлила, гладя выпуклые мускулы на животе, и на ее губах появилась слабая улыбка, потому что Фредерик с шумом втянул воздух. Порция провела рукой по его животy, спустившись еще ниже, и наконец встретила на пути сильный толчок его возбужденной плоти. Порция принялась нежно поглаживать атласную кожу. В горле Фредерика зародился глухой и низкий стон. Его руки коснулись ее разгоряченной кожи и сжали ее бедра. И тотчас же он стремительно повернул ее так, что она оказалась лежащей лицом на матрасе. Изумленная его столь необычным поведением, она посмотрела на него через плечо: — Фредерик... — Не пугайся, куколка, — пробормотал он, изменяя позу, чтобы плотно прижаться к ней сзади. Он слегка прикусил ее плечо. — Существует множество способов наслаждения. — Но ведь ты не можешь... О! Ее слова потрясенно прервались, когда пальцы Фредерика заскользили вниз по ее полого спускающемуся животу. — Тебе приятно, любовь моя? Он зарылся лицом в изгиб ее шеи, а палец его принялся пробиваться вперед медленно, но настойчиво. — Я хочу услышать слова, слетающие с твоих сладостных губ. Она не сводила глаз с его пальца, нырнувшего во влажную глубину. — Да, ты доставляешь мне наслаждение, — выдохнула Порция. Внизу ее живота начало нарастать восхитительное напряжение. — О! Да... да! Пальцы Порции зарылись в подушки. Дыхание вырывалось из ее уст неравномерно. Оно стало частым и неглубоким. Какая-то ее часть отчаянно жаждала его проникновения на всю глубину ее тела. Быть так тесно соединенной с ним было бы райским блаженством. Но даже когда губы Порции разомкнулись, чтобы попросить его войти в нее, она издала всего лишь сдавленный стон. Острое наслаждение вышло из-под ее власти, и нарастающее напряжение завершилось внезапным взрывом восторга, пронзившего тело, лишив ее возможности дышать и очистив сознание от всего постороннего, оставив только ощущение прикосновения Фредерика.

Глава 12

Не было ничего удивительного в том, что Фредерик проснулся с чувством полного удовлетворения, Он провел ночь с прекрасной женщиной, а это неизбежно должно было улучшить настроение даже самого уверенного в себе джентльмена. Конечно, он был бы счастлив, если бы проснулся, сжимая в объятиях ее теплое тело, и теперь сожалел, что насильно заставил себя подняться из постели, все еще хранившей ее сладостный аромат, и облачился в серый, как оперение голубя, сюртук и черные бриджи. Ясно, что следует найти способ увезти прелестную миссис Порцию Уокер из Герба королевы, внезапно решил Фредерик. И не только потому, что он желал провести несколько дней в ее обществе, не таиться и не скрываться, как пара гадких деревенских ребятишек, а потому что подозревал, что Порция полностью не откроется ему, не покажет глубины своей личности, пока будет опасаться сплетен слуг и постояльцев. А он хотел понять все ее тайны. Он хотел знать все ее надежды, мечты и страхи. Все плохое и все хорошее. Он хотел узнать ее сердце и душу. Это была волнующая и восхитительная мысль. К сожалению, он был достаточно осмотрителен, чтобы понять, что силой утащить Порцию из ее любимой гостиницы хотя бы на несколько дней было равноценно тому, что вытащить барсука из его логова. И оставался вопрос о темном прошлом отца, который Фредерик считал необходимым решить. Со слабой улыбкой на губах он спустился вниз по лестнице и вошел в общую комнату гостиницы. Каковы бы ни были трудности, связанные с возможностью выманить Порцию из гостиницы и увлечь в тайное путешествие, он знал, что способен их преодолеть. Собственно говоря, преодолевать трудности — главное в его жизни, и он умел это делать лучше всего. Заняв место за столиком возле двери, Фредерик почти не обратил внимания на троих пышно одетых джентльменов, сидевших в углу. Одного взгляда было достаточно, чтобы распознать в них обычных избалованных болванов, обладающих избытком денег и свободного времени. Они были из тех, кто всегда громогласен и криклив и ведет себя так, чтобы привлечь внимание всех, находящихся в комнате. Короче говоря, они были нелепыми хлыщами и тупицами. Он предпочел обратить свое внимание на пухленькую служанку, поспешившую к его столику с чашкой чая. — Доброе утро, Молли, — пробормотал Фредерик. Улыбка, с которой он проснулся нынче утром, все еще не сошла с его губ. Молли ответила тихим понимающим смехом, заметив выражение его лица. Несмотря на юность, она обладала достаточным опытом, чтобы по виду разгадать удовлетворенного джентльмена. — Да, доброе утро, сэр. По крайней мере, оно доброе для некоторых из нас. Вам подать ваш обычный завтрак? От запаха запеченной ветчины, заполнившего все помещение, в желудке Фредерика забурчало. — Да, думаю, обычный. Миссис Уокер уже спустилась из своих комнат? В ожидании нового многозначительного хихиканья Фредерик удивился, когда Молли показалась ему смущенной этим вопросом. — О да. Она поднялась на рассвете. — Молли сумела одарить его тонкой улыбкой: — Она никогда не залеживается в постели. Всегда при деле. — Она на кухне? — Я... я думаю, в саду. А возможно, на конюшне. Фредерик с трудом подавил желание сгрести Молли и трясти ее до тех пор, пока она не скажет правду о местонахождении Порции. Но в том, что хозяйка была самым таинственным, несносным и раздражающим существом женского пола, способным досадить любому мужчине, не было вины злополучной служанки. — Если так случится, что ты ее увидишь, скажи, что мне хотелось бы перемолвиться с ней словечком-другим. Он произнес эти учтивые слова сквозь зубы. — Хорошо. — Служанка поспешно удалилась на кухню, а Фредерик погрузился в размышления о единственной женщине, способной изменить его жизнерадостное настроение на мрачное всего за несколько секунд. Куда, черт возьми, она подевалась в столь ранний час? И почему ее слуги так молчаливы и таинственны и ничего не говорят о ее исчезновении? Этому могло быть не меньше дюжины объяснений, одно неправдоподобнее другого, промелькнувших у него в голове, пока он поглощал сытный завтрак, принесенный Молли. Погруженный в свои мысли, он не замечал гогота денди, направившихся к его столику и остановившихся возле него. Только когда самый рослый из них намеренно толкнул его локтем, Фредерик поднял на них глаза. — Ну-ну! — с хихиканьем изрек джентльмен со слабо выраженным подбородком и редеющими темными волосами. — Да неужто это бастард лорда Грейстона? Я слышал грязные намеки на то, что ты слоняешься в здешних местах. Фредерик откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он настолько привык к насмешкам, колкостям и оскорблениям, что научился не реагировать на них. Если бы он позволил себе отвечать на провокационные замечания каждого идиота, попадавшегося на его пути, ему пришлось бы всю свою жизнь ввязываться в перепалки и драки. — Едва ли я слоняюсь, — процедил он сквозь зубы. — Мы были представлены друг другу? — Представлены? — Собеседник презрительно смотрел на него, морща свой слишком длинный и тонкий нос. — Ничего подобного. Я не знаюсь с побочными отродьями. Даже если мы в родстве. — Очаровательно. В таком случае есть ли какая-нибудь причина прерывать мой завтрак? — Я хочу, чтобы ты убрался отсюда. Фредерик ответил улыбкой: — А я хочу построить машину, способную позволить мне летать, но сомневаюсь в том, что кто-нибудь из нас получит желаемое. По крайней мере, сегодня. Судя по выражению лица, наглец был сбит с толку безразличием Фредерика к этой грубой провокации. Обернувшись к двум своим дюжим товарищам за поддержкой, он выпрямился и застыл. — Твое присутствие здесь оскорбительно для Саймона. Ах вот в чем дело! Это и было причиной гадкого инцидента, понял Фредерик. Ясно, что трое шутов были друзьями его брата, и, прослышав о том, что Фредерик появился в округе, они явились сюда, чтобы поиграть с ним в гнусную игру выманим барсука из норы. Испустив безмолвный вздох, Фредерик поднялся на ноги. Он догадался, что забияки не удовольствуются насмешками и оскорблениями, а раз так, ему следовало подготовиться к драке. — Оскорбительно для Саймона? — Он нарочито язвительно рассмеялся. — Это странно. Из всего, что я слышал о Саймоне, можно заключить, что он сам ведет себя так, что было бы оскорблением для всех, если бы он вошел в комнату. Денди с шумом вдохнул воздух, а рука его инстинктивно принялась разглаживать яркий кричащий бархатный сюртук с огромными пуговицами, казавшийся неуместным на фоне скромной одежды остальных постояльцев. — Как ты смеешь? — Очень просто. — Фредерик пожал плечами: — Мой возлюбленный братец не более чем несносный хлыщ, над которым смеется вся округа. Хотели бы вы узнать, как называют его и его друзей? Худое лицо окрасил слабый румянец. — Только бастард может полагать, что истинного джентльмена может хоть чуть-чуть беспокоить мнение тупых неотесанных фермеров. — Вне всякого сомнения, его вполне удовлетворяет мнение его друзей, таких же хлыщей, как и он. И это едва ли удивительно, принимая, во внимание то, что большинство из вас рядится в чудовищные цвета, походящие на перья павлина во время линьки. Лицо противника потемнело и обрело такой же цвет, как его бархатный сюртук цвета клюквы. — Ах ты, никчемный ублюдок... Он завел руку за спину, по-видимому, чтобы напугать Фредерика грозящей ему оплеухой. В ту же минуту послышался суровый, повелительный и, несомненно, женский голос, разрезавший воздух: — Чем могу помочь? Один из джентльменов обернулся — перед ним стояла женщина, похожая на крошечного генерала, делающего смотр беспорядочно рассеянным войскам. — Ну-ну. — Болван в бархатном сюртуке улыбнулся, как и положено улыбаться человеку перед лицом ошеломляющей красоты миссис Порции Уокер. — Вне всякого сомнения, моя прелесть, вы можете кое-что сделать для меня. Но сейчас я занят. Мне потребуется несколько минут, чтобы выбросить в ближайшую канаву этот кусок грязи. Восхитительные синие глаза засветились гневом. Порция сложила руки на груди и воззрилась на джентльмена. — Видите ли, мистер Смит — наш постоялец, и уж если кому и суждено покинуть мою гостиницу, то это будет один из ваших друзей. Наглеца передернуло от этого очевидного отпора: — Вы знаете, кто я? — Не знаю и, по правде говоря, не особенно интересуюсь. Фредерика бы очень позабавило стремление Порции защитить его, если бы эта сцена не привлекала нежелательного внимания публики. Он не хотел, чтобы дело Порции пострадало из-за нелепой и безобразной свары. — Ну, это мы еще посмотрим, — проворчал скандалист, делая шаг к Порции. Мгновенным движением Фредерик оказался прямо перед кипящим гневом джентльменом. — Порция, вам нет нужды беспокоиться, — процедил Фредерик сквозь зубы. — Уверен, что дело можно решить без рукоприкладства. — Он изучал троих забияк сузившимися глазами. — Не выйти ли нам во двор, чтобы там закончить нашу беседу? Порция не была удовлетворена таким решением вопроса. Она предпочитала сама разрешить конфликт. Схватив Фредерика за рукав, Порция потянула его и не выпускала до тех пор, пока он неохотно не повернулся к ней и не встретил ее яростный взгляд. — Это моя гостиница, мистер Смит. И я сама решу, стоит ли мне беспокоиться. Он склонился к ее уху и прошептал: — Я привык осаживать таких надменных негодяев, детка. Чем больше внимания привлекают к себе эти идиоты, тем больше удовольствия получают. Лучше будет, если я выведу их на улицу и разберусь с ними лично. — Нет, Фредерик! — прошипела она. — Их трое. Вы можете пострадать. — Боже милостивый! Неужели никто не внушил вам, что не стоит подвергать сомнению отвагу джентльмена? — с тихим смехом спросил он. — С таким же успехом вы можете спросить меня, полноценный ли я мужчина. Она отпрянула и пронзила его разъяренным взглядом: — Сейчас не время шутить, Фредерик. За спиной послышался резкий звук, и один из денди толкнул Фредерика в плечо. — Думаю, нет ничего удивительного в том, что этот ублюдок готов спрятаться в складках юбки своей шлюхи... Он еще не успел произнести слово шлюха, как Фредерик стремительно обернулся и его кулак врезался в покатый и слабый подбородок щеголя. Послышался тихий звук, похожий на хрюканье, и павлин опрокинулся навзничь на плиточный пол с приятным для слуха глухим стуком. Фредерик смотрел на глупца сверху вниз, испытывая острое чувство удовлетворения. Он бы с улыбкой выслушал сотню оскорбительных замечаний в свой адрес, чтобы избежать публичной сцены в общей комнате гостиницы. Но, будь он проклят, если бы стал терпеть хоть одно оскорбление, направленное против Порции. С какой-то детской злобой Фредерик пнул бесчувственное тело мыском сапога, чтобы полностью оценить эффект проделанной работы. Однако этот момент, когда Фредерик отвлекся, чуть не стал роковым, потому что друзья поверженного собрались с силами и бросились на обидчика. Гораздо более обеспокоенный безопасностью Порции, Фредерик огляделся, чтобы удостовериться, что она за пределами потасовки, затеянной жалкими бездельниками, и приготовился к тому, чтобы оттеснить их, когда в двери показался темноволосый, отлично одетый джентльмен и схватил за шиворот двух забияк, готовых к атаке. — Черт и все дьяволы! — процедил сквозь зубы Йен Брекфорд. — Никак не надеялся на такое развлечение, отправляясь искать тебя, мой мальчик Фредди. Совершенно ошарашенный неожиданным появлением друга Фредерик вытаращил глаза: — Йен? Какого черта ты делаешь здесь? Порция схватила Фредерика за руку и чуть дотронулась до кожи, которая была ободрана и кровоточила. — Фредерик, вы ранены! — воскликнула она. — Ничего серьезного, — возразил он. Йен удивленно поднял брови над глазами цвета древнего золота, в которых теперь мерцал опасный огонь. — Ты позволил этим олухам нанести тебе ущерб? Узнав это знакомое выражение, Фредерик сделал шаг вперед. — Нет, Йен, — попытался он урезонить друга, но опоздал. Одним плавным движением Йен ухитрился толкнуть двух пленников друг к другу, и их головы столкнулись с тошнотворным треском. Мощный удар лишил обоих сознания, а Йен с довольной улыбкой уронил противников на пол и спокойно отряхнул руки. Отовсюду послышался всплеск громких аплодисментов, выражавших одобрение представлению Йена, но Фредерик был далек от восторга. Он схватил друга за руку и увлек из комнаты. — Черт тебя возьми, Йен! — Фредерик, ты совсем растерял последние остатки мозгов? — возмущался Йен, пока Фредерик грубо волок его в коридор. — Очень похоже на то, — охотно согласился Фредерик. — Черт возьми! Ты понимаешь, сколько часов я провел за игорным столом, чтобы оплатить стоимость этого сюртука, который ты, по-видимому, решил прикончить? — Мы оба знаем, что теперь у тебя куча денег, можешь купить сколько угодно сюртуков. Йен выругался: — Не в этом дело. Добравшись до пустой гостиной, Фредерик втолкнул туда Йена и закрыл дверь. — Здесь нас не потревожат, — пробормотал он. Вырвав, наконец, руку из хватки Фредерика, Йен пригладил ткань своего сверхдорогого сюртука цвета шампанского. — Право, Фредерик, неужели так следует обращаться со старым другом, не только проехавшим большое расстояние ради встречи с тобой, но и ухитрившимся уложить одним ударом твоих недругов? — Я не просил тебя побеждать моих недругов, Йен. — Ах, в этом-то и сложность. — Внезапная улыбка осветила смуглое лицо, обнажив два ряда ослепительно белых зубов. — Так ты рассчитывал впечатлить эту черноволосую красавицу, которую я приметил возле тебя, когда ты собирался на бой с драконами? Прости, я не хотел отнять у тебя славу победы. Фредерик подавил вздох. — Я надеялся справиться с этими нелепыми шутами, не давая повода к досужим разговорам и сплетням. — Да в чем дело? — Сунув руку под сюртук, Йен извлек серебряную фляжку, всегда полную первоклассного виски. — А мне показалось, что соседи с удовольствием наблюдали, как эти разряженные павлины рухнули на пол. Фредерик вздрогнул при воспоминании о громких аплодисментах по поводу того изящества, с которым Йен покончил с этими хлыщами. Постояльцам гостиницы было забавно наблюдать эту сцену, но они здесь не жили, и им ничего не грозило в результате этой стычки. — У этих павлинов влиятельные родственники, которые могут причинить Порции много неприятностей, — с раздражением сказал Фредерик. Золотистые глаза Йена подозрительно сузились, и он отхлебнул хороший глоток виски. — Порции? — Миссис Уокер, хозяйке гостиницы. На полных губах Йена появилась улыбка, выражавшая чисто мужское отношение к делу. — Ах, эта красотка с волосами цвета воронова крыла! Фредерик стремительно отвернулся и сделал несколько шагов к окну-эркеру, обращенному к конюшням. Стоит ли брать на себя труд и пытаться объяснить Йену, что эта безобразная заварушка с местными денди была плохой идеей? Любимым развлечением этого плута было унижать представителей высшей касты. — Какого черта ты здесь делаешь, Йен? — спросил он наконец. С небрежностью, неспособной полностью скрыть намек на тревогу на смуглом красивом лице, Йен сделал еще один большой глоток виски из фляжки. — Приехал повидаться со старым другом. Думаю, едва ли это можно счесть странностью? — Откуда ты узнал, что я остановился в этой гостинице? Йен пожал плечами: — Твой отец был настолько любезен, что дал мне адрес. Фредерик закашлялся от изумления и шагнул к другу. — Ты разговаривал с моим отцом? — Да. — Мрачноватый пылкий взгляд окинул изящную фигуру Фредерика. — А знаешь, ты здорово похож на него. Уж намного больше, чем этот желтолицый рыхлый малый на портретах, развешанных по всему дому в таком количестве, что это вызывает тошноту. И да, пока я не забыл, лорд Грейстон просил передать тебе приглашение поужинать с ним нынче вечером и, конечно же, любезно включил и меня в число приглашенных. — Черт возьми, Йен, сейчас совсем неподходящее время для твоих игр, — проскрежетал Фредерик. По неизвестной причине мысль о том, что Йен спокойно и мирно беседовал с его отцом, почему-то не на шутку встревожила. Возможно, потому что Фредерик всегда ухитрялся разделять свою лондонскую жизнь и мучительное пребывание в Оук-Мэноре. — Почему ты в Уэссексе, вместо того чтобы пребывать в Суррее, где тебе самое место? Наступило чреватое ожиданием молчание, прежде чем Йен издал отрывистый смех. — По правде говоря, я и уехал из Лондона с намерением отправиться в Суррей. — И? Йен осушил фляжку и спрятал ее во внутренний карман сюртука. — Но по дороге случилось так, что я свернул в Уэссекс. Я никогда не был силен в топографии и не обладаю чувством направления. Фредерика затопила теплая волна любви к другу. Йену легче было бы насадить себя на раскаленную кочергу, чем признаться в том, что по дороге домой нервы его сдали. — Йен, нет необходимости ехать в Суррей. Ты же это знаешь, — мягко сказал Фредерик. — Возвращайся в Лондон и радуйся обретенному состоянию. Мы все поступили бы так же, если бы у нас было хоть чуточку мозгов и здравого смысла. — У меня такое чувство, что ты пытаешься избавиться от меня, мой мальчик Фредди, — процедил Йен сквозь зубы, усаживаясь на один из стульев, обитых полосатой тканью цвета золота и слоновой кости. — Дело в отвращении к моему обществу вообще или это как-то связано с ангелом, который так опасается, что тебе может достаться в драке? Фредерик предпочел не заметить намека на его возможные отношения с Порцией. Он никогда не говорил о женщинах, вызывавших у него интерес. И уж конечно, не стал бы распространяться о той, что начинала так много значить для него. — Мне всегда приятно твое общество, Йен. Ты это знаешь. Циничное выражение, которое Йен носил на лице подобно маске, смягчилось, потому что в тоне Фредерика он услышал неподдельную искренность. — Благодарю. — С любопытством изучая лицо Фредерика, он потер подбородок. — Скажи, что ты сумел выяснить? — Да, боюсь, пока очень мало. — Фредерик безнадежно покачал головой: — В настоящий момент единственное, что мне удалось раскопать, — это тот факт, что оба, Даннингтон и мой отец, короткое время жили в Винчестере. — В Винчестере. Гмм... — С минуту Йен размышлял. — Ну, по крайней мере, хоть что-то. Фредерика поразила внезапная идея. Йен уже понял причину его пребывания здесь, поэтому нет смысла скрывать от него, что он ищет дом, где жил Даннингтон. По правде говоря, Фредерик мог в полной мере использовать не слишком приличный дар Йена — его везение и успех у женщин. — Честно говоря, я собирался сегодня днем отправиться в Винчестер. Не хочешь поехать со мной? — Почему бы и нет? — Йен вытянул и скрестил ноги. — Пока я здесь, мне надо поискать комнату на несколько дней. Фредерик приподнял брови: — Почему не остаться в этой гостинице? — Ну, прежде всего потому, что, похоже, ты пользуешься здесь вниманием красивой женщины. — Йен сверкнул лукавой улыбкой, показав ямочки на щеках. — Я не смею украсть у тебя ее привязанность. — Ты опасаешься, что твои чары неотразимо подействуют на нее? — Конечно, — согласился Йен с небрежной надменностью. — Ведь, в конце концов, у меня репутация Казановы. Фредерик усмехнулся, слушая самодовольную болтовню Йена. Он ничуть не опасался быть оттесненным своим дерзким другом. Хотя большинство женщин пленялось смуглым, беспокойным и страстным Йеном и исходившим от него пламенем, Фредерик был уверен, что Порция питает отвращение к таким опытным прожженным плутам. — Почему-то я уверен в том, что Порция останется равнодушной к твоим чарам, — пробормотал он с едва заметной улыбкой. — Впрочем, возможно, тебе лучше устроиться в Винчестере. Я не хочу отвечать на досужие вопросы о причинах своего пребывания в здешних местах. — А как ты его объяснил? — Тем, что у меня здесь дела. Йен ответил понимающим взглядом: — Предсказуемо. — А это означает, что правдоподобно, — разумно заметил Фредерик. Йен ответил кривой усмешкой. Его длинные пальцы принялись равномерно барабанить по подлокотнику мягкого кресла. — Твой отец был... просто в восторге, когда я появился у дверей, — сообщил он без предисловия. Его золотистые глаза смотрели внимательно и настороженно. — Сказать по правде, он не хотел меня отпускать, пока я не отведал его отличного бренди, он за это время ухитрился задать мне дюжину вопросов. Фредерик замер: — Каких вопросов? — О твоей жизни в Лондоне. Ну, счастлив ли ты? — Улыбка Йена стала шире и насмешливее. — Есть ли у тебя особенная привязанность к женщине? Не нуждаешься ли ты в чем-нибудь? И мне не показалось, что он к тебе так равнодушен, как я полагал. Фредерик скорчил гримасу: — Я готов признать, что с момента моего прибытия сюда он ведет себя очень странно. Если бы я осмелился, то сказал бы, что он испытывает чувство вины за то, что в последние десять лет забыл о моем существовании. Йен встретил и удержал его взгляд: — Ты уверен, что он забывал тебя? — А как же иначе? Фредерик зашагал по комнате. Он был как сжатая пружина, потому что ему не хотелось принимать в расчет чувства своего чертового отца, будь он неладен. — Лорд Грейстон не счел нужным ни разу за эти десять лет нацарапать мне хоть записку. Даже когда бывал в Лондоне. Едва ли такое поведение достойно любящего отца. — Возможно, нет, но... Фредерик предостерегающе поднял руку. — Все это не важно, Йен. Я здесь не для того, чтобы добиваться его привязанности. Я здесь для того, чтобы узнать, почему он добровольно выплатил Даннингтону эти двадцать тысяч фунтов за молчание. В золотистых глазах Йена сверкнул огонь: — А как насчет того, чтобы соблазнить некую хозяйку гостиницы? Порция. С шумом втянув воздух, Фредерик направился к двери. Черт возьми! Он позволил Йену отвлечь себя. Ему надо было избавиться от этих бесчувственных джентльменов прежде, чем они создали для нее сложности. — Оставайся здесь, — сурово скомандовал он. — Я сейчас вернусь.

Глава 13

Порция сохраняла внешнее спокойствие, командуя Куином и распоряжаясь, чтобы он нашел слуг бесчувственных джентльменов. С минимальной суматохой трое дворян были отнесены в ожидавший их экипаж, и общие комнаты гостиницы приняли вид, близкий к нормальному. Порция боролась с обуявшей ее и удивительной для нее самой яростью против этих идиотов. Как они посмели явиться в ее гостиницу, как посмели оскорблять Фредерика и нападать на него? Неужели они вообразили, что стоят выше джентльмена, сумевшего построить солидный капитал, не имея ничего, кроме собственных мозгов? Неужто они сочли, что обладают еще какими-то достоинствами, кроме имен? Чего они добились в жизни, кроме успеха в кутежах, азартных играх и разврате? Боже мой! Да Фредерик стоил дюжины таких бесполезных фатов. Ухитряясь тем не менее улыбаться и болтать с оставшимися гостями, Порция проявила находчивость и двинулась к двери, едва заметила Фредерика, шедшего по коридору. — Где тела? — спросил он, и глаза его потемнели от гнева. Взяв Фредерика под руку, Порция спокойно повернула его в сторону от общей комнаты и направилась с ним к кухне. Хотя Фредерик, благословение Господне, был выше глупостей, присущих большинству мужчин, он явно был разгневан и разгорячен. И она сочла за лучшее поговорить с ним наедине. — Я приказала бросить их в ближайший колодец, — поддразнила она, тщетно надеясь развеять шуткой его мрачность. — Не думаю, что местный судья станет их там искать. Но он продолжал хмуриться, ничуть не оценив ее юмор. — Что? Порция испустила тяжелый вздох: — Я велела их слугам забрать господ и отправила их восвояси. Это не первый случай, когда мне приходится иметь дело с грубыми мужланами или видеть за завтраком матч по боксу. На щеке у него задергался мускул, Фредерик пытался подавить кипевший в нем гнев. — Простите, что я стал причиной безобразной сцены, разыгравшейся в вашем заведении. — Вина не ваша, Фредерик. — Порция остановилась и повернулась лицом к нему. — Такие люди, как они, всегда найдут способ причинить неприятность. — Да. Но эти шуты — друзья моего... братца, — проскрежетал он сквозь зубы. — И я подозреваю, что они намеренно выбрали гостиницу Герб королевы, потому что узнали, что я остановился здесь. Порция ощутила некоторое смущение, и по спине у нее поползли неприятные мурашки. В выражении его лица она заметила мрачную решимость и жесткость, вовсе не свойственные ему. — Что же, если и так? — Порция, может, было бы лучше, если бы я остановился в другой гостинице? — Нет. — Она сжала руки в кулаки. — Это абсурд, Фредерик. — На самом деле в этом большой здравый смысл. — Его губы сложились в безрадостную улыбку. — Если друзья Саймона желают осложнить жизнь мне, я не хочу, чтобы в это были замешаны вы и ваша гостиница. Они могут нанести вашему делу серьезный урон. Неужели Фредерик собрался оставить ее гостиницу и никогда больше сюда не возвращаться? Нет. Это немыслимо. Никогда больше она не увидит это изящное, красивое лицо? Никогда больше он не станет вмешиваться не в свое дело? Никогда больше она не почувствует эти умные, опытные пальцы на своей коже? Порция проглотила комок в горле. Позже она поразмыслит над своей странной панической реакцией. Гораздо позже. На мгновение она захотела удостовериться в том, что он не исчез в облаке ослепительного благородства и славы. Мужчины — такие идиоты! — У меня есть кое-какие связи и кое-какая власть, Фредерик, и я не хочу, чтобы вы защищали меня от этих мелких негодяев. — Она смотрела на него с выражением уязвленной гордости. — Я уже много лет справляюсь с делами гостиницы без вашей или чьей-либо помощи и участия. Он смутился и нахмурился: — Порция... — Только что прибывший джентльмен — ваш друг? — перебила она и двинулась дальше по коридору. Фредерик с отсутствующим видом пошел рядом. — Он скорее мне брат, чем друг. В его тоне она безошибочно расслышала теплоту при упоминании о неожиданно появившемся джентльмене. — Ему понадобится комната на ночь, или он здесь проездом? — Он остановится в Винчестере. Порция... — Я должна поговорить с миссис Корнелл о сегодняшнем обеде, — пробормотала она, прежде чем он успел что-нибудь добавить. Однако ее собеседник имел совсем другие намерения. Едва она успела сделать хоть шаг, ее локоть оказался зажатым в его пальцах, крепких, как тиски, а Фредерик открыл дверь в узкий бельевой чулан. Порция испустила испуганный вздох, когда Фредерик толкнул ее внутрь и стремительно последовал за ней. — Фредерик, какого дьявола вы делаете? Единственным ответом был щелчок захлопнувшейся двери, Фредерик властно схватил ее в объятия и прижал к груди. Даже в густой темноте его губы безошибочно нашли ее, и поцелуй был яростным, требовательным и почти грубым. Несколько мгновений Порция просто позволяла себе наслаждаться жаром его тела и волшебством прикосновений. После столь долгого одиночества она не принимала как должное наслаждение, даруемое его ласками. И, к своему великому удивлению, находила странно волнующим пребывание в тесном бельевом чулане в то время, как всего в нескольких ярдах от них туда-сюда сновали слуги. Потом, когда пальцы Фредерика нежно заскользили по ее раскрасневшимся щекам, она нашла в себе силы отпрянуть. Нельзя было доверять его странному настроению. — Фредерик? — Ненавижу это, — пробормотал он, встретив на пути ее выставленные вперед локти. — Поцелуете меня? — Господи! Нет! Его ладони легко заключили ее лицо, как в рамку, теплое дыхание коснулось кожи. — Плохо, что мы должны скрываться в этом бельевом чулане, когда мне захотелось вас поцеловать. — Вы же знали, что я не могу рисковать скандалом... — Ненавижу идиотов, испортивших чудесное утро, — продолжал он тихо и яростно. Сердце ее сделало болезненный скачок. — Да. — Независимо от того, чего я достиг в жизни, я всегда останусь бастардом, презираемым обществом. — Пальцы его крепче сжали ее лицо. — А будучи хозяйкой гостиницы Герб королевы, и вы оказываетесь под ударом, и вы оказываетесь запятнанной. Она потянулась к Фредерику и схватила его за плечи, жалея, что в темноте он не может видеть ее помрачневшего лица. — Чушь! — выпалила она. — Чушь? — Да. Думаю, мне лучше знать, окажусь я запятнанной или нет. Где-то в глубине его горла зародился хриплый звук, означавший разочарование и бессилие. — Господи! Я так хочу оказаться подальше отсюда, детка. Где-нибудь далеко отсюда, вместе с вами, чтобы мы могли забыть обо всем. Сердце ее сжалось от острого приступа тоски и томления. О да! Остаться наедине с Фредериком далеко от этой гостиницы и тех, кто знает их обоих. Это было бы настоящим раем, но это неисполнимая мечта. — Я... — Я уверена, что она пошла туда. Из-за двери донесся назойливый и докучливый голос Молли, а за ним послышалась дробь ее шагов. — Может быть, она пошла на кухню? Порция испустила тяжкий вздох. Рай еще больше отдалился от них. — Мне надо идти. Пальцы Фредерика на мгновение крепко сжали ее прежде чем отпустить. — Конечно, надо. Почувствовав странный холод, как только он сделал шаг назад, Порция потянулась к нему и в темноте нащупала и сжала его руку. — Фредерик? — Что? — Вы... — Пришлось замолчать, потому что в горле образовался комок, и Порция судорожно сглотнула его. — Вы уезжаете вместе с другом? — Йен отправляется со мной в Винчестер. — Но ведь вы вернетесь сегодня вечером? Наступила короткая пауза, а потом послышался его глубокий вздох: — Я сохраняю за собой комнаты, но, думаю, мне было бы лучше остаться в Винчестере на несколько дней. — Нет, Фредерик... — Порция, я делаю это ради вас, — сказал он, и твердость его тона убедила Порцию, что он уже принял решение и ничто не сможет его поколебать. Досада Порции усугубилась. Проклятие! Бывают случаи, когда Фредерик ведет себя как тупоголовый, неспособный логично мыслить полный идиот, не лучше любого другого мужчины. Жалея, что при малом росте у нее не хватает сил, чтобы как следует встряхнуть его, Порция ограничилась тем, что проскользнула мимо него к двери и порывисто распахнула дверь чулана. — Потому что я, конечно, не могу знать, что для меня лучше? — укоризненно спросила она, выходя в коридор и направляясь прямо на кухню. — Это вовсе не то... Порция! Черт возьми! — Желаю приятного и безопасного путешествия, мистер Смит. Природа в окрестностях Винчестера едва ли могла похвастаться чем-то замечательным. Похвастаться она могла только тихими спокойными ручьями, пролагавшими себе путь через густые леса и вересковые пустоши, да порой можно было встретить живописную деревушку на фоне паркового ландшафта. Самые романтически настроенные путешественники могли бы вспомнить истории о Круглом столе короля Артура, который, как считали некоторые, когда-то стоял в Большом зале Винчестерской ратуши, и найти в этих местах нечто волшебное, но большинство было достаточно здравомыслящими, чтобы принять как данность (при этом кое-кто даже высоко ценил это), что дни славы этих мест остались в далеком прошлом. Несмотря на отсутствие впечатляющих гор и утесов или замков, маячащих на горизонте, здешняя природа все же отличалась спокойной красотой и ничуть не заслуживала ярости и мрачности, с которыми в настоящий момент взирал на нее Фредерик Смит. Ехавший рядом Йен, наконец, метнул в него удрученный взгляд, устав от мрачного молчания и глубоких вздохов, достойных шекспировской трагедии. — Должен тебя предупредить, Фредерик, что ты не самый искрометный собеседник, — процедил он сквозь зубы. — А уж в столь мрачном настроении просто скучен. Вздрогнув, Фредерик постарался взять себя в руки, отрешиться от своих мыслей и посмотреть на друга с иронической улыбкой. — Прости меня, Йен. Неужто ты предпочел бы, чтобы я сплясал джигу или отколол несколько номеров, достойных жонглера, чтобы развеселить тебя? — спросил он, чувствуя, что нервы все еще на взводе. Пока что день складывался чертовски неудачно. И было мало надежды на то, что он выправится, потому что предстояло провести несколько следующих ночей в Винчестере, а не в объятиях миссис Порции Уокер. — Ты мог бы мне рассказать о своей Порции, — сказал Йен с отсутствующим видом скользнув взглядом по дородной коровнице, стоявшей у ближайшей ограды. Фредерик ответил кривой улыбкой. Взгляд его друга всегда находил женщину, достойную внимания. Однако как его взгляд, так и внимание редко задерживались на ком-нибудь надолго. — К сожалению, она не моя, — пробормотал Фредерик, бесцельно блуждая взором по узкой дороге к Винчестеру. Утро было прекрасным и как нельзя лучше подходило для верховой прогулки. Солнце светило, ветерок был хоть и прохладным, но приятным, а крокусы только начинали распускаться. Бросив на коровницу последний взгляд и одарив ее улыбкой, от которой у той подкосились ноги, Йен повернул голову к другу и просверлил его проницательным взглядом. — А ты этого хотел бы? — Думаю... — Фредерик глубоко вздохнул, с трудом признавая правду, которая давно уже формировалась в его сознании: — Думаю, хотел бы. — Боже милостивый! Йен чуть не свалился с седла, и Фредерик изумленно поднял брови. — Почему тебя это так потрясает? Даже ты должен признать, что она необычайно красива. — Вне всякого сомнения, — охотно согласился Йен. Пожалуй, даже слишком охотно. — Она одна из самых красивых женщин, каких мне приходилось встречать в жизни. Фредерик подавил желание предостеречь друга. При всех своих недостатках Йен никогда не стал бы браконьерствовать на территории лучшего друга. Существовало неписаное и невысказанное правило, которого они, все трое, придерживались неукоснительно, невзирая на возможные искушения. И, несомненно, это было одной из главных причин, почему они оставались друзьями после стольких лет, с некоторым удовлетворением признал Фредерик молча. — Так почему же ты удивлен, Йен? — Темноволосый Йен пожал плечами. Лицо его было задумчивым. — Каждый раз, когда ты говорил о своем идеале женщины, я представлял ее мягкой, покорной и уступчивой, способной одарить тебя кучей отпрысков и содержать в порядке твой дом. Я и не подозревал в тебе вкуса к экзотическим существам с ангельским лицом, но диктаторскими замашками. Улыбка Фредерика стала шире: — Все обстоит гораздо хуже, друг мой. — В самом деле? — О да. Она требует, чтобы ей подчинялись все и вся. И, более того, она собрала под свое крыло целую команду заблудших душ — от контрабандистов до гулящих женщин. — Он покачал головой с отрешенным и покорным видом. — А если и найдется глупец, желающий взять ее под свое покровительство, то он получит отпор и ему будет разъяснено, почему это невозможно, будут приведены десятки доводов против. Йен отрывисто рассмеялся: — Значит, она как раз для тебя. Поразмыслив, я пришел к такому выводу. Она будет печься о твоих служащих, которые (и ты не можешь этого отрицать) тоже состоят из странных и нелюдимых существ. К тому же, надеюсь, она будет следить, чтобы ты ел свои любимые овощи и тепло одевался при холодном ветре. — Он склонил набок темноволосую голову. — Нет сомнений в том, что ваши дети будут красивы. Да, она для тебя подходящая пара. Даю тебе свое благословение. Уже готовый дать хлесткий ответ Фредерик вдруг заколебался на память ему пришла безобразная сцена в гостинице, а с ней и жажда мести. — Возможно, я не такая уж хорошая партия, — признал он, и сердце болезненно сжалось. — По крайней мере, для нее. — О! Узнаю этот тон. — Йен смотрел на друга, сузив глаза. — Что тебя гнетет? — Порция страдала... долгие годы. — А кто не страдал? — Она страдала больше, чем любая другая известная мне молодая дама, — настаивал Фредерик, понимая, что Порция таит еще какие-то темные тайны и что она не расположена открывать их. — Я не могу отделаться от мысли, что, возможно, лучше оставить ее в покое и дать ей наслаждаться мирной безмятежной жизнью. Брови Йена сошлись над переносицей. — О чем ты, черт возьми, болтаешь? Фредерик придержал свою лошадь, тщательно подбирая слова: — До сегодняшнего утра я никогда по-настоящему не задумывался о том, что отсутствие хорошего происхождения будет иметь значение для моей будущей жены и детей. Йен вскричал: — Черт побери, Фредерик, не можешь же ты позволить стаду низких идиотов портить тебе жизнь! — Идиоты они или нет, но они высказали то, что другие всегда будут думать. — Он встретил и удержал взгляд золотистых глаз друга, — Я бастард, незаконнорожденный. — Бастард, заработавший целое состояние, значит больше, чем половина этих жалких аристократишек, слоняющихся по Лондону. К тому же ты бастард, к мнению которого прислушиваются влиятельные политики по всей стране. — Йен улыбнулся, и в улыбке его было злорадное удовлетворение. — Если ты на самом деле желал проявить свою силу, заставил бы этих троих денди на коленях молить у тебя прощения. Фредерик не осмелился возражать. Он мог бы заставить их просить прощения, если бы пожелал. За долгие годы он обрел и состояние, и связи, способные помочь ему в наказании этих фатов, достаточно глупых, чтобы не проявить к нему должного уважения. И все же ни деньги, ни связи не могли снять с него печать позора, наложенного при рождении. — Я никогда не смогу в приличном обществе быть равным, — пробормотал он. — А миссис Уокер желает именно этого? Она хочет стать членом высшего света? — Она принадлежит к нему по праву рождения. — В его воображении появилась Порция, окутанная облаком шелкового платья и проносящаяся в танце по роскошной бальной зале. О Боже! Все общество пало бы к ее ногам! — Она должна там быть. — Это не ответ на мой вопрос. Фредерик пожал плечами: — Она утверждает, что ее не интересует светское общество Лондона. — А как насчет тебя? — А что насчет меня? — К тебе она питает интерес? Слабая улыбка тронула его губы. — Думаю, что известный интерес она ко мне питает. — Тогда у тебя нет причины терзаться. Порция решила не дуться, когда двумя часами позже Фредерик забрал лошадь из конюшни и уехал, сказав всего лишь до свидания. Она и не рассчитывала, что он всегда будет вести себя разумно. В конце концов, он был мужчиной. А встреча с этими гнусными фатами, по-видимому, потрясла его и лишила здравого смысла. Пожалуй, к лучшему, что у него появились возможность и время поехать в Винчестер в обществе друга. А ноющую боль и страх от того, что он может не вернуться в Герб королевы, Порция постаралась запрятать поглубже. Во всяком случае, после того, как она проскользнула в его комнаты и убедилась в том, что он оставил там большую часть своих вещей. Она как раз выскользнула из его номера, когда заметила Куина, трудившегося в дальнем конце коридора. Любопытствуя, Порция направилась к слуге, остановилась возле него, и на губах ее появилась печальная улыбка, когда она поняла, что он пытается модернизировать блок, соединявший с кухней маленький служебный лифт, использовавшийся для подъема воды и подносов с едой. И образцом Куину служил чертеж Фредерика. — А вот и мы, — наконец пробормотал Куин, отступая в сторону, чтобы дать Порции возможность посмотреть на результаты своего труда. — Опробуйте его и посмотрите, как он работает. — Право же, Куин, в этом нет надобности. — И все же попробуйте, детка, — настаивал Куин. Понимая, что только зря потеряет время на споры со стариком или на злость, что без ее ведома опять были введены какие-то новшества, Порция потянула за толстую веревку, соединенную с деревянной полкой. Глаза ее округлились от изумления, когда оказалось, что от одного легкого прикосновения полка мгновенно взлетела вверх. — Боже мой! — Тянуть стало гораздо легче. Разве нет? — с некоторым самодовольством спросил Куин. — Намного легче. Порция удивленно покачала головой. Она не разбиралась в разных колесах и шкивах, но отлично поняла, что это серьезное и важное усовершенствование. — Молли будет в восторге. — Да. Этот мистер Смит — умный малый. — Куин многозначительно улыбнулся. — Он, как сорока, постоянно суетится и чинит свое гнездо. — На самом-то деле это мое гнездо, которое он продолжает чинить и вокруг которого суетится, — сухо заметила она. — Но ведь стало лучше? — Конечно, стало лучше, и вид у устройства приятнее. — Тут она не могла скрепя сердце не согласиться. Мистер Фредерик Смит обладал удивительным гением: он умел видеть тайну и волшебство за простыми вещами. Ясновидящий, нашептывал ей тайный голос. Мечтатель и фантазер. — Да, думаю, все стало лучше — и по виду, и по действию. — И вы тоже. Она резко обернулась и посмотрела на старого друга, подняв брови: — Прошу прощения? — Никогда не видел, чтобы вы столько улыбались, как в последние несколько дней. — Он нежно похлопал ее по плечу. — Возможно, у мистера Смита талант не только по части техники. Сердце у нее в груди тяжело забилось, хоть она и покачала головой. Фредерик внес в ее жизнь пусть кратковременную, но неожиданную радость, которую не суждено было забыть никогда. Но Порция была не так глупа, чтобы поверить, что в этом было нечто более серьезное, чем краткая интермедия в ее монотонной жизни. Она испытала слишком много разочарования, чтобы настроиться на что-то большее. — Куин... — Миссис Уокер? Звук голоса Молли донесся откуда-то с подножия лестницы, и с легкой гримасой недовольства, оттого что их разговор прервали, Порция двинулась вниз, на зов служанки. — Да, Молли, в чем дело? — Тут джентльмен. Он хочет с вами поговорить. — Очень хорошо... Проведи его в заднюю гостиную. Я сейчас спущусь. Машинально приглаживая складки простой серой юбки, Порция уже собралась спуститься вниз, когда Куин удержал ее за руку. — Подождите. Я чуть-чуть приведу себя в порядок и пойду с вами. Порция смотрела на Куина с удивлением, пока не уяснила причину его странного поведения. По-видимому, он опасался, что этот визит имел отношение к инциденту с расфуфыренными шутами, наделавшими переполох нынче утром. Она с трудом удержалась от вздоха. — В этом нет необходимости. Но лицо Куина сморщилось, а выражение не оставляло сомнений в том, что он будет продолжать вести себя неразумно. — Я и не сказал, что это необходимо. Я только сказал, что иду с вами, — проворчал он. — Если не хотите подождать, пойду такой, как есть, грязный. — Почему вдруг все вообразили, что я не способна постоять за себя и за свою гостиницу? — Вполне способны, и сами это знаете, но уж если возникнут затруднения, я не хочу, чтобы вы столкнулись с ними одна. — На его губах появилась лукавая улыбка. — Мистер Смит тогда отрубит мне голову и поднесет вам на блюде. — Но это же абсурд, Куин! — Я всего лишь в случае надобности подергаю павлина за хвост, — заявил старик и затопал вниз по лестнице. — Подергаешь за что? — Следуя за ним, Порция в недоумении воздела руки к потолку, не понимая, что так поколебало ее прежде непререкаемый авторитет. — Черт возьми! Мистеру Фредерику Смиту предстоит за многое ответить. Проходя через холл первого этажа, Порция поняла, что дерганье павлина за хвост отнимет добрых четверть часа времени. Во всяком случае, именно столько времени потребовалось бы Куину на то, чтобы умыться и причесаться. Бросив на него кислый взгляд, Порция распахнула дверь в дальнюю гостиную и переступила через порог. Она остановилась и оглядела стройную мужскую фигуру у окна. Инстинктивно Порция нацепила на лицо дежурную улыбку. У нее было достаточно опыта, чтобы тотчас же узнать дорогой докрой малинового сюртука и блеск сапог цвета шампанского. Джентльмен со средствами. И немалыми средствами. Сделав шаг вперед со свойственной ей профессиональной живостью и непринужденностью, Порция почувствовала, что Куин остановился у двери, и увидела, что гость повернулся. И у Порции захватило дух. Ноги ее отказались двигаться дальше, как только она увидела тонкие черты гостя. Господи! Этот человек выглядел в точности как Фредерик. К счастью, джентльмен не заметил ее смятения и пошел ей навстречу, а оказавшись в центре комнаты, принялся рассматривать ее с вопросительным выражением лица. — Миссис Уокер? — Да. — Порция отчаянным усилием воли пыталась восстановить спокойствие — Да. Я миссис Уокер. Чем могу быть полезна? — Я лорд Грейстон. — Грейстон. Отец Фредерика... — пробормотала она, не успев подумать. — Да. — На губах визитера появилась слабая задумчивая улыбка. — Ваша горничная сказала, что он уехал на весь день. — Он уехал в Винчестер, но я сегодня не жду его обратно. — А-а!.. — Что-нибудь передать ему? Лорд Грейстон отвернулся, но Порция успела заметить боль, промелькнувшую в его бледных глазах. И от этой боли сердце Порции сжалось. Боже мой! Эта боль была такой глубокой и так тщательно запрятанной. Будто рвалась наружу из самой глубины души. — Я слышал... нынче утром здесь возникло недоразумение, — пробормотал он, и его стройная фигура замерла, будто он пытался подавить сильные чувства. Порция скрыла печальную улыбку. Она никак не могла привыкнуть к тому, что сплетни распространяются в округе с такой скоростью. Конечно, было нечто пугающее в том, как лорд Грейстон поспешил в ее гостиницу, узнав, что Фредерик претерпел стычку с местными снобами. В конце концов, эти неотесанные аристократишки явились сюда с намерением найти Фредерика, потому что были друзьями законного сына лорда Грейстона, Саймона. — Да, здесь была небольшая потасовка, — осторожно признала Порция. — Фредерик не пострадал? В голосе лорда Грейстона прозвучало несомненное беспокойство. — Нет, — заверила его Порция. — Я могу уверенно заявить вам, что он в полном здравии. Ну разве что у него подбит глаз. — Слава Богу, — выдохнул лорд Грейстон, и она заметила, что плечи его утратили каменную неподвижность и слегка расслабились. — Мне стало известно, что Гриффин и его друзья отправились на поиски Фредерика, и я опасался худшего. — Откровенно говоря, милорд, ваш сын и его друг ухитрились сокрушить этих троих джентльменов, и мне пришлось позвать слуг, чтобы они унесли своих господ. Пожилой джентльмен издал тихий, горький смешок: — Думаю, мне следовало догадаться, что Фредерик способен постоять за себя. Ясно, что он научился преодолевать любые трудности. — Вне всякого сомнения, потому что был вынужден это делать всю жизнь, — ответила Порция, не сознавая, что высказала вслух свои мысли, до тех пор, пока не встретила взгляд пожилого господина и не прочла в нем острую, неприкрытую, постоянно преследующую его боль. Ее раздражение тотчас же сменилось жалостью. Лорд Грейстон обладал одним из лучших поместий в стране, но был глубоко несчастным человеком. — Простите меня, — тихо сказала она. Он лишь слегка покачал головой: — Нет, вы совершенно правы. Фредерику ничего не было дано. Он все завоевал сам. И вина за это лежит на мне. — Он прекрасный человек, милорд, — внезапно вмешался в разговор Куин, все еще стоявший в двери, и его реплика заставила Порцию обернуться и бросить на старика испуганный взгляд. — Таким сыном может гордиться любой отец. — Да, да, это так. Возможно, именно потому, что я не вмешивался в его воспитание, — тихо проронил лорд Грейстон, и на губах его появилась душераздирающая улыбка. — Когда он вернется, не соблаговолите ли сказать, что я заезжал навестить его и что я... — Да? — мягко попыталась ему помочь Порция. — И что я был бы рад, если бы он приехал пообедать со мной в любой удобный для него день. — Я скажу ему. — Благодарю вас. Кивнув, лорд Грейстон покинул комнату, оставив за собой аромат дорогого одеколона и ощущение полного и мучительного одиночества.

Глава 14

Узкое кирпичное строение с белыми ставнями, безжалостно отполированными оконными стеклами и медным дверным молотком походило своим унылым видом на стареющую матрону, отчаянно пытающуюся противостоять возрасту и надвигающейся бедности. Спешившись, Фредерик обмотал поводья лошади вокруг столба и оглядел дом с неожиданным для него самого приливом любопытства. Если бы его спросили, каким он видит себя, он бы ответил, что джентльменом будущего. Он был человеком, не только верящим в перемены, но и старающимся по мере сил их приблизить. Но в то же время не мог отрицать и своего интереса к прошлому Даннингтона. Неужели его учитель и воспитатель всегда был таким спокойным и трезвым человеком, или все-таки когда-то он был молодым шалопаем, полным радости жизни, которую пытался позже вдохнуть в своих питомцев? Мечтал ли он когда- нибудь встретить жену и завести детей, или его вполне удовлетворяла жизнь холостяка? Был ли он счастлив? — Это пансион, — пробормотал Фредерик, когда Йен тоже спешился. — Даннингтон жил здесь? — спросил друг. — По крайней мере, некоторое время. — Господи! Йен скорчил гримасу, оглядывая просевшую кровлю и крошащуюся печную трубу. — Надеюсь, в то время дом был в лучшем состоянии. — Весьма вероятно, что не был. Основываясь на том, что мне удалось разузнать, Даннингтон был единственным младшим преподавателем местного колледжа с весьма небольшим доходом, — возразил Фредерик. — Сомневаюсь, что он мог прилично платить за комнату и стол. Йен бросил на него скучающий взгляд: — И как же местожительство Даннингтона сочетается с возможностью узнать правду о твоем отце? — Их дороги могли пересечься где-нибудь в Винчестере, — пожал плечами Фредерик. — Надеюсь, что, двигаясь по следам Даннингтона, я наткнусь на сведения об отце. — А! Блестящий план. Фредерик ответил печальной улыбкой на очевидные недоверие и иронию друга.. — Я отлично сознаю, что цепляюсь за соломинку, Йен, но сейчас у меня самые неясные представления о том, как можно узнать о прошлом отца. Йен похлопал его по спине: — В таком случае будем цепляться за соломинку вместе, Фредди, мой мальчик. Фредерик двинулся вперед, прошел в ворота и проследовал дальше по мощенной плитами дорожке и заметил, что кружевная занавеска на одном из окон дрогнула, а значит, за ними кто-то наблюдает. Сильно ударив в дверь медным молотком, друзья в тишине ждали, пока дверь не открылась и на пороге не появилась женщина средних лет с грубыми оплывшими чертами лица и седеющими темными волосами, собранными на затылке в жалкий пучок. — Да. Чем могу быть вам полезной? Фредерик ответил любезной улыбкой: — Это пансион Гривс? Женщина сдвинула брови, что невыгодно подчеркнуло ее сходство с гончей, и беспардонно оглядела сначала Фредерика, потом Йена, особое внимание обратив на очевидную дороговизну их одежды. — Да. Но у нас свободна всего одна комната, да и та на чердаке. Сомневаюсь, что она подойдет кому-нибудь из вас, — предупредила женщина. — Владелица вы? Миссис Гривс? — спросил Фредерик, отважно вступая в разговор. — Я мисс Гривс. Домом все еще владеет моя матушка, но она слишком стара, чтобы заниматься повседневной работой. А чего вы, собственно, хотите? — Прошу меня простить, мисс Гривс, за прямоту, переходящую в грубость. — Фредерик попытался смягчить суровую даму улыбкой. — Сначала позвольте вам представить моего спутника — мистера Брекфорда, а меня зовут мистер Смит. Мы оба из Лондона. Поняв, что Фредерик ничего не достиг, а только усугубил сомнения хозяйки, Йен решил взять дело в свои руки. Буквально. С улыбкой, повергшей к его стопам легионы женщин, Йен взял пухлую руку мисс Гривс и поднес к губам ее короткие толстые пальцы. — Наша встреча — для меня истинное удовольствие, моя дорогая, — пробормотал он. — Огромное удовольствие. — О! — Мисс Гривс затрепетала (довольно устрашающее зрелище) под воздействием обаяния Йена. — Благодарю вас. Фредерик с трудом поборол желание вытаращить глаза и воспользовался моментом, чтобы взять быка за рога. — Мы ищем в Винчестере семью нашего старого друга, некоего мистера Даннингтона, который жил в этом пансионе лет двадцать — тридцать тому назад. Мисс Гривс неохотно переключила внимание на него: — Мистер Даннингтон? — Он служил в местном колледже. — Да... кажется, у нас жил кто-то с таким именем. Моя мать, конечно, помнит его лучше. Фредерик постарался сохранить спокойное выражение лица. Едва ли мисс Гривс было более десяти лет, когда Даннингтон жил в этом доме. Не вполне подходящий возраст, чтобы помнить временного жильца. — Если для вас не составит большого труда, не могли бы мы с ней побеседовать? — Если честно, я не думаю, что стоит ее беспокоить. — Мисс Гривс оглянулась через плечо и скромно понизила голос: — Видите ли, у нее довольно хрупкое здоровье и, откровенно говоря, память не та, что прежде. Допекать ее такими вопросами — только расстраивать. Фредерик попытался изобразить сочувствие: — Уверяю вас, что я проявлю крайнюю осторожность и сделаю все, чтобы не расстроить ее. — Ну право, не знаю... И снова Йен находчиво вступил в разговор, чтобы рассеять природную осторожность мисс Гривс. — Может быть, мисс Гривс, пока мой друг будет беседовать с вашей матушкой, вы покажете мне свой сад? Ослепив даму привычной улыбкой, Йен взял ее за руку. — Я пробуду в Винчестере несколько дней, мне понадобятся советы женщины, подобной вам, в вопросе подыскания комнат, не кишащих блохами, а также паба, где лучше всего готовят. Мисс Гривс заморгала, и на лице ее появилось выражение нечаянной радости. Такое выражение обычно принимало лицо любой женщины, когда Йен оказывался поблизости. — Вы решили остановиться в Винчестере? — Как можно не оценить столь прелестный пейзаж? — откликнулся Йен. — О! Фредерик деликатно откашлялся, привлекая к себе внимание. — Ваша матушка, мисс Гривс? — Да... я... Не отрывая взгляда от Йена, старая дева сделала знак горничной, маячившей у подножия лестницы: — Дженет, пожалуйста, проводи мистера... — Смита. — Пожалуйста, проводи мистера Смита в гостиную моей матери. — Да, мэм. Девица с прыщавым лицом сделала шаг вперед, и ее голубые глаза чуть не выпрыгнули из орбит при виде скучной и раздражительной хозяйки, флиртующей с незнакомцем, как обычная потаскушка. — Сюда, сэр. Вознаградив Йена улыбкой, Фредерик позволил провести себя по узкой лестнице и оказался в захламленной гостиной, заставленной разнокалиберными стульями, диванами и столами, почти скрытыми под ужасающего вида коллекцией фарфоровых фигурок. — Какой-то мистер Смит хочет вас видеть, мэм, — прокаркала девица. Старуха с пышными седыми волосами и узким лицом, изборожденным отметинами возраста, подняла глаза на Фредерика и смерила его на удивление проницательным взглядом. В отличие от своей неудачливой дочери миссис Гривс в свое время отличалась недюжинной красотой. К тому же она была гораздо приветливее и встретила Фредерика хорошо. — Принеси нам чаю, Дженет, — пробормотала она, откладывая шитье. — Да. — Сделав книксен, Дженет попятилась к двери, наткнулась по дороге на стол и, опрокинув его вместе с цветком в горшке, наконец прошмыгнула за дверь. Миссис Гривс испустила тяжелый и покорный вздох: — Право, в наши дни так трудно найти толковых слуг. — Надеюсь, я не слишком досаждаю вам? — мягко спросил Фредерик. — Думаю, моя дочь вас предупредила, что у меня хрупкое здоровье и мне, по крайней мере, не следует злоупотреблять развлечениями? Фредерик издал возглас изумления и рассмеялся: — Она нас предупредила, что вас не следует беспокоить. — Бедняжка — такое скучное и в то же время властное создание. И всегда такой была. Вероятно, потому и не смогла выйти замуж. Джентльмен предпочитает держать поводья в своих руках и при случае натягивать их. Я права? — Пожалуй, иногда так бывает, — согласился Фредерик, хотя он и не всегда испытывал отвращение к одной властной особе. — Ну, можете сесть. Хозяйка указала Фредерику на стул у окна. — Благодарю вас. Глядя, как Фредерик усаживается на краешек подушки, миссис Гривс покачала головой. — Вы кажетесь мне знакомым. Мы встречались прежде? — Боюсь, я не имел удовольствия быть вам представленным, хотя надеюсь, что вы знавали моего старого знакомого. Хоумера Даннингтона, Кажется, он снимал у вас комнату много лет назад. Наступило молчание, миссис Гривс копалась в памяти, а ее узловатые пальцы барабанили по подлокотнику стула. Наконец ее выцветшие глаза оживились, и в них появилось удовлетворение. — Ах да... конечно. Он был учителем. Фредерик испытал прилив надежды. Значит, он на верном пути. — Да. — Он был одним из моих первых постояльцев, — пробормотала миссис Гривс, и глаза ее затуманились воспоминаниями о давно минувших днях. — Я начала принимать постояльцев после смерти мужа. Даннингтон был очень красивым молодым джентльменом. И всегда был очень вежлив. Я жалела, когда он решил покинуть Винчестер. — Так он снимал здесь комнаты? — продолжал наседать Фредерик. — О да. Он прожил здесь... о... два года, возможно, чуть больше. — Она разразилась звонким смехом, и рука ее невольно поднялась поправить серебристые локоны. — Я надеялась, что он привяжется к бедной вдове, но он всегда был слишком занят своим преподаванием. Полагаю, позже он женился? Фредерик постарался изо всех сил скрыть изумление. Неужели Даннингтон намеренно избегал внимания молодой вдовы, или он и в самом деле был настолько погружен в свои педагогические занятия? Конечно, в те времена, когда Фредерик познакомился с этим книжником, тот явно предпочитал женщинам фолианты. — Нет, он остался холостяком, — сообщил он любопытной даме. В ее голубых глазах появился блеск надежды. — И сейчас еще? И сейчас еще... гмм... холостяк? Поняв, какое направление приняли ее мысли, Фредерик смущенно кашлянул. О Боже! — К сожалению, несколько месяцев назад он отошел в лучший мир. — Ах! Какая жалость! — Голубые глаза затуманились. — Конечно, в моем возрасте люди должны привыкать к мысли о том, что их друзья и знакомые уходят. — Миссис Гривс слегка пожала плечами: — Так что вы хотели узнать? Смущенный ее манерой перескакивать с одной темы на другую без всякого перехода, Фредерик покачал головой: — Я разыскиваю родственников мистера Даннингтона, если они у него были. — Родственников? Гм. Должна сказать, не помню, чтобы он когда-нибудь упоминал о родственниках. И уж конечно, если они и были, никто из них не жил в Винчестере. — Ее взгляд обратился к окну. — Теперь, когда я об этом задумалась, то припоминаю, что он говорил, что родом из Суррея или из Эссекса... Во всяком случае, не думаю, что это его родные места. — Понятно. Голубые глаза снова обратились к Фредерику и пронзили его любопытным взглядом. — Есть какая-нибудь веская причина тому, что вы разыскиваете его близких? — Я просто не знаю, с кем связаться после его смерти. — Фредерик беспомощно поднял руки. — Видите ли, конечно, после него остались кое- какие вещи, которые я хотел бы отдать его родным. — И ради этого вы проделали весь этот путь? Должно быть, он много значил для вас. — Да. Много значил. — Фредерику стало трудно дышать, и он попытался успокоиться и умерить привычную боль, сжавшую грудь. Утрата Даннингтона, наверное, будет вызывать у него это чувство до конца жизни. — Он был наставником и другом для меня и нескольких других молодых людей, не имевших родных. — Похоже на того мистера Даннингтона, которого знала я. — Ее губы тронула задумчивая улыбка. — Он всегда пекся о беспризорных мальчишках, заполнявших улицы, и утверждал, что образование — это единственное, что разделяет простых людей и аристократов. Отличался радикальными взглядами. — Это верно. — Припоминаю, что он вечно спорил с другим джентльменом, тоже снимавшим здесь комнаты. Как же его звали? — Она замолчала, и глаза ее распахнулись. — Господи! Вот оно! — Что? Она подалась вперед и указала пальцем на Фредерика: — Теперь я понимаю, почему ваше лицо показалось мне знакомым. Вы точная копия джентльмена, который жил здесь. Фредерик изо всех сил старался сохранить спокойное выражение лица, не желая пугать бедную старуху изъявлениями радости. Он не вскочил со стула с криками облегчения. — Я? Неужели? И кто... — А вот и мы, мэм... — В комнату ввалилась горничная, своротив по дороге к софе серебряный канделябр и две статуэтки. — Господи, девочка, поставь поднос и уходи, пока не уничтожила все остальное, — заворчала старуха, подождав, пока Дженет повернется и уйдет, после чего снова обратила внимание на горящего нетерпением Фредерика. — А теперь, мистер Смит, не выпить ли нам чаю? Он прикусил губу и ухитрился смущенно улыбнуться: — Благодарю вас. Две ложки сахару. — Да вы, как я вижу, сластена? — Да, боюсь, что так. — Он подался вперед, чтобы принять изящную фарфоровую чашку. — Вы сказали, я напоминаю вам вашего постояльца? — Ммм. Право, это несколько странно, — рассеянно пробормотала миссис Гривс, накладывая на тарелку тонкие ломтики кекса с анисом. — Сандвич с ветчиной или с огурцами? — С ветчиной, — пробормотал Фредерик, про себя проклиная весь поднос с чаем и едой и желая ему провалиться в тартарары. — Вы помните его имя? — Его имя? — Ну, имя другого вашего жильца! — проскрежетал Фредерик сквозь зубы. Миссис Гривс передала Фредерику тарелку, которую он тотчас же отставил в сторону. В эту минуту ветчина и кекс были последним, чего он хотел. — О да... Так о чем это я? Удобнее угнездившись в кресле, старуха недоуменно сдвинула брови. — О, моя дырявая память! Она уже далеко не такая, какой была! Мистер... Клейтон... Коулман... Колстоун. Да, да, это был мистер Колстоун. — Фредерик Колстоун? — спросил Фредерик. — Да, такой красивый молодой человек, — защебетала женщина. — Как вы. Фредерик улыбнулся, мысленно поздравляя себя с такой удачей. Набрести на место, где квартировал его отец во время пребывания в Винчестере... Это было просто невероятно. — Благодарю вас. — Не стоит смущаться, мой мальчик. — Миссис Гривс погрозила Фредерику пальцем, ошибочно приняв его румянец за признак смущения. — Возможно, я стара, но не слепа. Я еще в силах различить прекрасное. А мистер Колстоун был как раз таким, настоящим джентльменом высокой пробы. Он был родственником джентльмена, жившего неподалеку. — Лорда Грейстона. — Они родня? — Да. — А! — Она откусила кусочек сандвича. — Он никогда не говорил о своей семье. И я всегда подозревала, что в их отношениях образовалась трещина. — Да, думаю, это так. Фредерик попытался рассортировать но значению сотни вопросов, возникших в голове, теснившихся и опережавших друг друга. — Он жил здесь один? — Господи! Нет! С ним была молодая жена. Фредерик вздрогнул от ее бездумно произнесенных слов, будто от удара. Должно быть, миссис Гривс говорила о его матери, потому что отец не вступил в брак со своей нынешней женой, пока не унаследовал титула и не вернулся в Оук-Мэнор. — Жена? — О да! — Старуха энергично кивнула. — Такая славная, красивая молодая леди. Когда они приехали и поселились здесь, она ждала ребенка. Умерла родами, бедняжка. Фредерик не мог сдержать горькой улыбки. — Мистер Колстоун утверждал, что они состояли в браке? Как ни странно, миссис Гривс посмотрела на него укоризненно и хмуро. — Право, сэр, не стоит ворошить прошлое и копаться в грязном белье. Верно, когда они сюда приехали, то жили без церковного благословения, но очень скоро обменялись обетами перед алтарем. Все было честь по чести, как и следовало, младенец был рожден достойным образом. — Она издала придушенный звук удивления, когда Фредерик вскочил, едва не опрокинув стул. — Боже милостивый! Фредерик поставил стул на место. Его движения стали неуклюжими и тяжелыми. И едва ли это было удивительно. Он испытал величайшее потрясение в жизни. — Прошу меня простить, — пробормотал Фредерик. — В чем дело? — Я... — Ему пришлось замолчать и подождать, пока не исчезнет комок в горле. — Вы уверены, что эти двое обвенчались? Старуха обиженно замерла. Как он посмел усомниться в ее словах? — Я могу утверждать это с определенностью, потому что сама присутствовала на церемонии, вместе с мистером Даннингтоном, — строго заметила она. — Ведь им нужны были свидетели, чтобы церемония имела законную силу. Впервые в жизни Фредерик был близок к тому, чтобы позорно потерять сознание. Как иначе объяснить легкость в голове, некоторые признаки головокружения и ощущение, будто он оказался в глубоком туннеле? Только гордость помогла ему выиграть битву с наползающей темнотой. Рука потянулась к оконной раме, чтобы удержаться в вертикальном положении. — Где? Где состоялось венчание? — спросил он скрипучим голосом. — В маленькой церквушке за углом, в церкви Святой Марии, — ответствовала миссис Гривс, ее взгляд вновь обратился к бледному лицу Фредерика. — Право, мистер Смит, думаю, вам лучше присесть. Вы неважно выглядите. — Я в порядке. Понимая, что не способен вести разумную беседу, Фредерик взял руку старухи и отвесил ей неуклюжий поклон. Он решил, что позже непременно вернется и расспросит миссис Гривс подробнее, но теперь ему требовалось время для того, чтобы привыкнуть к открытию и оправиться от потрясения. — Я должен поблагодарить вас, миссис Гривс. — За что? — За то, что согласились встретиться со мной и так терпеливо отвечали на мои вопросы. — Его рука нырнула во внутренний карман сюртука и вынырнула с горстью монет, которые он вложил в руку миссис Гривс. — Вы мне очень помогли. — Не знаю, что я такого сделала, но с радостью приму знак вашей благодарности. — Ее голубые глаза сверкнули, и она поспешно спрятала деньги в карман. — О, если вас не затруднит, не говорите ни о чем дочери. Моя дочь — хорошая женщина, но у нее, к прискорбию, полностью отсутствует воображение. Она будет настаивать, чтобы эти деньги были истрачены на что-нибудь убогое и скучное. — На моих устах печать, — пообещал Фредерик и направился к двери. — Благослови тебя Господь, мальчик. Оставив миссис Гривс, тайно намеревавшуюся купить на полученные от него деньги какое-нибудь лакомство, Фредерик сумей заставить себя спуститься по лестнице в парадный коридор, не упасть и не сломать себе шею. Ему даже удалось нащупать и открыть дверь и направиться прямо по дорожке в сад, где он встретил Йена, устремившегося к нему и больно сжавшего руку. — Слава Богу, как раз вовремя, — прошипел Йен на ухо другу. — Я уж думал, ты решил оставить меня с этой сумасшедшей старой девой... — Он прервал свою речь и любезно улыбнулся мисс Гривс, мрачно шествовавшей за ним: — Моя дорогая, не могу выразить, какое удовольствие я получил от нашей краткой прогулки. А теперь, боюсь, нам пора откланяться. — Вы запомнили, что Голова вепря совершенно не подходит для джентльмена? — напутствовала его пыхтящая мисс Гривс, выбившаяся из сил в тщетной попытке не дать Йену ускользнуть без надлежащего прощания. Йен незаметно подтолкнул Фредерика к воротам. — Да, разумеется, но я надеюсь пообедать в Королевских дубах. — И, само собой, каждый день к пяти часам у меня все готово к чаю. Ее широкое лицо заметно раскраснелось, а бледные глаза сияли нескрываемым восторгом. — Вы и мистер Смит всегда будете желанными гостями. — Ах... да, — пробормотал Йен. — Мы непременно будем иметь это в виду. Всего доброго. В любое другое время Фредерик нашел бы эту сцену весьма забавной. Очерствевшая старая дева, хлопающая ресницами, как юная девушка с ясными доверчивыми глазами. Казанова — Йен неуклюже отступал, отразив лобовую атаку, как легкомысленный молокосос. Но Фредерик впал в ступор, он пассивно позволил Йену тащить себя к воротам и коновязи, где были привязаны их лошади. Даже когда Фредерик уже сидел верхом и они ехали по мощенной булыжником улице, у него все еще не рассеялось ощущение нереальности происходящего. — Господи помилуй! Фредерик, у тебя такой вид, будто ты увидел привидение! Что, черт возьми, наболтала эта старуха? — Золотистые глаза внимательно изучали лицо Фредерика, покрывшееся испариной. — Если ты в чем-то нуждаешься, мой мальчик Фредди, то в выпивке. Фредерик смог только кивнуть. Возможно, несколько пинт пива помогли бы рассеять туман, окутавший мозги. — Эй, мальчик, сюда! Пригляди за нашими лошадьми! Бросив поводья мальчику, оказавшемуся поблизости, Йен помог Фредерику спешиться. Мальчишка поймал поводья с легкостью, свидетельствовавшей о солидной практике. — Да, сэр. — И не вздумай чего натворить, не то тебе придется претерпеть хорошую порку. Ясно? — прорычал Йен, продолжая тащить Фредерика к ближайшему пабу. Мальчик с трудом сглотнул. — Да. — Сюда, — скомандовал Йен своему молчаливому другу, ухитрившись направить Фредерика по потертым ступенькам в темную комнату с хорошо видными балками потолка и несколькими столиками, разбросанными по дощатому полу. — Эй, ты, сюда! — крикнул Йен человеку за массивной стойкой в дальнем конце комнаты. — Две пинты самого лучшего пива. Фредерик оказался сидящим за столиком в темном углу, бармен поспешил поставить перед ними две кружки эля. — Пожалуйста, сэр, — сказал круглолицый владелец паба, ловко пряча в карман шиллинг, который Йен бросил ему. Наступило молчание, Йен растерянно разглядывал Фредерика. — Ты не собираешься сообщить мне об итогах своих переговоров? Фредерик смущенно улыбнулся, понимая, как трудно Йену оставаться в неведении и бездействии. Он был из тех, кто любит разрешать конфликты кулаками, а не разглагольствовать о них за кружкой эля. — Нет, не сию минуту. — Хорошо. Но должен предупредить, что не стану разыгрывать сестру милосердия даже для брата, — пробормотал Йен. — Ты всегда умеешь тронуть мое сердце, Йен. Наблюдая за Фредериком, опорожнявшим свою кружку, Йен наконец хмуро подался вперед. — Можешь мне сказать, что ты узнал, или предпочтешь хранить свои тайны? Фредерик с трудом подавил желание истерически расхохотаться. Господи! Он был так потрясен самой вероятностью того, что его родители были обвенчаны, что как-то не подумал о том, что это могло значить для других. Довольно нелепая ситуация, потому что на карту было поставлено гораздо больше, чем то, что он не был незаконнорожденным. Неужели ему удалось выяснить правду и тем самым изменить будущее всего клана Грейстонов? Впрочем, он мог позволить им лгать и дальше. — Фредерик! — не отставал Йен. Лицо у него было обеспокоенное. — Какого черта все это значит? Фредерик провел руками по лицу, прежде чем сделать над собой усилие и привести в порядок пошатнувшийся рассудок. — Миссис Гривс подтвердила, что Даннингтон квартировал в ее пансионе, — наконец выдавил он из себя. Йен отхлебнул глоток эля, стараясь скрыть замешательство. — Но ведь это то, что ты и так знал. Разве нет? — Да. — И? — И мой отец тоже жил там в то время. — Черт меня возьми! — Йен с коротким смешком поставил кружку. — В конце концов, этот план оказался блестящим. — Похоже на то. — Каким бы ни был секрет твоего отца, должно быть, он появился, когда тот жил в этом пансионе. И это объясняет, почему Даннингтон знал его. — О да, — пробормотал Фредерик. — Это и в самом деле произошло, когда Даннингтон жил в пансионе. Йен прищурил золотистые глаза: — Так ты узнал, что это была за тайна? — Я... — Фредерик с трудом сделал глубокий вдох. — По меньшей мере, я узнал тайну, которую скрывали двадцать восемь лет. — Черт и все дьяволы ада! — Йен потянулся через стол и хлопнул друга по плечу: — Ты добился этого! — Да. Чувствуя смятение Фредерика, Йен медленно откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Знаешь что, мой мальчик Фредди, не важно, в чем заключается эта чертова тайна, — твердо сказал он. — Всем нам достались в отцы никчемные расточители и моты, это тяжкое бремя, но мы сумели отлично справиться. — Он помолчал, и на губах его зазмеилась кривая улыбка. — Нет, Фредди, ты сумел справиться с этим бременем лучше всех. Как мне ни тяжело это признать, твои нелепые изобретения сделали тебя одним из самых влиятельных людей в Англии. И то, что сотворил твой осел-отец двадцать с чем-то лет назад, не может изменить того, чего ты достиг. Фредерик улыбнулся, отмечая старания друга отвлечь его от удручающих мыслей. — Откровенно говоря, Йен, то, что я узнал, может изменить все. — Нет, если ты этому воспротивишься. — Верно... — Фредерик содрогнулся при мысли о той шумихе, которая поднимется по его воле, и о той боли, которую он причинит другим, если правда выйдет наружу. — Думаю, мне решать, идти ли дальше или оставить все как есть. — Да ладно. Давай утопим наши печали в бочке эля, — отрывисто скомандовал Йен, и его золотистые глаза потемнели. — Утро вечера мудренее. — Такова жизненная философия Йена Брекфорда? — недоверчиво спросил Фредерик. Йен пожал плечами: — И она недурна. Даже тебе придется это признать. — Неплоха. — Фредерик издал отрывистый горький смех и резко поднялся из-за стола. — О Господи. Йен, что мне делать? — Да черт возьми, Фредерик!.. Скажи же мне, в чем дело?! — Йен тоже оказался на ногах. Он смущенно сжимал кулаки, беспомощно глядя на терзания друга и его растерянное лицо. — Скажи мне, в чем дело, чтобы я мог выколотить из твоего чертова отца все, что он скрывает. — Они были обвенчаны. Эти слова слетели с губ Фредерика, прежде чем он осознал, что собирается открыть другу правду. И не было ничего удивительного в том, что на лбу Йена обозначились морщины недоумения. — Что? — Мои мать и отец. Они обвенчались до моего рождения, — проскрежетал Фредерик, свирепо ероша волосы. — Я не бастард. Йен казался таким же ошеломленным, как и Фредерик. Его золотистые глаза широко распахнулись, а рот приоткрылся и закрылся с полдюжины раз подряд, прежде чем он смог заговорить. — Ад и дьяволы, Фредерик! Если ты не бастард, тогда... — Тогда я законный, совершенно законный наследник семьи Грейстонов. — Черт побери!

Глава 15

Оглядев паб, начинавший потихоньку заполняться местными торговцами, Йен медленно и недоверчиво покачал головой: — Ты уверен? — Миссис Гривс утверждает, что присутствовала на брачной церемонии в церкви Святой Марии, — пробормотал Фредерик. — Пара пустяков разыскать церковные книги с записями и узнать правду. — Тогда какого черта мы сидим в захудалом пабе, а не спешим в церковь? На мгновение Фредерик погрузился в свои запутанные чувства и попытался в них разобраться. Он не мог отрицать своего нежелания отправиться в церковь и найти доказательства своей законнорожденности. И это не было страхом, как он нехотя признавал. Во всяком случае, не одним страхом. Нет, скорее, это было тошнотворным ощущением, вызванным мыслью о том, что он узнает правду о своем рождении, написанную пером на каком-нибудь крошащемся от старости листе пергамента. — Конечно, любой человек заслуживает лучшего. — Фредерик заставил себя встретить испытующий взгляд золотистых глаз. — Потому что, как ни нелепо это звучит, я хотел бы узнать правду из уст своего отца. Йен произвел горловой звук, свидетельствующий об отвращении. Он всегда отличался простым, хоть, возможно, и циничным взглядом на вещи. Следует всегда верить в худшее в людях, и никогда не испытаешь разочарования. — И ты веришь, что после всех этих лет старик скажет правду? — Прежде всего я не знаю, почему он счел необходимым скрывать свой брак, и не могу угадать, что он сделает. — Сердце Фредерика болезненно сжалось, потому что он не хотел верить очевидному. — Конечно, трудно отрицать, что брак состоялся, раз там присутствовали миссис Гривс и Даннингтон. — Даннингтон был на свадьбе? — Йен с шумом втянул воздух, и брови его сошлись вместе. — Нет, я в такое не верю. — Старуха это утверждает. — В таком случае она не в своем уме. Я хочу сказать... — Йен сердито тряхнул головой. — Клянусь Богом, разве Даннингтон позволил бы, чтобы тебя выкинули из родного дома, как ублюдка, если бы точно знал, что ты — законный наследник имения Грейстонов? Фредерик дернулся, пораженный этим прямым вопросом. Господи! Он еще не подумал о вине Даннингтона, способного хранить такую тайну двадцать восемь лет и так долго лгать ему. Но кажущееся предательство Даннингтона можно было оценить и оплакать позже. — Может быть, мой отец ухитрился убедить его хранить тайну, — пробормотал Фредерик. — Даннингтон, в конце концов, умудрился выклянчить целое состояние у старого скряги. — Ты думаешь, Даннингтон за двадцать тысяч фунтов продал твое право законного наследника. — Такая возможность существует. Йен грязно выругался. — Если этот так, он совершил смертный грех. Одно дело — хранить тайну, и совсем другое — украсть имя человека. — Потянувшись к Фредерику, Йен сжал его руку и нетерпеливо встряхнул ее. — Господи, Фредерик, у тебя украли судьбу. Фредерик проглотил сдавленный смешок, потому что слова Йена раскатились по всей комнате и вызвали любопытные взгляды. К ним повернулось с полдюжины голов. Его собственный гнев еще тлел, скрытый под не рассеявшимся потрясением, и внешне не проявился. Но со временем, Фредерик это знал, он впадет в бешенство и будет бушевать как безумец. Сейчас же он был неправдоподобно спокоен. — Пошли, мы привлекаем внимание, — сказал он, беря Йена за руку и твердо направляя к двери. На улице он ослабил хватку и остановился в тени здания. Йен изучал его замкнутое, напряженное лицо с нескрываемым беспокойством. — Что ты собираешься делать? — Прежде всего я должен поговорить с отцом. — Хочешь, чтобы я тебя сопровождал? Фредерик с минуту обдумывал это предложение. Какая-то его часть хотела, чтобы Йен поехал с ним в Оук-Мэнор. Несмотря на едкий язык и иронические взгляды, друг обладал безусловной преданностью и легко мог бы совершить убийство, если бы счел, что этим принесет Фредерику счастье. — Нет, — неохотно отказался Фредерик. — Думаю, мне лучше встретиться с ним один на один. — Ты уверен? — Изящные смуглые пальцы крепче сжали его руку: — Я мог бы приложить некоторые усилия, чтобы заставить его сказать правду. Случайно получилось так, что я обладаю талантом делать неуступчивых джентльменов покладистыми. Фредерик издал короткий смешок. Немногие в Лондоне знали, какие опасности таит неукротимый темперамент Йена Брекфорда. — Я слышал об этом. — Если я не могу сделать ничего лучшего, то, по крайней мере, помогу закопать труп. — Весьма благородное предложение. — А для чего еще существуют друзья? Фредерик успокоился, пока молча смотрел на Йена, бывшего столько лет неотъемлемой частью его жизни. Связь между ними была крепче уз крови. Что бы ни случилось, что бы он ни узнал от отца, Фредерик понимал, что никогда не останется один. С ним всегда будут Йен и Рауль. Это было сознание, приносившее глубокую и непоколебимую уверенность и утешение, которые ничто не могло затронуть. Даже предательство отца. Выйдя наружу, Фредерик положил руку на плечо друга. — Йен, не знаю, какой каприз фортуны привел тебя ко мне, когда я так в тебе нуждался, но я благодарен. Йен смущенно переминался с ноги на ногу. — Боже милостивый! Не надо поддаваться сентиментальности, мой мальчик Фредди. Я здесь потому, что мне это нравится, а когда я решу, что это не так, то исчезну, не позаботившись узнать, нужен я тебе или нет. — О да, — сквозь зубы процедил Фредерик, стараясь скрыть недоверие. — Конечно, исчезнешь. Йен подтолкнул его к лошади, ожидавшей хозяина. — Все черти ада! Ты уже собрался в путь? Я намерен посвятить весь вечер низменным развлечениям, а потом... потом... — На его губах появилась зловещая улыбка: — Потом я найду красивую и покладистую бабенку, способную скрасить мое одиночество. Фредерик неохотно принял поводья от ожидавшего награды мальчишки. Он не мог скрыть зависти. Несколько стаканов вина и ночь, проведенная в объятиях красивой женщины (если этой женщиной была бы Порция Уокер), — такая перспектива была куда соблазнительнее ожидавшей его встречи с отцом. К несчастью, он знал, что не сможет думать ни о чем другом до тех пор, пока не уладит дела с лордом Грейстоном. Одним плавным движением Фредерик взмыл в седло и, коротко кивнув Йену, направился по улице. До конца ночи он надеялся узнать правду. А потом... Фредерик покачал головой. Он подумает об этом потом после всего, что его ждало нынче. Фредерик придержал лошадь, перед тем как повернуть на дорожку, ведущую к усадьбе. До этой минуты высокие дубы и широко раскинувшийся парк ничего не значили для него. По крайней мере, это лишь означало его прибытие в дом отца ради еще одного скучного и мучительного визита. У Фредерика не возникало чувства радости, ощущения, что он вернулся домой, не было врожденного чувства гордости обладанием, и он не думал, как все изменится, когда окончится жизнь его отца. Теперь же он заставлял себя разглядывать поместье. Ухоженные сады с фигурно подстриженными деревьями и кустами, с фонтанами и греческими статуями. Густые нетронутые леса. Перестроенная оранжерея. Богатые фермерские хозяйства, обещавшие неиссякаемую прибыль рачительному и усердному хозяину. Все это было поистине красиво. Красиво оформленное изящное наследие, в соответствии с богатыми традициями и властью семьи Грейстонов. И по традиции, все это должно было перейти к нему, если ему удастся заставить отца признать правду. Фредерик внезапно заторопил коня, а по спине пробежали неприятные мурашки. Он никогда не был меркантильным человеком. Богатство, накопленное за долгие годы, было не более чем случайным результатом его успеха в делах. Конечно, Фредерик никогда не принимал во внимание статуи или надворные постройки. Боже! Не было ничего удивительного в том, что Саймон стал таким болваном и проводил свои дни в праздности вместо того, чтобы сделать приличную карьеру. Можно ли представить что-нибудь, более омерзительное и нездоровое, чем ожидание смерти отца? Наконец достигнув дома, Фредерик с радостью вручил поводья поджидавшему возле дверей груму и поднялся по ступенькам. Он едва достиг верхней ступеньки, когда дверь отворилась и на пороге появился Морган, взиравший на гостя с выражением, далеким от его обычного бесстрастия. По правде говоря, в чертах его длинного лица запечатлелось нечто, похожее на облегчение. — О, сэр, как приятно вас видеть! — пробормотал он, провожая Фредерика в коридор и закрывая за ним дверь. — Хозяин опасался, что вы к обеду можете не вернуться из Винчестера. Фредерик снял и положил свою шляпу и перчатки. При последних словах Моргана его брови удивленно взмыли вверх. — Лорд Грейстон знал, что я в Винчестере? Морган позволил себе скромно кашлянуть и повел Фредерика по галерее, огибавшей лестницу. — Я думаю, хозяин побывал в Гербе королевы и там ему сообщили, что вы в Винчестере. Его шаги замедлились, когда он заметил, что Фредерик остановился перед большим портретом Саймона. — А мистер Брекфорд присоединится к нам? — Нет, он остался в Винчестере. — Очень хорошо. Если пройдете туда, найдете хозяина в библиотеке. Старый слуга откашлялся, видя, что Фредерик внимательно разглядывает круглое лицо Саймона, похожее на пудинг. — Сэр? — Знаешь, мне ни разу в жизни не довелось даже поздороваться с братом, — пробормотал Фредерик и протянул руку, чтобы потрогать тяжелую деревянную раму, — Право, если бы не эти портреты, я мог бы пройти мимо него на улице и не узнать его. Не правда ли, это странно? — Я думаю, леди Грейстон настаивала на том, чтобы вы не встречались, — смущенно признал дворецкий. Фредерик ответил отрывистым смехом: — Вне всякого сомнения, она опасалась, что я могу запятнать ее драгоценного отпрыска своей позорной кровью. — Скорее, она просто ревнивая кошка, всегда таившая подозрение, что ваш отец предпочитает вас ее сыну с тестообразным лицом, — послышался женский голос откуда-то из дальнего конца холла. Морган издал придушенный звук, когда перед ними возникла дородная фигура кухарки. — Миссис Шоу, вы не знаете, что говорите... — Но это правда, мистер Морган, и вам это известно, — нетерпеливо перебила кухарка. — Сколько обедов и ужинов пережил хозяин, слушая, как леди Грейстон поучает его и упрекает в том, что он проявляет противоестественное отсутствие интереса к ее любимому Саймону? Как будто настоящая леди не должна предпочесть читать об успехах сына в газетах, а не любоваться тем, как глупый мальчишка красуется, словно павлин, и думает только о том, какого цвета сюртук надеть на бал у Петерсонов. — Что говорят между собой муж и жена, вас не касается, миссис Шоу. — Морган ухитрялся смотреть на кухарку презрительно и свысока, хотя она была выше на добрый дюйм. — Мы здесь для того, чтобы служить, а не судить. Миссис Шоу презрительно фыркнула: — Я служу не хуже всякого другого, но у меня есть и глаза, и уши. — Она с понимающей улыбкой посмотрела на Фредерика: — И я могу отличить аристократию от черни. Чувствуя приближение стычки, Фредерик отошел от портрета и легонько похлопал по плечу свою дородную верную покровительницу. — Благодарю вас, миссис Шоу, но я не хочу, чтобы ради меня вы рисковали своим положением. — Ему удалось даже натянуто улыбнуться: — Для Оук- Мэнора было бы большим несчастьем и преступлением потерять ваше волшебное искусство в кухонном деле. На губах миссис Шоу появилась слабая улыбка, она просияла от его неприкрытой и бесстыдной лести. — Да, я именно это и имею в виду... Высокое качество. Это всегда заметно. — Да, волшебное прикосновение, волшебное искусство, — пробормотал сквозь зубы Морган и направился к лестнице. — Хозяин вас ждет, сэр. Следуя по лестнице за ощетинившимся дворецким, Фредерик обдумывал безыскусные слова кухарки. Качество. Высокое качество. Что, черт возьми, она имела в виду? Неужели то, что его мать была дочерью врача, а не простого фермера? Или то, что его родители обменялись обетами перед викарием, означало очищение запятнанной грехом крови? Или... Черт возьми! Фредерик ведь остался тем же самым человеком, каким был до приезда в Уэссекс, и все же... все изменилось. Клочок бумаги — и весь мир будет смотреть на него гораздо снисходительнее, чем когда он был Фредериком Смитом. Это его смущало и нервировало. Наконец добравшись до библиотеки, Фредерик подождал, пока Морган доложит хозяину о его приезде и бесшумно исчезнет в коридоре. Резко повернувшись от окна, возле которого стоял, лорд Грейстон смотрел на сына со сдержанным удовольствием. — Ты здесь, Фредерик. Я боялся... — Он умолк и откашлялся. — Я не был уверен, что ты сможешь присоединиться ко мне. — Это решение было принято в последнюю минуту. — А! — Голубые глаза смотрели на бледное лицо Фредерика недоверчиво, возможно, потому что отец ощутил не отпускавшее сына яростное напряжение. — Иди и сядь у камина. Выпьешь шерри? Фредерик, повинуясь инстинкту, шагнул к веселому огню, хотя и сознавал, что едва ли жар камина принесет ему облегчение. — Откровенно говоря, я думаю, что в такой вечер лучше выпить бренди, — сказал он, вставая у камина и опираясь на каминную полку, пока отец осторожно наливал янтарный напиток. — Дед основал этот погреб в год рождения моего отца. Думаю, тебе напиток понравится. — Благодарю. Фредерик одним духом осушил стакан с огненным напитком. В этот момент он не имел ни малейшего желания смаковать выдержанный бренди. — Морган сказал, что вы посетили Герб королевы. — Да. — Взгляд бледно-голубых глаз обратился к огню. — Я был обеспокоен. — Обеспокоены? — Фредерик издал отрывистый смех. Этот человек всю жизнь посвятил тому, чтобы доказать, что его ничуть не волнует судьба старшего сына. — Почему? Изящно очерченные скулы отца окрасил едва заметный румянец. — По части сплетен сельская местность сильно отличается от Лондона. Слухи о твоей стычке с Гриффином дошли до меня еще до обеда. — И вы бросились в гостиницу проверять, остался ли я невредим? Брови лорда Грейстона сошлись над переносицей, потому что в тоне Фредерика он различил намек на насмешку. — Миссис Уокер заверила меня, что с тобой все в порядке и ты сумел дать сдачи. — Это было нетрудно. Мне случалось драться с трубочистами, которые были много опаснее. — Не сомневаюсь, но ты мог бы проявить большее благоразумие, — пробормотал отец. — Гриффин и его друзья — глупые молодые люди, испорченные богатством и отсутствием какой-либо ответственности. Хотя Саймон не был упомянут, его имя будто повисло в воздухе молчаливым упреком. — Они такие же, как большинство денди, наводняющих Лондон. — И это одна из многих причин, почему я предпочитаю тишину и покой этого поместья. Не могу выносить общества развязных болванов, не умеющих делать ничего лучшего, чем досаждать приличным и достойным гражданам, трудящимся на благо общества. — Достойным гражданам? — Фредерик поднял брови и намеренно не сводил глаз с отца, удерживая его взгляд: — Ну, найдется немного людей, кто счел бы меня приличным и достойным. Ведь, в конце концов, я незаконнорожденный. Разве не так? Если бы Фредерик не был так близко от отца и не наблюдал за ним так внимательно, он бы, вероятно, и не заметил, как тот содрогнулся. — Ты джентльмен, заслуживающий уважения и определенного места в обществе. — Ну, может быть, среди некоторых я и заслуживаю уважения, но общество в целом всегда будет взирать на меня с презрением из-за моего постыдного рождения. Выражение лица лорда Грейстона стало холодным, жестким и отчужденным, что было столь знакомо Фредерику. — Я понимаю, Фредерик, что для тебя это тяжело, — сказал отец, и тон его показывал, что он недоволен оборотом, который принял разговор. Все двадцать восемь лет своей жизни Фредерик инстинктивно и безоговорочно подчинялся этому невысказанному приказу. Еще ребенком он понял, что отец согласен терпеть его присутствие, только пока он не переступает границ дозволенного. Но сегодня Фредерик без колебаний бросил вызов человеку, намеренно укравшему у него право законного рождения. — Нет, отец, я не верю, что вы способны понять, что значит быть бастардом, — проскрежетал он. Отец оцепенел, по-видимому, рассматривая возможность просто пренебречь мнением сына, когда беседа приняла неприятный для него оборот. — Возможно, и не вполне, но я сам был младшим сыном без каких-либо перспектив, до тех пор, пока мой брат неожиданно не скончался, — ответил он, и голос его был холоден как лед. — Я всегда рассчитывал только на свои силы и думал, что буду сам пробиваться в жизни. Фредерик ответил резким недоверчивым смехом: — Боже милосердный! И вы желаете сравнивать положение младшего сына с положением незаконнорожденного! — Оторвавшись от каминной полки, на которую опирался, он беспокойно зашатал по комнате. — Скажите мне, отец, сколько дам из общества не ответили на ваш поклон, когда вы встречали их на улице? А сколько дворян пожелали бы вложить деньги в ваше предприятие, серьезно предупредив своих дочерей не иметь с вами ничего общего? И сколько раз в жизни вы проходили мимо клуба, открытого для людей из общества, с уверенностью в том, что на эту священную территорию было бы легче проникнуть прокаженному, чем вам? — Остановившись, он посмотрел пылающим взглядом в бледное, мрачное и непроницаемое лицо. — Нет, отец, вы понятия не имеете о том, что вынес я. Как ни удивительно, но в бледно-голубых глазах сверкнули искры подлинного гнева. Лорд Грейстон всегда так старался скрывать свои чувства, что видеть его гнев было столь же странно, как увидеть, что он расправил крылья и летает по комнате. — Твоя судьба не так уж плоха, как могла бы быть, Фредерик. По крайней мере, тебе дали образование и возможность добиться успеха. Всего несколькими часами раньше Фредерик мог бы с этим согласиться. Было множество незаконнорожденных отпрысков, так и не сумевших выбраться из канав, куда их бросили родители. Его, по крайней мере, отдали на попечение Даннингтона, давшего ему навыки выживания. И, что было гораздо важнее, привязанность, без которой маленький нежеланный мальчик просто погибал. И однако Фредерик болезненно ощущал, что было у него украдено. — Едва ли это то же самое, что дает наличие большого поместья и достойного уважения места в обществе, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Лицо отца стало еще жестче, в нем появился оттенок глубокой горечи. — И ты полагаешь, что быть бароном — такой уж завидный удел? — Его отрывистый смех, похожий на скрежет, разнесся по комнате. — Поверь мне, за всю мою жизнь не было и дня, когда бы я дорого не расплачивался за свое положение лорда Грейстона... Это ярмо, стоившее мне всего. Но Фредерика не тронула очевидная боль отца. Что бы ни думал и ни считал старик и какие страдания он бы себе ни приписывал, это не шло ни в какое сравнение с тем, что был вынужден пережить за свою жизнь Фредерик. — А чего это вам стоило, отец? — намеренно холодно спросил он. — Неудобства жить в непреходящей лжи? Страха, что Даннингтон однажды сможет открыть правду и разрушить вашу драгоценную семейную жизнь? Лорд Грейстон замер, и раздражение на его лице постепенно уступило место недоверию, когда Фредерик произнес эти неожиданные слова. — Что ты сказал? Не обращая внимания на смущение отца и повернувшись к нему спиной, Фредерик сделал несколько шагов к окну. — Хотите знать настоящую причину, почему я приехал в Уэссекс? — Я думаю... обед уже должен быть... Фредерик стремительно обернулся: — Я приехал сюда разгадать тайну. — Неужели? Все еще сжимая в руке стакан, лорд Грейстон направился к двери. — Думаю, обед уже готов. Миссис Шоу будет разочарована, если мы опоздаем. Со скоростью, озадачившей отца, Фредерик сделал несколько шагов и преградил ему путь к двери, вынудив лорда Грейстона остановиться. — Видите ли, когда Даннингтон умер, выяснилось, что он оставил странное наследство, — безжалостно продолжал Фредерик. — Наследство в двадцать тысяч фунтов. Фредерик мрачно признал, что отец держит себя с достоинством. Он углядел в нем едва заметные признаки страха прежде, чем тот пришел в себя и принялся разглаживать сверхтонкую ткань своего жемчужно-серого сюртука. — Поздравляю, сын мой. Это весьма щедрый дар. — Да, весьма, — сквозь зубы процедил Фредерик. — И Даннингтон утверждал, что эти деньги от вас. — Да, конечно, я платил за твое образование... — Нет, отец, это не оплата моего образования. Это вымогательство, взятка, выплаченная за то, что он будет хранить вашу темную тайну. — Он подался вперед: — За вашу тайну! — Это абсурд. — Неужели? — Конечно. — Старик покачал головой, как бы отметая такое нелепое предположение. — У меня нет тайн, ни темных и никаких других. Губы Фредерика раздвинулись в ледяной улыбке. — Если это так, то почему бы вам не проехать со мной в церковь Святой Марии в Винчестере и не поприсутствовать там, пока я буду производить розыски бумаг, свидетельствующих о вашем браке с моей матерью? О браке, который, как клянется миссис Гривс, состоялся до моего рождения.

Глава 16

В комнате воцарилось потрясенное молчание, нарушенное только звоном хрусталя, это бокал выскользнул из рук лорда Грейстона и упал на пол. — Ты... Ты говорил с миссис Гривс? — проскрежетал отец, и лицо его приобрело пепельно-серый цвет. — Да, очень милая дама, вдова, управляющая пансионом, — процедил сквозь зубы Фредерик. — Она вспомнила молодого учителя по имени Даннингтон, а также вас и мою мать. Вас она вспомнила с особой ясностью. И несколько раз повторила, что мы с вами очень похожи. Холодное, отчужденное спокойствие было разбито вдребезги, и впервые Фредерик под маской увидел стареющего неуверенного человека, явно потрясенного тем, что его грехи оказались раскрытыми. — Даннингтон рассказал тебе о миссис Гривс? — Даннингтон сдержал обещание молчать, отец, — ответил Фредерик, и сердце его сжалось от боли. — Я получил свое наследство только после его смерти, тогда и заинтересовался, какой мрачной тайне я обязан тем, что получил двадцать тысяч фунтов. Теперь мне это известно. Отец тщетно пытался найти способ отрицать правду, когда дворецкий прервал его, войдя в комнату и объявив: — Милорд, обед... — Не сейчас, Морган, — рявкнул лорд Грейстон, продолжая недоверчиво смотреть в холодное лицо Фредерика. Слуга замер. Его изрезанное морщинами лицо выразило нечто похожее на разочарование, после чего он поклонился и вышел из комнаты. — Очень хорошо, сэр. Дождавшись, когда дверь за дворецким закроется, лорд Грейстон сделал глубокий вдох и расправил плечи. — И что ты, по твоему мнению, знаешь, Фредерик? — Знаю, что моя мать не была обычной потаскушкой, имевшей обыкновение разбрасывать своих бастардов где придется. — Фредерик сложил руки на груди. — Она ведь была леди. Верно? Отец даже присвистнул от удивления, прежде чем обернуться и показать Фредерику свой профиль: — Конечно, она была леди. — Почему же вы потрясены тем, что я считал свою мать ковент-гарденской девицей? Вы всегда вели себя так, будто она не заслуживала ни малейшего уважения, не говоря о вашей привязанности. Вы не можете представить моего изумления, когда я выяснил, что она была компаньонкой моей бабушки и жила в этом самом доме. — Аделина, — пробормотал лорд Грейстон. — Что? — Ее звали Аделина, — пояснил лорд Грейстон, поворачиваясь к Фредерику и встречая его взгляд. — Аделина. Она была так прекрасна. У тебя ее глаза и улыбка. Аделина. Фредерик пока что не стал задумываться о ее имени, потому что для него гораздо важнее было узнать другое о женщине, давшей ему жизнь. — Она была дочерью врача? — Да. — Отец испустил вздох, что означало признание его капитуляции. Он ясно сознавал, что Фредерика больше не удовлетворит ничего, кроме правды. Жаль, что эти откровения запоздали на двадцать восемь лет. — Она вела его дом и иногда помогала во время операций, до тех пор, пока он не погиб во время несчастного случая на дороге. После его смерти ей пришлось искать средства к существованию. — Сколько лет ей было? Бледно-голубые глаза сузились под презрительным взглядом Фредерика. — Ей еще не исполнилось двадцати. Она была на две недели моложе меня. Ну, по крайней мере, она не была совсем уж ребенком, признал Фредерик. Хотя, несомненно, у нее не было опыта общения с мужчинами. — И она была настолько наивна, что позволила себе поддаться чарам первого проходимца, который ей встретился? — Я не был проходимцем, Фредерик, — возразил отец, и рука его усталым жестом поднялась потереть лицо. — Вовсе нет. Аделина была первой женщиной в моей жизни и единственной, которую я любил. С первой минуты я решил, что женюсь на ней. Но Фредерик не хотел верить подлинной искренности, прозвучавшей в голосе отца. — А когда вы приняли такое решение, то заодно подумали, что не признаете ее своей женой, а на сына поставите клеймо незаконнорожденного? — Я никогда не лишал ее права называться моей женой... — Лорд Грейстон не закончил фразы и резко тряхнул головой. — Черт возьми, Фредерик, все было не так просто, как ты хочешь считать. — Нет. Я ни на мгновение не впаду в заблуждение и не буду считать, что это просто, — сухо согласился Фредерик. — Скрывать двадцать восемь лет, что ваш брак был законным — совсем нелегкое дело. Как вам удалось совершить подобный подвиг? Отец стремительно повернулся и, сделав несколько шагов через комнату, остановился у окна, выходившего в темный сад. — Я никогда не собирался держать наш брак в тайне. Аделина сама желала сохранить секрет. Фредерик издал недоверчивый смех: — А ну, конечно, это было ее желание! — Это в самом деле правда. — Лорд Грейстон беспокойно дернул плечом и, судя по выражению его лица, погрузился в воспоминания о прошлом: — У нее было на удивление доброе сердце, и даже после того, как моя мать выгнала ее из дома и настояла, чтобы мне не досталось ни гроша, Аделина опасалась, что известие о нашей свадьбе сведет старую ведьму в могилу. — Почему моя бабушка так противилась вашему браку? Возможно, моя мать и не принадлежала к высшему сословию, но была достаточно респектабельной. — Думаю, она просто следовала своей надменной натуре. Ей удалось убедить себя, что быть женой барона — все равно что быть женой принца крови. Она царила во всей округе, как королева, в течение сорока лет, долго после того, как мой отец упокоился в могиле, — медленно выговорил старик. — Только позже я узнал, что она отчаянно надеялась, что ее сыновья женятся на деньгах. Она сознавала, как близки мы были к разорению. Фредерик нахмурился. Откровенно говоря, было похоже на правду, что его мать желала избежать общения с леди Грейстон. Старая ведьма терроризировала молодую девушку, не привыкшую к общению с темпераментными аристократами. — Так вы никому из семьи не говорили о своем браке? — Нет. Я открыл правду только своему старому груму, которому пришлось остаться в Оук-Мэноре, когда я уехал в Винчестер. Он был мне ближе матери и брата. Фредерик резко втянул воздух, вспомнив рассказ миссис Шоу о том, что весь штат прислуги в Оук-Мэноре был заменен новыми людьми, нанятыми в Винчестере, когда титул перешел к его отцу. — Ах, так поэтому вы уволили всех старых слуг? — спросил он тоном, в котором слышался упрек, если не обвинение. — Вы опасались, что ваш грум поделится новостями с остальными и сплетня дойдет до вашей молодой жены? Лорд Грейстон поежился от его резкого тона, все еще стоя лицом к окну и устремив взгляд в темноту. — Рассчитать старых слуг было желанием Вильгельмины. Она думала, что так будет... лучше для всех. Фредерик не усомнился в его словах. Нынешняя леди Грейстон постоянно думала о своем недостаточно благородном происхождении и готова была принять за оскорбление любой косой взгляд или намек. И все же Фредерик ни на минуту не принял этого объяснения на веру. Он считал, что отец не позволил бы уволить всех прежних преданных слуг, если бы его собственные эгоистические интересы не играли в этом роли. — И вы ничего не сделали, чтобы помешать ей? — спросил он. Слабый румянец окрасил бледные щеки отца. — Нет, я ничего не сделал, чтобы ей помешать. Я не хотел, чтобы старая сплетня вызвала новые осложнения. — Почему? — Фредерик сделал шаг к отцу, решив, что непременно получит ответы, которых его лишали так долго. — Вы не сможете убедить меня, что этот тщательно разработанный обман был спланирован только для того, чтобы пощадить гордость бабушки. — Нет... — Лорд Грейстон медленно повернулся и посмотрел на Фредерика с мрачной решимостью. — Сядь, Фредерик, и я попытаюсь тебе объяснить, что случилось. Фредерик пожал плечами и взял со столика бутылку бренди. — Думаю, что я очень нуждаюсь в объяснении, — пробормотал он, прежде чем опуститься в широкое кожаное кресло с подлокотниками, и встретил взгляд отца насмешливой улыбкой. — Очень хорошо, отец, объясните мне, почему вы лишили меня права считаться законнорожденным. Отец отшатнулся от него, руки старика сжимались в кулаки и снова разжимались, пока он пытался найти слова, чтобы убедительно объяснить причину своего жестокого предательства. — Как ты уже выяснил, Аделина приехала в Оук-Мэнор в качестве компаньонки моей матери. Моя мать к тому времени была уже прикована к постели, и ее состояние считалось ненадежным. Опыт Аделины и ее знание медицины были неоценимы. — Голубые глаза лорда Грейстона затуманились при воспоминании о счастливых днях. — Она пробыла у нас всего несколько дней, а я уже знал, что мы предназначены друг для друга. Пальцы Фредерика сжали бутылку бренди. Он кое-что понимал в этом: когда совершенная женщина неожиданно врывается в твою жизнь. — А она разделяла ваши чувства? — Она меня любила, хотя сознавала разницу в нашем социальном положении гораздо лучше меня. Она с самого начала понимала трудности, с которыми нам предстояло столкнуться. — Для этого были все основания, — поспешил заметить Фредерик. — Ведь именно она пострадала из-за ваших отношений. Отец нахмурился, несомненно раздраженный: — Это не вполне справедливо, Фредерик. Правда то, что моя мать рассчитала Аделину, когда ей стало известно о наших отношениях, но я встал на сторону твоей матери. Когда ей пришлось оставить Оук-Мэнор, я уехал вместе с ней, хотя это означало потерю дома, семьи и того небольшого содержания, которое было мне выделено. Он выпятил вперед подбородок, как бы бросая вызов Фредерику, оспаривавшему его привязанность к любимой Аделине. — Я был готов сделать что угодно ради того, чтобы оставаться с ней. Лицо отца было безусловно серьезным, но Фредерика это неособенно впечатлило. Если бы лорд Грейстон по-настоящему любил жену, он бы чтил память о ней и не позволил бы людям считать, что она родила незаконное дитя. — Тогда вы и поселились в пансионе в Винчестере? — спросил Фредерик. — Да. Я надеялся, что смогу устроиться преподавать в колледже. — Отец развел руками: — Меня не готовили к такой карьере, но мне нужны были средства, чтобы содержать семью. Пока я вел переговоры с директором колледжа о месте преподавателя, познакомился с Даннингтоном, и он подал мне мысль поселиться в пансионе миссис Гривс. И снова при упоминании о Даннингтоне Фредерик испытал боль в сердце. Проклятие! Ведь Даннингтон был для него больше, чем наставником. Он в большей мере был ему отцом, чем человек, сейчас стоявший рядом. Как он мог... Усилием воли Фредерик заставил себя сосредоточиться на истории, которую рассказывал отец. — И он был на вашей свадьбе? — Да. Аделина настояла, чтобы эта церемония была скромной и происходила в местной церкви. Присутствовали только миссис Гривс и Даннингтон. — На губах лорда Грейстона появилась меланхолическая улыбка. — И все же то был счастливейший день в моей жизни. Со мной была любимая женщина, и в скором времени должен был родиться ребенок. Если бы только... — Если бы только... что? Отец покачал головой: — Ты не поверишь, но мне хотелось бы, чтобы эти дни никогда не кончались. Мы были счастливы в этих жалких комнатенках, и ничто нас не заботило, кроме необходимости сводить концы с концами. Фредерик попытался подавить естественное сочувствие. Возможно, лорд Грейстон заслуживал многого, но никак не жалости. — О, не сомневаюсь, что все это было очень романтично, — процедил он сквозь зубы. Голубые глаза заблестели. — Так и было. — Так что же случилось? Отец боролся с естественным побуждением изменить своей обычной холодной отчужденности. Почти три десятка лет он отказывался отвечать на вопросы, которые, возможно, многие хотели ему задать. Теперь наступил момент, когда было особенно тяжело сказать правду, столь долго скрывавшуюся им. — Сначала умерла моя мать, и мне пришлось вернуться в Оук-Мэнор на похороны. — Он слегка поморщился: — Как бы мы ни был и далеки друг от друга, сколь ни был бы глубок разрыв между нами, она была моей матерью и заслуживала моего уважения. — Вы не взяли с собой жену? Красивые черты лорда Грейстона внезапно омрачились старой горечью. — Господи, мне так хотелось ее взять, — проскрипел он, и рука его невольно потянулась к полке, чтобы ухватиться за нее, потому что он больше не доверял твердости своих ног. — Пока меня не было, Аделина упала с лестницы и серьезно пострадала. Она пришла в себя только на то время, чтобы дать тебе жизнь, и умерла несколько часов спустя. Фредерик сделал большой глоток бренди, ощущая странную неловкость при виде неприкрытого страдания в глазах отца. Что бы ни случилось много лет назад, Фредерику приходилось признать, что отец был искренне привязан к его матери. — Я... мне жаль. Должно быть, это было тяжелое время для вас, — снизошел он, наконец, до ответа, но тон его был ворчливым. — На несколько недель я будто онемел, — сказал лорд Грейстон, и лицо его сморщилось, как от боли. — Я не мог примириться с тем, что у меня отняли мою дорогую Аделину. Это было просто невозможно признать. А потом дошло известие, что моего брата случайно застрелили на охоте. — Он прямо встретил взгляд Фредерика. — За один месяц я потерял мать, жену и брата. Но и это было не все: оказалось, что я стал лордом Грейстоном, и на мои плечи обрушилась тяжкая ноша. Мне пришлось расхлебывать последствия всего того, что сотворил с поместьем мой брат. — А как насчет меня? — спросил Фредерик. — Я оставил тебя на попечение миссис Гриффин. Фредерик медленно поднялся с места, и краткое чувство сострадания к отцу тотчас же исчезло. — Вы просто забыли, что были женаты и у вас есть сын? — Конечно, нет. — Отец провел дрожащей рукой по серебряным волосам. — Я... я был... — Что? С покаянным стоном лорд Грейстон прошел несколько шагов по ковру. Движения его были резкими и неровными, будто он боролся с наплывом чувств. — Тебе следует понять, что имение было на краю гибели, — проскрежетал он. — Мой брат ухитрился промотать свое наследство и лишить имение всего, что могло бы представлять ценность. Не было хозяина, не было капиталовложений да и самого капитала, чтобы попытаться привести в порядок заброшенные поля. Да и дом начинал разваливаться. — Он поднял руку и обвел жестом комнату, ту самую библиотеку, что теперь вызывала зависть соседей. — Мне надо было изыскать средства, чтобы отвратить несчастье. Глаза Фредерика опасно сузились. — Вы привели слишком много обоснований своего поступка, отец, но это все-таки не объяснения. Плечи отца опустились. Он сгорбился, и шаги его стали тяжелыми и медленными, это не укрылось от взоров Фредерика и даже вызвало у него некоторое раскаяние. — Я просто хочу, чтобы ты понял, каковы были обстоятельства. У меня была семья, и слуги, и арендаторы, и все они зависели от меня. Я не мог их подвести, чего бы мне это ни стоило. — Его губы дрогнули и искривились. — Даже когда ради этого пришлось продать душу дьяволу. — Какому дьяволу? Наступила короткая пауза, прежде чем лорд Грейстон испустил вздох: — Моему тестю Джекобу Берку. — Тому джентльмену, что дал вам состояние? — с безрадостным смехом спросил Фредерик. — У всех у нас есть такие дьяволы. Не обращая внимания на насмешливые слова Фредерика, лорд Грейстон снова принялся ходить по комнате. — Он приехал в Оук-Мэнор, — продолжал отец. — Прослышал о моих отчаянных обстоятельствах. — В его бледных глазах Фредерик прочел намек на горечь. — Неудивительно. В то время всем было известно, что новый баронет едва может наскрести денег, чтобы расплатиться с мясником. — Чего же он хотел? — Он хотел предложить мне в жены свою единственную дочь и ее солидное приданое. — Насколько солидное? Остановившись позади одного из кресел, лорд Грейстон вцепился в высокую спинку. — Сто тысяч фунтов. Фредерик издал придушенный смешок. Он всегда подозревал, что отец получил хорошее вознаграждение за то, что взял в жены леди Грейстон, но ему и в голову не приходило, что оно было столь велико. Неудивительно, что он так легко отдал несчастные двадцать тысяч фунтов, чтобы заставить Даннингтона молчать. — Боже милостивый! — Да, — согласился отец, понимая потрясение сына. — Как и ты, Берн всего добился сам, его состояние происходило от огромной судостроительной империи. Но, сказать по правде, он не был образованным человеком. Его манеры были хуже, чем можно было желать. Откровенно говоря, он был громогласным и грубым и вызывал своим поведением замешательство. Фредерик едва заметно поднял брови: — Но не сомневаюсь, что сто тысяч фунтов позволили вам не замечать этих недостатков? — Не стану тебе лгать, Фредерик. Его предложение разрешало все мои проблемы. — Его взгляд скользнул по полкам, теперь до отказа заполненными рядами книг в кожаных переплетах. — С такими средствами я мог засеять поля, мог отремонтировать коттеджи своих арендаторов, мог предотвратить надвигающееся разрушение Оук-Мэнора. Была только одна трудность. — Какая же? — Когда Джекоб пришел ко мне, он полагал, что я получу его состояние в обмен на титул для его внука. Он не знал, что у меня уже есть сын. — Бледно-голубые глаза выдержали взгляд Фредерика. — Сын, ставший теперь законным наследником титула. — О! Как ни нелепо это было, но Фредерик испытал острую боль, представив на мгновение, как отец принял необратимое решение продать своего единственного ребенка за деньги, в которых так нуждался. Колебался он хоть минуту? Задумался о том, как это отзовется на будущем Фредерика? Или был настолько ослеплен огромным богатством, что забыл о младенце, рожденном ему любимой женщиной? — Должно быть, я стал для вас досадной помехой, — язвительно заметил Фредерик голосом, охрипшим от разочарования. — Сто тысяч фунтов, если бы вы только смогли от меня избавиться! Вероятно, мне следует испытать облегчение, от того что вы обменяли мое наследие на деньги вместо того, чтобы придушить меня в колыбели. Отец поднял руки, лицо его приняло мертвенно-серый оттенок. Он нервно облизнул губы. — Чего ты хотел от меня, Фредерик? — хрипло спросил он. — Чтобы я смотрел, как голодают мои арендаторы? Чтобы я ютился со своими стареющими слугами в подвалах Оук-Мэнора, постепенно превращающегося в труху? Фредерик холодно усмехнулся. Его отец был не первым, кто мостит дорогу в ад добрыми намерениями. — Значит, ваши мотивы были исключительно альтруистическими? — насмешливо спросил он, внимательно оглядывая богатую мебель, несомненно, изготовленную лучшими мастерами. — Вы совершенно не думали о себе и не считали, что для лорда Грейстона пристойнее жить в большом и процветающем поместье, а не пребывать в благородной бедности. Теперь бледно-голубые глаза смотрели на него укоризненно. — Конечно, мое решение было продиктовано только заботой о ближних. Я оставил дитя, рожденное от моей дорогой Аделины, и женился на женщине, которую с трудом переносил, только ради спасения своего имения. Это было слишком тяжкой платой за судьбу, которой я никогда не желал. Глаза Фредерика округлились. Значит, отец считал, что заплатил дорогую цену? — А как насчет моей судьбы? — Какой судьбы? — нетерпеливо воскликнул отец. — Твоим наследием был бы разваливающийся дом и куча долгов. Руки Фредерика сжались в кулаки, и он затрясся от еле сдерживаемого гнева. Господи! Даже теперь отец отказывался признать свой эгоизм. По крайней мере, Фредерик не даст ему тешить себя мыслью о том, что у него не было иного выбора. — О-да! Быть незаконнорожденным намного лучше. — Он пронзил старика испепеляющим взглядом: — Господи! Вы оставили меня на попечение ужасной женщины, избивавшей меня палкой, если оказывалось, что я плохо отполировал серебро. — Нет, нет. — Отец обошел кресло, за спинкой которого стоял. В глазах его была тревога. — Клянусь, Фредерик, я этого не знал. Когда я отдал тебя на попечение миссис Гриффин, она обещала обращаться с тобой, как с собственным ребенком. Я каждый месяц посылал ей деньги на твое содержание и образование. Я не думал, что она способна на такое предательство. Фредерик с минуту продолжал смотреть на человека, предавшего его, потом, резко тряхнув головой, отвернулся. — Знаете, отец, меня ничуть не удивляет, что вы бросили меня, поручив чужому человеку заботу обо мне и ни разу не потрудились проверить, хорошо ли со мной обращаются. Вы доказали, что способны пожертвовать мной ради более важных и благих целей. Но мне трудно представить таким же бесчувственным Даннингтона. Он... — Фредерик был вынужден помолчать и откашляться. — Я думал, что он и в самом деле был ко мне привязан. Оказалось же, что он так же виноват в том, что вы лишили меня имени и всего, что мне причитается. Вы лишили меня имени, положения и наследства. — Нет, Фредерик. Ты можешь винить меня, но не Даннингтона. — Лорд Грейстон сделал резкое движение к Фредерику, и рука его потянулась, чтобы сжать плечо сына. — Он покинул Винчестер через несколько дней после твоего рождения. Ему ничего не было известно о твоей судьбе, пока лет восемь спустя он не оказался по соседству. — Он приехал сюда? — Да. — Пальцы отца непроизвольно вцепились в плечо Фредерика. — Уверяю тебя, как только он узнал, что тебя нет в Оук- Мэноре, у него появилось намерение объявить всем, что ты мой законный сын, особенно когда он прибыл в Винчестер и узнал, как с тобой обращалась миссис Гриффин. Глаза Фредерика презрительно сузились. — И что же ему помешало это сделать? — Саймон. — Рука лорда Грейстона, лежавшая на плече Фредерика, медленно расслабилась. — Он понял, что, вернув тебе права, он разрушит будущее Саймона. Краткое облегчение при мысли о том, что Даннингтон не предал его намеренно, очень быстро миновало и сменилось осознанием того, что отец специально использовал инстинктивное желание Даннингтона защитить детей. — Конечно. — Фредерик презрительно хмыкнул: — Как мудро было с вашей стороны скрыть свои грехи за рождением нового ребенка. Наверное, Даннингтон качал Саймона на колене в то время как вы объясняли ему всю вредоносность его поступка, если бы он вздумал обнародовать грязную правду? Бледные щеки отца окрасил румянец стыда. — Какое это имеет значение? — спросил он, отказываясь признавать, что использовал одного ребенка, предавая другого. — Мы пришли к соглашению, что Даннингтон пошлет за тобой, как только обоснуется в Лондоне, и я буду присылать ему значительные суммы на твое содержание и образование. Фредерик слабо покачал головой. Он не мог осуждать своего бедного учителя. Даннингтона напугала возможность выбора одного ребенка в ущерб другому. По-видимому, он сделал то, что подсказывала ему совесть. Повернувшись на каблуках, Фредерик сделал несколько шагов к камину и уставился невидящим взором на пляшущие языки пламени. — И поставил условие, что вы будете принимать меня в Оук-Мэноре ежегодно и терпеть мое нежеланное общество? Он услышал мучительный вздох отца, потрясенного этим прямым и неприкрытым обвинением. — Нет, Фредерик, именно я настоял на том, чтобы ты ежегодно возвращался ко мне на несколько недель в году. — Почему? Ясно, что в моем присутствии вы чувствовали себя несчастным. — Я чувствовал себя несчастным, потому что меня угнетал стыд, — признался лорд Грейстон. — Я не мог смотреть на тебя и не понимать, как виноват перед тобой. И с каждым годом бремя моей вины все тяжелее давило на мою совесть. И все же я выяснил... Против воли Фредерик повернулся и встретил мрачный взгляд отца: — Выяснили что? — Я выяснил, что, как бы больно это ни было, мне нужно было видеть тебя рядом. — Худое лицо отца было полно скорби. — Последние несколько лет были просто невыносимыми, я ждал и наделся получить от тебя хоть слово. Фредерик замер, борясь с нежеланными угрызениями совести. Господи, он ведь ничего не был должен этому человеку. И конечно, не испытывал чувства вины, оттого что избавил их обоих от унижения и боли обязательных ежегодных визитов. — А теперь, вне всякого сомнения, вы хотите, чтобы я предпочел остаться в Лондоне, а не вернулся в Оук-Мэнор, — насмешливо сказал он. — Нет. — Отец покачал головой. — Можешь мне не верить, Фредерик, но я испытываю облегчение, от того что тебе открылась правда. Фредерик издал безрадостный смех: — Вы правы, отец, я вам не верю. — Он сделал шаг к стройному старику, который за несколько минут, казалось, состарился еще лет на десять. — Нет, если у вас было двадцать восемь лет для того, чтобы проявить благородство и честность, но вы этого не сделали. Лорд Грейстон опустил голову, и глаза его потемнели, потому что, судя по всему, он принял нелегкое решение. — Я был слишком труслив, чтобы увидеть и принять последствия своих поступков. Теперь же, когда все это не в моих руках, я готов встретить все, что мне уготовано. Фредерик недоверчиво поднял бровь: — Даже если я предпочту потребовать от вас признания законности моего рождения и тем самым разрушу вашу семью? Без малейшего колебания отец ответил: — Да. — А как же Саймон? — У Саймона нет настоящего интереса к Оук-Мэнору, к своим обязанностям и ответственности барона. Откровенно говоря, он был бы счастлив, если бы ему выделили приличное содержание и он жил бы с сознанием, что может и пальцем не шевелить. — Губы лорда Грейстона брезгливо скривились. — Не могу отрицать, что в твоих руках поместье будет процветать. Ты доказал, что обладаешь сноровкой и умом, необходимыми для того, чтобы земли приносили доход, а арендаторы будут уважать разумного человека больше, чем расфуфыренного щеголя. Не могу сказать, как часто я печалился, сознавая, что мне наследует именно Саймон, а не ты. Фредерик на мгновение вспомнил странное чувство, когда проезжал через угодья поместья. Был момент, и этого нельзя было отрицать, когда он смотрел на дом и земли с удивительным чувством... будто имел на них право. Будто внезапно осознал, что Оук-Мэнор принадлежит ему. Фредерик неосознанно тряхнул головой, стараясь отогнать неуместные мысли, и напомнил себе, что, в сущности, ничего не изменилось. По крайней мере, еще не изменилось. — Вы не так глупы, отец, чтобы считать, что Саймон примет меня в качестве вашего наследника, — резко ответил он. Лорд Грейстон только пожал плечами: — У тебя есть средство заставить его принять этот факт. Это правда, согласился Фредерик. Как только он изучит записи в регистрационных церковных книгах, никто не посмеет усомниться в его праве наследования. И все же он не мог отрицать удивления, охватившего его при виде полного отсутствия страха, когда ложь отца оказалась раскрытой. — А ваша жена? — Она... — отец пытался подыскать подходящее слово, — она будет недовольна. — Я бы сказал, что она будет более чем недовольна. Она вполне может потребовать, чтобы вы вернули ее значительное приданое, раз отказываетесь выполнить условия сделки. — Возможно, — пробормотал отец, но его тонкие черты остались непроницаемыми, — Но, учитывая то, что Джекоб давно в могиле, едва ли она сможет подать на меня в суд за нарушение клятвы. Если, конечно, какой- нибудь судья выслушает ее и согласится возбудить дело, что весьма сомнительно. Фредерик смотрел на отца, хмурясь и не веря своим глазам и ушам. — Похоже, вас не особенно беспокоит мысль о том, что вы причините жене такие неприятности, — с укором сказал он. Лорд Грейстон испустил тяжкий вздох: — Знаю, что ты, Фредерик, считаешь меня бессердечным, но всю свою замужнюю жизнь Вильгельмина посвятила тому, чтобы напоминать мне о том, что меня купил ее неотесанный отец, дорого заплатив за покупку. — Долго копившаяся и сдерживаемая горечь прорвалась, и ее нельзя было не заметить на его суровом лице. — Но хуже всего то, что она во всем потворствовала Саймону. Фредерик пожал плечами: — Мой жизненный опыт показывает, что родители потворствуют большинству молодых фатов во всем и беспредельно. — Ба! Она избаловала мальчика. За последние несколько лет я пришел к заключению, что, как только я сойду в могилу, он разрушит все, что я сохранил ценою жертв. — Отец издал резкий смех, похожий на лай: — Какая ирония! Я обменял одного сына на возможность спасти имение и обрек его на уничтожение другим сыном. Фредерик пока еще был не в том настроении, чтобы оценить иронию ситуации. — Значит, если я потребую права занять свое законное место, вы не встанете на моем пути? — спросил он. — Встану на твоем пути? — Отец прямо встретил его взгляд. — Нет, Фредерик, я не буду становиться на твоем пути. Напротив, я охотно поддержу тебя.

Глава 17

Когда следующим утром Порция проснулась, капризная весенняя погода уже изменилась к худшему. Закутанная с головой в одеяло Порция даже сквозь тяжелую ткань могла слышать, как в окна барабанит дождь. На мгновение она подумала, что недурно было бы остаться в уютном тепле постели, как в коконе, вместо того чтобы сражаться с неприветливыми дождем и ветром. С глубоким вздохом Порция призналась себе, что устала. Ночь была долгой и беспокойной, потому что она думала о Фредерике, ее раздражали его внезапный отъезд и отсутствие. Что, если друг убедил его остаться в Винчестере? Или, того хуже, убедил вернуться в Лондон? Несмотря на то, что Фредерик оставил в гостинице свои вещи, было проще простого прислать за ними слугу. Возможно, ей не суждено его больше увидеть. А это было бы... Со стоном Порция заставила себя подняться с постели и надеть тяжелое шерстяное платье. Поверх него она надела такой же тяжелый шерстяной плащ, после чего направилась по коридорам начинающей пробуждаться гостиницы. Какой бы неприветливой ни была погода, работа все же была предпочтительнее, чем бездействие в темной комнате в компании с мрачными мыслями. Занятая тем, чтобы незаметно проскользнуть через боковую дверь, Порция едва заметила стройную мужскую фигуру в дальней гостиной. Фредерик беспокойно расхаживал по темной комнате. Испытав острую радость и облегчение, она вошла в открытую дверь гостиной и широко раскрытыми глазами воззрилась на него. — Фредерик? — выдохнула Порция. — Я думала, вы остались в Винчестере. Какое-то мгновение ей казалось, что он не обратил на нее внимания, потому что продолжал беспокойно расхаживать по комнате, потом остановился у окна и наконец повернулся лицом к ней. При виде его пепельно-бледного лица и черных теней под глазами, похожих на следы побоев, у Порции перехватило дух. — Я вернулся еще накануне вечером, — сказал Фредерик, и голос его показался ей вязким и скрипучим. Инстинктивно она сделала шаг вперед, не понимая, болен он или страдает от излишеств прошлой ночи. Господу Богу было известно, что ее отец частенько возвращался домой в таком болезненном состоянии. — Должно быть, вы вернулись очень поздно, — сказала она, поддаваясь инстинктивному порыву говорить мягко и тихо. После такой ночи ее отец не переносил громкого шума. Фредерик поднял руку и провел ею по взлохмаченным волосам. — Вероятно, да. — Вы выглядите усталым. — Вне всякого сомнения, это так, я чувствую, что мне надо выспаться. Она нахмурилась, поддаваясь растущему беспокойству. Он выглядел не просто утомленным или усталым. Он выглядел... холодным, будто из него выкачали все чувства. — Почему бы вам не вернуться в свои комнаты, а мне не прислать вам поднос с едой? Глаза его медленно сузились, а взгляд опустился на ее шерстяной плащ. — Куда вы собрались? Несмотря на отчаянную радость при виде него, Порция тотчас же поспешила укрыться за деланным спокойствием. Это уже стало ее нелегко обретенной привычкой, и она это делала бездумно. — Хочу насладиться ранней утренней прогулкой, — пробормотала она. Его дымчато-серые глаза обратились к окну, сотрясавшемуся от яростного ветра. — Едва ли погода подходит для прогулки. — Небольшой дождь мне не страшен. Неудивительно, что его брови недоуменно взлетели: — Это сильнее, чем небольшой дождь. Скорее, похоже на адскую бурю. Вы промокнете до нитки. — Мой плащ способен защитить меня от любого, даже самого сильного дождя. — Ради всего святого, Порция, неужели стоит рисковать получить воспаление легких? Ее заученная улыбка оставалась на губах. Черт бы его побрал! Какое право он имеет задавать эти нежелательные вопросы? Разве она пристает к нему по поводу подробностей ночи, очевидно, богатой событиями? — Я никогда не болею. — Она плотнее запахнула плащ. — Если вы меня извините, я пойду. Мне надо вернуться к завтраку. Она уже готова была повернуться и уйти, когда Фредерик рванулся к ней и прочитать выражение его лица было невозможно. — Куда вы идете, Порция? — Я же вам сказала... — Ложь! — резко перебил он. — Вы солгали мне, как лгали все подряд всю мою жизнь. Она с трудом втянула воздух, захваченная врасплох его необъяснимым гневом. — Фредерик, что случилось? Фредерик ответил язвительным смехом, от которого по коже побежали неприятные мурашки. — О нет, крошка, можете хранить свои драгоценные тайны, как редкие сокровища, я буду делать то же самое. Отправляйтесь гулять, миссис Уокер. Намеренно резким движением он повернулся к ней спиной и воззрился на залитое дождем оконное стекло. Порция же смотрела на его спину, яростно уговаривая себя уйти. Фредерик вел себя, как обиженный ребенок, решивший дуться, если ему не удастся добиться своего. И единственно правильной реакцией взрослого, зрелого человека было бы не обращать внимания на его капризы. Но ноги отказывались ей подчиняться, а руки вцепились в складки тяжелого шерстяного плаща. Разумеется, можно было считать поведение Фредерика присущим именно неразумному существу мужского пола. Оно было вполне обычным для многих мужчин, потому что большинство из них вело себя неразумно. Но скорее, такое поведение было присуще любовнику, предъявлявшему все большие требования, несмотря на очевидные попытки держать его на расстоянии. — Я не обязана делиться с вами всеми своими тайнами, — сказала она, неуместно разгневанная. — Разумеется, нет, — процедил он сквозь зубы. — Вы слишком ясно дали понять, что готовы разделить со мной страсть, тело и даже до известной степени уделить мне часть вашего сердца, но никак не открыть душу. — Да какое вам дело до моей души? — Мне дело до всего, что касается вас. — Он обернулся и посмотрел на нее с безрадостной улыбкой. Глаза его казались темными и затравленными. — Это ведь так глупо с моей стороны. Да, крошка? Она сжала зубы, ощутив острый приступ раскаяния, пронзившего ее до самого сердца. И тотчас же с раздражением попыталась убедить себя, что ни в чем не виновата перед ним. Почему он ожидал, что она станет раскрывать ему душу? Он мог утверждать что угодно, в том числе, что его волнует все, что касается ее, но, в конце концов, он должен будет покинуть Герб королевы. — Я вас ни о чем не спрашивала! — выпалила она. — Конечно, не спрашивали. — Он пронзил ее взглядом сузившихся глаз. — Вы ни о чем не спрашиваете, потому что ничего не можете предложить взамен. Вы не снисходите до нужд простых смертных. Ее брови сошлись над переносицей. Черт возьми! Да как он смеет поучать и отчитывать ее? — И что это значит? Он довольно долго смотрел на нее, отмечая ее оборонительную позицию, потом медленно покачал головой и снова отвернулся к окну. — Это ничего не значит, — пробормотал он. — Ровно ничего. — Фредерик... — Она громко вздохнула. — Черт вас возьми! — Отправляйтесь по своим делам, Порция. У меня слишком гнусное настроение для того, чтобы с кем-то его делить. Она понимала, что должна уйти. Мистер Фредерик Смит располагал неограниченным досугом, чтобы дуться, но она, будучи деловой женщиной, отвечала за столь многое, что не могла себе позволить безделья. Даже сейчас до нее доносился голос миссис Корнелл, командующей в кухне своими подчиненными и приказывавшей им развести огонь и собрать яйца. Как только постояльцы начнут собираться к завтраку, у Порции не окажется ни минуты свободной. И все же она не отправилась по своим делам. Вместо этого расправила плечи и, пройдя через комнату, остановилась рядом с вызывавшим досаду Фредериком. — Ну, теперь, когда вы ухитрились испортить мне настроение, мы могли бы поделиться друг с другом своими скверными мыслями, — мрачно сказала она. — Давайте! Недоверчиво хмурясь, он медленно повернулся к ней и встретил яростный взгляд. — Прошу прощения? — Если вы хотите узнать мои тайны, пойдемте со мной, — сказала она и снова прошла через комнату к двери. Он все еще колебался, будучи достаточно проницательным, чтобы почувствовать ее опасный настрой. — Порция... Она указала пальцем на его бледное лицо: — Фредерик, вы пожелали правды, вы ее узнаете. Идете или нет? — Очень хорошо, — медленно выговорил он и прошел через комнату к ней. Порция молча повела своего подозрительного спутника из здания гостиницы, накинув на голову капюшон плаща, потому что дождь обрушился на них с новой силой. Кажется, она делает глупость, Порция даже не могла этому поверить. Ведь она много лет хранила свою тайну. И хранить ее были причины. Почему же она решила поделиться ею с джентльменом, который должен был скоро покинуть Уэссекс и забыть о ней? Однако другая ее часть радовалась, что она может поделиться с ним всем, допустить его в свои самые тайные помыслы. По крайней мере, Фредерику она могла довериться. Он был способен ее понять. Он никогда не смог бы осудить ее за необычный выбор. Они молча дошли до рощи и вскоре оказались под защитой деревьев, окружавших гостиницу. Тотчас же оба замедлили шаги, и Фредерик тряхнул головой, стараясь избавиться от влаги, впитавшейся в его локоны. — Эта земля примыкает к гостинице? — спросил он. Порция бросила на него удивленный взгляд. Она ожидала другого вопроса. — Да. — Она повернула на едва различимую тропинку, которая вела к протекавшему неподалеку ручью. — Когда Томас был моложе, он мог обеспечить нашу кухню и мясом, и рыбой. — Она скорчила едва заметную гримасу: — К сожалению, Куин и Спенсер теперь слишком стары, чтобы охотиться, а это означает, что добыча дичи предоставлена браконьерам и мне приходится вступать в пререкания с мясником, убежденным, что он вправе воспользоваться положением женщины, вынужденной вести дела без поддержки мужчины. В его серых глазах Порция заметила искру обычно присущего Фредерику юмора. И это принесло облегчение. — Знаете, малышка, я испытываю сострадание к этому нелепому мяснику, — поддразнил он. — Не сомневаюсь в том, что вы умеете допечь этого несчастного так, что он готов отдать вам мясо даром. — Я вовсе не допекаю его, — возразила она. — Не допекаете? — Нет, я... — На мгновение она задумалась, подыскивая более точное слово, чтобы охарактеризовать свою способность торговаться. — Это натуральный обмен. Его губы дрогнули, красивое лицо хранило странное выражение, пока Фредерик вглядывался в ее влажные от дождя черты. — Как вам будет угодно это назвать, — пробормотал он. — Почему вы так странно смотрите на меня? — Меня просто поразила абсурдность ситуации: того, что вы занимаетесь бартером с местным мясником. Вы рождены для совсем иной жизни, Порция. — Его голос окреп, стал более глубоким и низким, и она снова расслышала отзвук горечи. — Ваш отец лишил вас перспектив на лучшее и вынудил следовать путем, не предназначенным для вас. Она хмурилась, все еще не уверенная в том, что Фредерик не одержим дьяволом. Вчера вечером с ним произошло что-то необычное, нечто, очень его встревожившее. — Мой путь таков как есть, Фредерик, — ответила Порция, пожимая плечами. — И, как бы я ни желала другого, сделать ничего нельзя. Без предупреждения он потянулся к ней, схватил за руку и резко повернул к себе, она смотрела прямо в его глаза, горящие лихорадочным блеском. — А что, если можно вернуть то, чего вас лишили? Что, если вы сможете занять подобающее вам место в обществе? Она покачала головой. Почему он так упорно говорит о прошлом? Они оба сумели преодолеть все препоны на своем пути. Конечно, разумнее было бы думать о будущем. — Это неисполнимая мечта, Фредерик. — Положитесь на меня, детка. — Его рука спустилась ниже и крепко сжала ее пальцы. — Что, если бы вас увезли в Лондон и предложили войти в самые модные светские гостиные? Когда ей было семнадцать, ничто не казалось более соблазнительным, чем кружиться в бальном зале в объятиях красивого кавалера. Теперь же она только покачала головой, отметая эти глупые мечты. — Мы оба знаем, что этого никогда не случится. — А что, если это все-таки возможно? Она подавила желание ответить резко. Почему-то для Фредерика был важен ее ответ. Очень важен. — Хотите сказать, что у меня есть фея-крестная с волшебным жезлом? — спросила она, тщательно подбирая слова. — Да, что-то в этом роде. Не опасаясь нанести ущерб своему плащу, Порция прислонилась к скользкому стволу дерева, покрытому мхом, и теперь внимательно вглядывалась в лицо своего собеседника. Как и всегда, сердце сделало лишний удар, потому что ее снова потрясла удивительная красота его бледных черт. Даже боги могли бы позавидовать такому совершенству. Но в глубине его глаз прятались тени, и это заставило ее ответить на вопрос. — Случалось иногда, что я желала быть достаточно богатой и никогда больше не беспокоиться о состоянии своих финансов, но в целом я не стала бы менять свою жизнь. — Она гордо вскинула подбородок. Почему бы и нет? Она это заслужила, заработала это право своим трудом. — Если бы я не испытала тягот, предоставленных мне жизнью, то не поняла бы, какой отвагой и силой обладаю. Я была бы еще одной скучной матроной, находящейся в полной зависимости от мужа и в постоянном страхе перед капризным и переменчивым обществом. Он подался вперед, разглядывая ее черты и будто пытаясь решить, насколько она искренна. — Неужели вы и впрямь предпочитаете жизнь хозяйки гостиницы жизни жены дворянина? — Почему это вас так удивляет? — Я склонен думать, что любой предпочел бы праздную жизнь постоянному ежедневному труду с целью ублажить чужих людей, — сказал Фредерик, и тон его был почти обвиняющим. Она молчала, начиная подозревать, что бы ни угнетало Фредерика, это имело отношение к его прошлому. Неужели его отец сказал или сделал что-то обидное? Или Фредерику пришлось претерпеть еще одну стычку с глупыми денди, решившим наказать его за незаконное происхождение? — А вы, Фредерик? Он вздрогнул от резкого порыва ветра, прорвавшегося сквозь заслон деревьев. — Я? Она склонила голову набок: — Неужели вы охотно отказались бы от дела, созданного своими руками, чтобы посвятить свою жизнь мельканию в лондонском обществе? Он поднял плечо: — Если бы я был дворянином, у меня было бы поместье, которым я должен был бы управлять, я был бы постоянно занят. — И вас бы удовлетворила эта деятельность — уход за землями и необходимость выслушивать мелкие жалобы арендаторов? — Должен признать, что в такой интерпретации это выглядит не слишком привлекательно, — сухо ответил он. Осознав, насколько ее слова показали отношение к дворянам вообще, Порция скорчила гримасу. — Думаю, мое мнение о дворянах и их положении в обществе искажено моим прошлым. — То есть запятнано поведением вашего отца? Порция помолчала, прежде чем заставить себя оторваться от дерева и продолжить путь по узкой тропинке. Она не знала, каким образом усмирить демонов, терзавших Фредерика. Единственное, что она могла сделать, — это быть честной с самой собой. — Нет, — пробормотала она. — Дело не только в моем отце. Фредерик догнал ее и пошел рядом, приноравливаясь к ее походке. — Значит, дело в вашем женихе? — Да. — Расскажите о нем. По телу ее пробежала судорога отвращения. Теперь было почти невозможно поверить, что она когда-то была настолько глупа, что оказалась обманутой самым обычным плутом. Конечно, она была молодой и наивной. Но даже и это едва ли могло стать приемлемым извинением того, что она не сумела разглядеть его подлинной натуры. — Я... — Она была вынуждена остановиться и откашляться. — Я встретила Эдварда на одном из местных светских сборищ. Молоденькой девушке, редко бывающей за пределами ближайшей деревеньки, он показался скорее сказочным существом, чем человеком из плоти и крови. Она почувствовала, как Фредерик оцепенел от ее слов. — Я полагаю, он был красив? Порция испустила вздох, полный отвращения: — Он был красивым, образованным и умело обольщавшим случайных женщин, попадавшихся на пути. Если бы я не была такой наивной деревенщиной, я бы тотчас же распознала в нем негодяя. Фредерик поднял руку и провел ладонью по ее холодной щеке. — Ну, вероятно, он был не совсем уж негодяем, если предложил вам выйти за него замуж? Несмотря на все свои отчаянные усилия, Порция не могла полностью подавить память о том головокружительном счастье, когда Эдвард опустился на колено и попросил ее стать его женой. В ту минуту ей показалось, что все мечты сбылись. — Он сделал мне предложение только потому, что ошибочно вообразил, будто мое довольно значительное приданое все еще в целости и сохранности. Она дрожала под своим тяжелым плащом. Также хорошо, как это романтическое предложение, Порция помнила ужасную ярость Эдварда, когда он узнал, что шесть месяцев ухаживания за ней потрачены впустую. — Как только ему стало ясно, что мой отец уже ухитрился растратить мое состояние, он тотчас же бросил меня. Протянув руку, чтобы отвести ветвь, с которой стекала вода, Фредерик посмотрел на Порцию и увидел, что она хмурится. — Как он узнал правду? — За день до свадьбы он пришел к отцу с намерением получить мое приданое до того, как мы отправимся в свадебное путешествие. Можете представить его ужас, когда он вместо денег, получение которых уже предвкушал, увидел пачку счетов, которую вместо приветствия протянул ему отец в надежде на то, что скоро зять позаботится об их оплате. — Она издала короткий смешок: — Можно ли по-настоящему осуждать Эдварда за то, что он сбежал? — Да, можно, — процедил Фредерик сквозь стиснутые зубы. На скулах его зарделся румянец. — Я осуждаю его не только за это, но и за то, что он разбил сердце юной девушки. Остановившись на небольшой прогалине, Порция печально улыбнулась ему: — Он не разбил мне сердце, Фредерик. Неужели вы считаете меня такой слабой духом? Неужели вы думаете, что я могла оплакивать потерю рядового охотника за деньгами? — Порция, возможно, вы не хотите признать, что нанесенные им раны все еще кровоточат, но ясно, что вы так и не излечились после предательства Эдварда. — Нет, Фредерик. Медленным движением Порция опустилась на низкую мраморную скамью и указала на маленький деревянный крест, почти скрытый под кучей палых листьев. — Вот причина, заставляющая мое сердце кровоточить. Вот кого я оплакиваю. Изумленно хмурясь, Фредерик склонился, чтобы прочесть имя, грубо нацарапанное на дереве креста. — Розалинда? — Он повернул голову и посмотрел на Порцию с нескрываемым изумлением: — Кем была эта Розалинда? — Моей дочерью.

Глава 18

Глаза Фредерика округлились, когда он услышал эти произнесенные шепотом слова. — У вас был ребенок от Томаса? Наступило напряженное молчание, прежде чем Порция, наконец, покачала головой: — Нет, не от Томаса. Почти не чувствуя напряжения мышц и уже ощетинившись, Порция ждала ответа Фредерика. Неужели его не потрясло это известие? Неужели он не пришел в ужас? Достойная девица не позволила бы себе завести ребенка, не будучи замужем. Даже если и была обручена в то время с отцом ребенка. Однако он не был потрясен. Она не заметила в его красивых, изящных, четких чертах признаков возмущения. Она была готова поклясться, что прочла в них медленно проявляющееся и тотчас же скрытое понимание. — Отцом младенца был Эдвард? — спросил он, и это прозвучало скорее как утверждение, а не как вопрос. — Да. Она машинально принялась счищать листья с крошечной могилки. — Я была очень молода и очень глупа. И Эдварду не потребовалось много усилий, чтобы соблазнить меня. — Он знал, что вы носите его ребенка, когда покинул вас? — Да, — тихо ответила Порция. Из его рта вырвалось несколько грязных проклятий, он сел на скамью рядом с ней и наконец, взял обе ее руки в свои и крепко сжал их. — А как ваш отец? Она содрогнулась при мысли об искаженном отвращением лице отца, всплывшем в ее памяти. Он мог прекрасно мириться с полным отсутствием собственных моральных устоев, но один только намек на скандал, к которому могла оказаться причастной его дочь, был для него невыносим. — Я... я призналась ему, сказала правду, когда поняла, что покинута. И думаю, это стало одной из причин его поспешного бегства. Фредерик покачал головой, и дыхание со свистом вырвалось из его сжатых губ. — Неудивительно, что вы потеряли веру в мужчин, детка. Должно быть, вы испытали ужас, оказавшись брошенной в таком положении. Господи! Она была даже за пределами ужаса в те несколько дней после исчезновения отца. В первые дни состояние ее было близко к паническому. Она бродила по пустым комнатам в состоянии оцепенения, лишившего ее возможности мыслить. Порция вздрогнула, не замечая, что дождь кончился, а ветер утих, сменившись легким бризом. — Я не знала, к кому обратиться, — призналась она, и взгляд ее упал на руки, все еще покоящиеся в ладонях Фредерика. — У меня не было близких родственников, способных взять меня к себе, а жить в имении отца я не могла, потому что не было средств, чтобы платить слугам или даже за еду. Еще я боялась, что соседи скоро узнают о моей беременности, и тогда я лишилась бы тех немногих друзей, что у меня оставались. Он неосознанно поглаживал большими пальцам чувствительную кожу ее запястий. — И что вы сделали? — Хотелось бы мне сказать, что однажды утром я проснулась и взяла дело в свои руки, как поступила бы женщина, обладающая подлинным мужеством. — Она слегка пожала плечами: — Но, по правде говоря, я все еще скрывалась в поместье отца, когда на помощь мне пришел Томас. — Что вы хотите сказать этим пришел на помощь? Воспоминание о Томасе Уокере вытеснило на время печальные мысли, и напряжение слегка спало. В отличие от Эдварда он не мудрствовал. Это был крупный мужчина в поношенной одежде, с грудью колесом, с копной седых волос, с выражением бесконечной доброты, в которой отчаянно нуждалась молодая напуганная девушка. — Сначала я даже не понимала, что он навещает мои владения. До тех пор пока в моих скудных трапезах не появились свежая рыба и оленина. Наконец Куин признался мне, что эта благодать исходит от Томаса Уокера, владельца местной гостиницы. — На лице ее появилась кривая улыбка. — Естественно, у меня возникли подозрения по поводу столь неожиданной щедрости, и я захотела узнать, чего он желает от меня. Глаза Фредерика помрачнели от гнева. — Думаю, я догадываюсь. — Если и догадываетесь, то ошиблись, — заметила она. Его бровь удивленно поднялась. — Неужели? — Когда-то Томас был влюблен в мою мать, несмотря на то, что ее социальное положение было неизмеримо выше, но и после того, как она вышла замуж за моего отца, Томас продолжал ее любить. — Вашу мать? Его резкий презрительный смех свидетельствовал о недоверии. Впрочем, это было неудивительно. Сначала Порция и сама не верила, что это не было всего лишь ухищрением со стороны пожилого джентльмена. Но время показало его полную искренность. — Что он сказал вам? Что он женится на дочери женщины, которую когда-то любил? Прямо шекспировский скажет. Да? Она вырвала руки и посмотрела на него с яростью. — Нет. Все было не так. Я не допущу, чтобы вы говорили о Томасе в таком тоне, — предупредила она. — Он был единственным человеком в моем окружении, кто предложил мне дружбу и помощь, не имея никаких скрытых мотивов. И никогда не пытался чего-нибудь добиться от меня. — Господи! Да он получил вас в жены, — проскрежетал Фредерик. — У него не было намерения брать меня в жены, Фредерик, — сказала она. — Он видел во мне дочь, которая могла бы у него быть, если бы его социальное положение было иным. Но потом он узнал... Наступила короткая пауза, пока Фредерик пытался разобраться в ее словах. — Ах, — выдохнул он, и его недоверчивое лицо слегка просветлело. — Он понял, что вы ждете ребенка. — Да. — Порция поднялась, не в силах усидеть на месте от бурных чувств. Память о тех ужасных днях была навеки запечатлена в ее сознании, будто выжженная каленым железом. — Он был очень добр. Предложил мне уехать, тайно родить ребенка и вернуться позже, чтобы никто не узнал правды. Он даже предложил усыновить мое дитя. Фредерик тоже поднялся на ноги, двигаясь осторожно, будто опасался, что она вскочит и убежит, если он поведет себя неосмотрительно. Возможно, она бы так и сделала. У нее было ощущение, что она, как туго закрученная спираль, как детская игрушка юла, которую собираются запустить на полную мощность. — Похоже, это было разумное предложение. Почему вы его не приняли? — Вне всякого сомнения, я приняла бы его, если бы обладала здравым смыслом, но мне была невыносима мысль о том, чтобы отдать моего ребенка. — Она обхватила себя руками. Несмотря на тяжелый плащ, Порция чувствовала, что холод проник в нее до самых костей. — Я не могу рационально объяснить свои чувства, но в глубине души знаю, что отдала бы все и сделала что угодно, только чтобы держать младенца в своих объятиях. — И Уокер женился на вас, чтобы вы могли сохранить свое дитя? — Да. Он легким движением коснулся ее плеча: — Из вас вышла бы, прекрасная мать, Порция. — Мне хотелось бы думать так, но этого не было суждено. Я была замужем всего несколько недель, когда... Порция не смогла справиться с собой: ее голос дрогнул, а из глаз хлынули слезы. Эта безмерная печаль, казалось, явилась неизвестно откуда, и, когда Фредерик заключил Порцию в объятия, она не смогла отказаться от утешения и позволила себе покоиться в его тепле и купаться в сочувствии. Боже милостивый! Как давно она не позволяла себе поддаться искушению и дать кому-нибудь утешить себя. Это было так давно, с тех самых пор она одна боролась с превратностями судьбы... Фредерик на мгновение прикрыл глаза, крепче прижимая к себе дрожащую Порцию. В это мгновение он даже пожалел, что вызвал ее на откровенность и пробудил столь болезненные воспоминания. Она достаточно страдала и без того, чтобы бередить прошлое и вспоминать прежние потери и предательство. Ее признания ничего не могли изменить в этом прошлом. Но по мере того как поток слез Порции начал иссякать, он почувствовал острую радость от того, что она проявила к нему доверие. Наконец-то воздвигнутые ею бастионы пали, и она позволила ему заглянуть в свое сердце. Что бы ни сулило будущее, Фредерик решил, что позаботится о том, чтобы она никогда не утратила веру в него. — Ш-ш! Я здесь, дорогая, — зашептал он, и его губы легко коснулись ее виска. — Не знаю, что со мной, — пробормотала она. — Я никогда не плачу. Фредерик охотно поверил ей. Многие женщины используют слезы в качестве оружия, но Порция видела в них всего лишь проявление слабости. — Почему вы держали в тайне появление ребенка? — спросил он, скорее удивленный, чем потрясенный. Отстранившись, Порция вытерла щеки платком и громко высморкалась. Фредерик почувствовал, что сердце его тает от нежности при виде ее слипшихся мокрых ресниц и покрасневшего носа. Она казалась юной, уязвимой и восхитительно желанной. — Я долго была больна, а когда наконец почувствовала себя настолько хорошо, чтобы встать с постели, то поняла, что никто из соседей не знал, что я ношу ребенка, — призналась она. — Только Томас и Куин. — А они были слишком преданными людьми, чтобы сплетничать? — Именно так. Томас решил, что лучше не упоминать о ребенке, и так наш брак был заключен поспешно, и это у многих вызвало удивление. — Она снова высморкалась, и взгляд ее обратился к деревянному кресту. — Он похоронил Розалинду здесь, чтобы я могла ее навещать. Фредерик крепче обвил руками ее стройный стан, надеясь как-то облегчить снедавшую ее скорбь. — И вы приходите сюда каждое утро? — Почти каждое, — призналась она. — Здесь тихо и мирно, и я могу без помех приготовиться к хлопотному дню. — И это все? — допытывался Фредерик. — Что вы хотите сказать? — Эта могила для вас вроде раки со святыми мощами, — тихо вымолвил он. — Как напоминание о том, что вы больше не та юная уязвимая девочка, какой были когда-то. При этих его словах Порция замерла и попыталась вырваться из его объятий, чтобы с недоверием заглянуть ему в лицо. — Мне достаточно посмотреться в зеркало, чтобы убедиться, что я больше не юная девушка, Фредерик, — ответила она, и он расслышал в ее голосе раздражение и намек на то, что она сказала все, что собиралась, и больше откровенничать с ним не намерена, да и сырое холодное утро к этому не располагало. — Пошли. — Фредерик снова властно завладел ее рукой и повел к зданию гостиницы. — Здесь слишком холодно. Они пошли обратно по узкой тропинке, тишину нарушал только свист ветра. Фредерик старался держать Порцию крепко, но проникнуть в ее мрачные мысли не мог. Она поделится ими с ним, когда будет к этому готова, сурово одергивал он себя. А сегодня он и так долго ее расспрашивал. Наконец Порция глубоко вздохнула, повернула голову и встретила его обеспокоенный взгляд. — Кажется, вас не особенно возмутила моя исповедь. При этих неожиданных словах он поднял брови: — А вы думали, что я буду возмущен? — Большинство джентльменов осудили бы меня. — Я не принадлежу к большинству. Ее губы дрогнули: — Это верно. — Кажется, вы забыли, Порция, что мать зачала меня без благословения церкви и без брачных обетов, — мягко напомнил он. — Но насколько мне стало известно, она была доброй и любящей женщиной, и я был бы счастлив назвать ее матерью. Вы такая же нежная и любящая, и Розалинда могла бы вами гордиться. Она споткнулась. Дыхание со свистом вырвалось из ее груди, и Фредерику пришлось покрепче взять ее за руку, чтобы она не упала. — О Боже! — выдохнула она. — Вы удивительный. Он ответил недоумевающим смешком. Даже принимая во внимание все, что было в его мыслях, Фредерик не мог остаться равнодушным к ее словам. Он был польщен. Какому мужчине не приятно казаться удивительным в глазах красивой женщины? — Неужели? — Вы всегда находите точные слова и тем самым облегчаете мою душу. Я чувствую себя лучше. — Это не просто слова, Порция, — сказал он, ловя и удерживая ее взгляд. — Если бы я мог избавить вас от боли, которую вас вынудили испытать, я бы это сделал, но вы ведь заверили меня, что именно страдания сделали вас той самой женщиной, какой я вас вижу сегодня. Он протянул к ней руку и провел ладонью по ее губам. — Вы — словно тонкий меч из закаленной стали. Ее бледные щеки едва окрасил слабый румянец, и Порция ответила неуверенным смехом. — Куин говорит, что я вроде мула, который топает вперед, стремясь добраться до морковки, хоть она и не того цвета, какой нужен. — Конечно, это высказывание в духе вашего грума, хотя черт знает, что он хотел этим сказать. — По правде говоря, и я не понимаю. — Она слабо пожала плечами. — Я полагаю, что это имеет отношение к моему намерению устроить жизнь по-своему. — Или к вашему слепому упрямству. В ее глазах загорелся опасный огонь. — Прошу прощения? Фредерик улыбнулся, чувствуя себя счастливым, оттого что ее неугомонный дух взял верх над печалью: — Удивительному и прекрасному упрямству. Она попыталась скрыть смущение под напускной и не лишенной насмешливости мрачностью. — Почему это любой джентльмен, отказывающийся покориться воле другого, считается просто твердым и решительным, а женщину охотно клеймят, называя упрямой? — Будучи джентльменом решительным, я не намерен отвечать на подобные вопросы, — со свойственной ему осторожностью возразил он. Они вышли из леса и оказались возле конюшен. Хотя было раннее утро, Фредерик понимал, что, как только Порция окажется в гостинице, нелегкие обязанности тотчас же поглотят ее внимание. Но он еще не был готов положить конец их встрече. — Порция! — Да? — Вы придете ко мне в комнату? От такого прямого вопроса у Порции перехватило дух, и все ее тело загорелось при мысли о его руках, срывающих с нее влажное шерстяное платье. Этому искушению она была не в силах противостоять. Только сознание того, что все слуги заметят отсутствие хозяйки, помешало ей тотчас же броситься к нему. — Я должна позаботиться о своих гостях, — пробормотала она. — Возможно, мы могли бы встретиться позже... — Порция, я не стал бы спрашивать, если бы это не было очень важно, — перебил он, но голос его звучал тихо, а выражение лица было все-таки мрачным. — Уверяю вас, что хочу только поговорить. Их молчание затянулось, потому что Порция долго смотрела ему в лицо, догадываясь, что за этим приглашением стоит нечто большее, нежели желание соблазнить ее. И она не могла понять, было это ей приятно или разочаровало ее. — Очень хорошо, — согласилась она, слегка кивнув. — Благодарю вас. Фредерик, крепко сжимая ее руку, повел Порцию к черному ходу, а потом к черной лестнице. Ей не потребовалось напоминать ему о нежелательности того, чтобы слуги увидели, как она проскальзывает в его комнату. Фредерик всегда и без пояснений чувствовал, чего она хочет. И это была одна из его особенностей, делавшей его таким необыкновенным. Оказавшись в уединении своих комнат, Фредерик закрыл дверь и направился к маленькому столику у стены. Сбросив верхнюю одежду, он налил себе хорошую порцию бренди и выпил его залпом. Порция, все еще хмурясь, сбросила плащ и посмотрела на Фредерика с беспокойством. Исходившее от него напряжение казалось осязаемым. — Право, Фредерик, вам следует поесть, — пробормотала она, вглядываясь в его лицо и отмечая тени, залегшие под красивыми глазами. Отодвинув пустой стакан, Фредерик слегка пожал плечами и принялся расхаживать по неубранной комнате. — Может быть, позже. Порция молча наблюдала за ним, ожидая момента, когда он расскажет ей, что его гнетет. Только испугавшись, что он протрет в ковре дыру, она, наконец, откашлялась. — Фредерик! Остановившись возле окна, Фредерик невидящим взором смотрел на конюшню, где Куин трудолюбиво мазал землю смесью, которая, по словам Фредерика, должна была избавлять от грязи. — Вы не ошиблись, предположив, что причиной моего появления в Гербе королевы были не только дела, — отрывисто сказал он. — Я приехал в Уэссекс, потому что мне стало известно, что у моего отца есть какая-то темная тайна. Я решил ее раскрыть. Порция медленно присела на краешек постели и, сложив руки на коленях, теперь смотрела на его профиль. — И что это за тайна? — Часть его прошлого, которую он предпочитал скрывать. Она криво усмехнулась. Она знала, что очень немногие не скрывали по нескольку скелетов в шкафу. Конечно, ей повезло, что Фредерик так легко принял ее прошлое, что он отнесся к ней с таким сочувствием. Она была достаточно умудрена жизненным опытом, чтобы знать, что к такому пониманию способен редкий мужчина. Тем более ее удивил его гнев против отца. — Значит, вас так огорчило прошлое вашего отца? — Какое-то время Порция размышляла об этом. — Это как-то касается вас? — О, несомненно, касается. Порция вздрогнула от его неожиданного и резкого смеха. — Видите ли, оказалось, что я вовсе не такой бастард, каким всегда себя считал, потому что мне это внушали. Она недоуменно заморгала. Ее смутила его резкость. — Прошу прощения? — Мой отец стоял перед викарием рядом с моей матерью и обменивался с ней обетами верности, и случилось это до моего рождения. Не сознавая, что делает, Порция поднялась на ноги, чувствуя, что на дне желудка образовалась страшная тяжесть. — Значит, вы законный сын лорда Грейстона? Он отвернулся, стараясь скрыть горечь. — Не только законный сын, но и законный наследник. — О Господи! У Порция медленно покачала головой. Она подумала, что это похоже на детскую сказку. Прекрасный принц, у которого злая мачеха отняла положение, причитающееся ему по праву рождения. — Вы уверены? Я хочу сказать: совершенно уверены? Серые глаза потемнели от подавляемого чувства и напоминали цветом грозовую тучу. — Без тени сомнения. — Но почему? Почему ваш отец допустил, чтобы вас считали бастардом? — Это довольно длинная и скучная история, но главное в том, что отец нуждался в больших деньгах, а Джекоб Берк нуждался в титуле, — иронически процедил он сквозь зубы. — На пути к достижению цели каждого из них стоял только я. Порция прижала руки к груди, понимая, что должна быть счастлива удачей Фредерика. Ради всего святого! Ему подарили новую жизнь, в которой он получит все, чего был лишен в качестве незаконнорожденного. Теперь он мог войти в общество, жениться на достойной девушке, а возможно, и это было гораздо важнее, ему никогда больше не придется испытать презрение развязных денди. Однако как ни глупо это было, Порция почувствовала, что в сердце у нее поселилась пустота. Будто она теряла что-то, чем, впрочем, никогда и не обладала. — Это невероятно. — Она с трудом подавила крик. Ее глупые чувства были не в счет. В эту минуту важен был только Фредерик и предательство его отца, столь больно его ранившее. — Как вы узнали правду? Фредерик резко плеснул себе еще стакан бренди. — Меня направил на этот путь Даннингтон, человек, вырастивший меня. — Он одним духом проглотил напиток. — Правда оказалась скрытой в одной церкви в Винчестере. — В той, где венчались ваши родители? — Да. Голос его был тихим и прерывистым, но Фредерик не мог скрыть раздражения и боли. Порция сделала шаг к нему, намереваясь успокаивающе положить руку на плечо. — Вы собираетесь сказать отцу о том, что узнали правду? — тихо спросила она. При этом вопросе его тонкие черты обрели жесткость. — Я уже побеседовал с ним. — Так быстро? — Не было смысла откладывать. — Пожалуй, не было. — Она облизнула пересохшие губы, вопросительно глядя на него. — И что он сказал? Невозможно было что-либо прочесть в этих бледных чертах. — Он готов признать перед всем светом, что я не бастард. Он обещал сделать все необходимое, чтобы признать меня своим наследником. Порция приглушенно вскрикнула, уронила руки и отступила на шаг. Господи! Он оказался... дворянином. Самым, ужасным скотом, таким, каких она поклялась ненавидеть. Улыбка ее была неискренней и деревянной, хотя Порция и пыталась казаться довольной столь внезапным возвышением Фредерика от состояния презренного бастарда до законного наследника лорда. — Поздравляю, Фредерик. Вы, должно быть, очень рады. Он не ответил улыбкой. Вместо этого он мрачно смотрел на нее, не отводя взгляда. — По правде говоря, меня это не обрадовало, крошка. — Как вы можете быть недовольны? Вы становитесь наследником титула и огромного поместья. Его губы дрогнули. Но это не было улыбкой радости. Скорее, эта усмешка была циничной. — Разве вы только что не уверяли меня в том, что вовсе не хотите менять свою судьбу чтобы занять достойное положение в обществе? — спросил он. — Да, но вы джентльмен. При этом непонятном ответе брови его взметнулись вверх. — Не совсем понимаю, что означает ваше высказывание. С бессильным вздохом она обхватила себя руками. Почему мужчины не понимают, как трудно быть женщиной? — Будучи женщиной, я, появившись в обществе, непременно должна была бы распрощаться со своей свободой и отдать свою судьбу в руки какого-нибудь мужчины, — заметила она, и выражение ее лица ясно показывало, что она уже задумывалась о таком ужасном обороте дел. — Вы мужчина, и потому, когда вы станете лордом Грейстоном, вам нет нужды терять что-либо или бросать ваше дело. — Однако я буду обременен ответственностью, к которой меня не готовили. Я не имею ни малейшего понятия о том, какие последствия будет для меня иметь обладание поместьем, — сказал он, и, видя, как Фредерик сдвинул брови, Порция не смогла удержаться от смеха. — Почему вы находите это смешным? Она покачала головой, не в силах поверить в то, что он мог усомниться в своих способностях в качестве владельца имения, какого бы труда это ни потребовало. — Ради всего святого, Фредерик! Вы не пробыли в гостинице и нескольких минут, как принялись чинить и поправлять все, что бы ни оказалось у вас на пути, — сказала Порция. Ее губы снова дрогнули в насмешливой улыбке. — Возиться с блоками, шкивами и дренажными канавами едва ли сопоставимо с деятельностью дворянина, пестуемого со дня рождения для того, чтобы он выполнял свое предназначение. — Но это намного лучше, — продолжала настаивать Порция, и лицо ее приобрело выражение яростной гордости за Фредерика, обладающего столь удивительными талантами и сноровкой. — Любое поместье, которым вы возьметесь управлять, станет самым доходным и ухоженным в Англии. И меня не удивляет, что ваш отец хочет сделать своим наследником именно вас. Это доказывает только, что в нем, наконец, возобладал здравый смысл. Серебристые глаза потемнели, Фредерик медленно сделал шаг вперед, его руки обвились вокруг ее талии, он опустил голову, и его губы прошлись вдоль ее носа. — А знаете, Порция Уокер, мне вдруг стали безразличны все поместья на свете и любое наследство тоже. Порция издала слабый писк, потому что ее вдруг подняли и понесли на постель. — Господи, Фредерик, что вы собираетесь делать? — спросила она. Он нежно улыбнулся, опустил ее на середину матраса и закрыл благословенным теплом своего тела. — Я думал, детка, что правда поразила меня, как удар молнии, — пробормотал он и зарылся лицом в ее шею. Но на самом деле скорее она похожа на неспешную волну прилива. Порция вздрогнула, когда он легонько прикусил ее кожу, кровь уже забурлила от желания. Где-то в глубине сознания отражались внешние звуки и шумы пробуждающейся гостиницы, но обычное чувство ответственности быстро тонуло в потоке нежных поцелуев, которыми он осыпал ее шею. К тому же тоненький голосок в ее сознании нашептывал, что, возможно, она находится в объятиях Фредерика в последний раз. Как только его утвердят в качестве наследника лорда Грейстона, он окажется вне пределов досягаемости стареющей хозяйки гостиницы. — Это и есть правда о вашем отце? — пробормотала она, но мысли ее уже были затуманены страстью, а руки инстинктивно поднялись, чтобы обхватить его за шею. Он отстранился, чтобы с улыбкой заглянуть ей в глаза: — Нет, это правда о вас. — Обо мне? — спросила она, хмурясь. — И что же это за правда? — Что вы — та женщина, которую я ждал всю жизнь, — сказал Фредерик, и его теплое дыхание овеяло ее щеку. — Вы — та женщина, которую я буду любить всю жизнь и никогда с ней не расстанусь.

Глава 19

Стараясь скрыть самодовольную усмешку, вызванную потрясением Порции, он вернулся к своему занятию: продолжал целовать ее шею, в то время как руки его трудились, расстегивая тяжелое шерстяное платье. Как ни странно, он не почувствовал смятения, какое должен был бы почувствовать, осознав, что поклялся женщине в неувядающей бессмертной любви. Ведь это было равноценно предложению вступить в брак. А на это ни один джентльмен не пойдет с легкостью. Но, ощутив вкус ее атласной кожи, Фредерик почувствовал полное удовлетворение. И произошло это, неохотно признался он самому себе, оттого что он давно уже в своем сердце принял правду о собственных чувствах к ней. — Фредерик!.. — выдохнула Порция, впиваясь пальцами в его плечи, в то время как он пробовал на вкус нежную, бурно бьющуюся жилку у нее на шее. — Гм... — Что вы сказали? Фредерик сорвал с нее тяжелое шерстяное платье, под которым обнаружил изящную кружевную сорочку. Он с улыбкой обвел пальцем прелестную розочку, вышитую на корсаже. Ну как можно было не обожать Порцию? Такая строгая и властная на вид, на поверку она оказалась нежной и женственной. Восхитительное сочетание, которое смогло очаровать его навсегда. — Думаю, вы меня слышали, — сказал он, ловко распутывая атласные ленты и обнажая ее прекрасные груди. — Но... — Порция с шумом вдохнула воздух, когда прикосновения Фредерика превратили ее сосок в твердый бутон. — Фредерик, остановитесь! Когда вы прикасаетесь ко мне, я не могу ясно мыслить. — Ясно мыслить мы будем позже, — выдохнул он, проводя руками по ее шелковистой коже. — Много, много позже. Она издала горловой звук, когда его пальцы принялись играть ее локонами. — Да, возможно, вы правы, — хрипло ответила она. — Вам предстоит узнать, детка, что я всегда прав, — поддразнил он. Из его уст вырвался стон, когда Порция принялась неуклюже срывать с него галстук и сражаться с пуговицами сюртука. Он не лгал, когда приглашал Порцию в свои комнаты, уверяя, что хочет только поговорить. В тот момент он думал лишь о том, что расскажет ей о своем открытии. Но, увидев ее стоящей здесь и яростно утверждающей, что он вполне способен быть дворянином и лордом, его охватила жажда доказать, как много она значит для него, как он нуждается в ней, как желает, чтобы она оставалась в его жизни, какой бы эта жизнь ни была. Объединив свои усилия, они сумели освободить Фредерика от одежды, и их движения становились все более поспешными, а его рот, наконец, добрался до ее губ и завладел ими. Его беспокойные мысли потонули неизвестно где, когда соприкоснулась обнаженная кожа их тел. Волна страсти, жара и безграничного наслаждения обдала Фредерика, когда его дрожащая рука нашла заветное место. Он чувствовал, что еще немного — и он опрокинется через край пропасти, но он хотел убедиться, что может дать Порции наслаждение, пока окончательно не потеряет рассудок. Из его груди вырвался стон, а пальцы погрузились в ее медовую сладость. Желание Порции нарастало с каждой минутой, пока, наконец, бедра не поднялись навстречу его руке. Фредерик оказался не готовым к тому, что она рванула его за волосы и потянула к себе. — Подождите, Фредерик, — пробормотала она. Подождать? Фредерик подавил готовый вырваться неуместный смех, оценив ее невинность. Она не понимает, что наступает момент, когда дольше ждать невозможно. — В чем дело, детка? — напряженно прошептал он. — Я хочу, чтобы ты оказался во мне. Фредерик отпрянул, чтобы увидеть ее лицо, его тело содрогалось от мучительной потребности глубоко погрузиться в нее. — Ты уверена, Порция? — Уверена. — Господи... Дыхание со свистом вырвалось из его груди, когда она твердою рукой направила его, и он, наконец, скользнул в сладостный жар ее тела. Далеко не в первый раз Фредерик занимался любовью с женщиной, но когда он достиг вершины наслаждения и тело его содрогнулось от этой сладкой судороги, Фредерик вскрикнул, потрясенный остротой ощущения. Секундой позже наступил черед Порции, и, крепко сжимая ее в объятиях, Фредерик устроился рядом. — Я люблю тебя, детка, — прошептал он, прижимаясь губами к нежной коже ее виска. — Я всегда буду тебя любить. К его удивлению, Порция зажала ему рот рукой, и лицо ее омрачилось. — Нет, Фредерик, не говори этого, — предупредила она. — Не сейчас. Фредерик хмурился, глядя на ее раскрасневшееся, влажное лицо. Она выглядела как женщина, удовлетворенная обожающим ее мужчиной. Так почему она не хотела слышать его уверений в любви? — Почему не сейчас? — спросил он. Порция потянулась к одеялу и прикрыла их переплетенные тела то ли из скромности, то ли из желания выиграть минуту, прежде чем ответить. Он не мог решить почему. — У тебя и так полно забот. Есть о чем подумать, — сказала она, наконец, и положила голову ему на плечо. — Важно, чтобы ты обдумал то, что узнал о своем рождении, это много значит для твоего будущего. Фредерик зарылся лицом в ее пахнущие розами волосы, смутно понимая, что самое подходящее для нее место — его объятия. — А что, если я предпочитаю подумать о том, что значишь для моего будущего ты? Она замерла, будто испугалась его слов. — Пожалуйста, Фредерик, — хрипло попросила она. Фредерик нахмурился, озадаченный ее недоверчивостью. Неужели она хотела предупредить его, что не отвечает на его чувства? Или пыталась защитить себя от разочарования? Может быть, опасалась, что он окажется таким же непостоянным и ненадежным, как ее жених? Взгляда на ее упрямое лицо было достаточно, чтобы понять, что каковы бы ни были причины ее сдержанности, ему не удастся их узнать. По крайней мере, сейчас. — Я готов отложить нашу беседу, детка, — неохотно согласился Фредерик. — Но не обольщайся ни на мгновение, что это конец. Глаза ее сузились, но она была слишком умна, чтобы спорить. Вместо этого она умело направила разговор в другое русло, несомненно, чтобы отвлечь его. — И что ты намерен делать с полученными сведениями? Фредерик с отсутствующим видом провел пальцами по обнаженной коже ее руки, черпая утешение в том, что ее теплое тело так близко от него. — Я не знаю. — Ты хочешь, чтобы твой отец признал тебя публично своим законным сыном? Он издал короткий напряженный смешок: — Ну и вопрос! Порция запрокинула голову, чтобы видеть его неприкрытое замешательство. — Кажется, ты хотел бы добиться своего законного места. Фредерику не пришло в голову осудить Порцию за ее недоумение. Какой человек, обладающий хоть маленькой толикой здравого смысла, не захотел бы избавить себя от чудовищной ошибки? Кто не захотел бы превратиться из презренного бастарда в уважаемого джентльмена? Однако он давно открыл для себя, что, приобретая что-то, чем-то жертвуешь, и это закон природы. Особенно если речь идет о чем-то, что резко меняет твой образ жизни. И он подумал, что не станет принимать решения до тех пор, пока не убедится, что готов приносить жертвы. — Конечно, соблазнительно потребовать признания своих прав, — медленно вымолвил он. — В конце концов, моя мать заслуживает того, чтобы ее репутация была восстановлена, даже если я буду единственным, кто способен это оценить. Она... — Он удивился тому, что голос стал глухим от обуревавших его чувств. — Я думаю, она бы хотела этого. Прекрасные синие глаза потемнели: Порция понимала и сочувствовала ему. — Думаю, хотела бы. Его руки сжали ее крепче. — Нет сомнений в том, что стать дворянином на законном основании значит открыть все двери, закрытые для меня до сих пор. — Более того, — сухо ответила Порция. — Появится красивый и умный джентльмен, в придачу баснословно богатый! О, люди света будут сшибать друг друга с ног, спеша приветствовать тебя. Особенно будут усердствовать матроны с дочерьми на выданье, впервые вывезенными в свет в надежде найти мужа в этом сезоне. Фредерик и не подумал это отрицать. И не потому, что считал себя таким лакомым кусочком. Как раз напротив. Но богатство, которое ему удалось скопить за долгие годы, произведет впечатление даже на самых чопорных людей света, придерживающихся пуританских взглядов. И скоро, к общему удовольствию, изгладится память о том, что его некогда клеймили как незаконнорожденного и попрекали этим. — Есть нечто очень заманчивое в мысли о том, что однажды Оук-Мэнор будет принадлежать мне, — продолжил он, и сердце его сжалось от нежности к старому, безалаберно построенному дому. — И это довольно странно, принимая во внимание то, что всю свою жизнь я провел в Лондоне и у меня нет опыта управления сельским хозяйством, фермами, арендаторами, коровами. — Ты понимаешь или нет, что скот на фермах и в поместье не ограничивается коровами? — поддразнила Порция. — А! Это объясняет наличие яиц. — Да. — Но краткий момент веселья прошел, и теперь Порция смотрела на него, внимательно изучая выражение лица. — Фредерик! — Она положила руку ему на грудь, будто что-то в его лице ее встревожило. — Скажи мне, о чем ты думаешь? Проклятие! Она была так же раздражающе проницательна, как Йен и Рауль, с горечью признался он себе. — У меня есть городской дом, но он всегда был лишь местом, где я мог ночевать. И конечно, у меня не было ощущения, что это мой домашний очаг. — Как долго вашей семье принадлежит Оук-Мэнор? — Думаю, несколько веков, хотя мне мало известно об истории семьи, если не считать того факта, что какой-то мой дальний предок из Грейстонов оказал услугу какому-то королю. — Он покачал головой. — У отца никогда не возникало потребности поведать историю своих предков незаконнорожденному сыну, и, если уж быть честным, я никогда ни о чем его не спрашивал. Я всегда считал, что Грейстоны были скопищем недостойных уродов, которым лучше оставаться безвестными. — У всех у нас есть недостойные люди в числе предков, — пробормотала Порциями по выражению ее лица было ясно, что она подумала о своем отце. Неудивительно. Трудно было бы сыскать более недостойного родственника. — Говорят: в семье не без урода. Дом. Семья. Дыхание Фредерика стало прерывистым. Ему казалось, что Даннингтон навсегда останется отцом, а Йен и Рауль — его братьями. Но что означала возможность проследить свою родословную на протяжении веков? Что могло означать чувство принадлежности Оук-Мэнору? Быть уверенным, что его сын пойдет по его стопам, как и сын его сына... — Да, думаю, это так и должно быть, — пробормотал Фредерик, обратясь мыслями к Оук-Мэнору, погруженному в дремоту и разомлевшему под весенним солнышком. Порция села на постели, стараясь закутаться в одеяло, и смотрела на него, слегка хмурясь. — Так почему же ты колеблешься, Фредерик? Он поморщился под порывом холодного ветра, овеявшим его обнаженное тело, со вздохом соскользнул с постели и закутался в халат. — Потому что решение, которое я приму, коснется не одного меня. — Ты имеешь в виду своего брата? — Я никогда не считал Саймона своим братом, никогда не думал о нем, как о брате, но да... — Он пожал плечами и повернулся к маленькому столику, чтобы налить себе еще бренди. Разговоры о Саймоне всегда вызывали у него потребность в хорошей выпивке. — Если я потребую своего места в качестве старшего сына, окажется, что он лишится своего наследия. И кажется, это не лучший выбор. — Но это наследие никогда не было его, Фредерик. Оно всегда было твоим, — возразила Порция, смутив его своей страстностью. — И если твой брат такой же, как те фаты, которые явились в гостиницу, то Оук-Мэнор обретет в тебе гораздо лучшего хозяина. Лицо Фредерика осветилось медлительной улыбкой, сердце его было полно любви. — Знаешь, детка, если я приму положение наследника... Его слова были прерваны резким стуком в дверь, и, бросив взгляд на побледневшую Порцию, он шагнул к двери: — Да? — Мистер Смит, вас хочет видеть джентльмен, — крикнула Молли из-за тяжелой дубовой двери. — Лорд Грейстон. Фредерик стиснул зубы. Проклятие! Что его отец вздумал здесь искать? Неужели он решил надавить на Фредерика, чтобы тот занял место его законного наследника? Или, итого хуже, пришел просить сына оставаться незаконнорожденным, как и прежде? С минуту Фредерик подумывал отказаться от встречи с отцом. Бог свидетель, вся эта неразбериха была на совести лорда Грейстона. А теперь, когда Фредерику пришлось столкнуться с новыми сложностями, он не мог допустить, чтобы его вынудили принять решение силой или лестью. Но все-таки здравый смысл взял верх, и скрепя сердце Фредерик принял решение встретиться с отцом. Он подумал, что было вполне естественным со стороны отца проявлять беспокойство и интерес к решению Фредерика. В конце концов, это близко касалось его. — Скажи ему, что я выйду через несколько минут, — бросил он служанке. — Да, сэр. Прислушиваясь к шагам Молли, удалявшейся по коридору, Фредерик, наконец, повернулся и встретил встревоженный взгляд Порции. — Однажды, в недалеком будущем, крошка, я сорву тебя с места и увезу туда, где никто не посмеет нас прервать. Со слабой улыбкой Порция отбросила покрывала и, поднявшись с постели, проследовала через комнату в полной и царственной наготе, чем несказанно удивила Фредерика. — Однажды, в недалеком будущем, я, возможно, соглашусь уехать с тобой. Фредерику потребовалось не более четверти часа на то, чтобы облачиться в свой обычный костюм — бежевые бриджи, синий сюртук и свободно повязанный шейный платок. Все это выглядело скорее удобным, чем модным. Взгляд, брошенный им в зеркало, показал, что подбородок покрыт золотистой щетиной, а под глазами залегли тени, но Фредерик только пожал плечами и вышел из комнаты, заставив ноги нести себя вниз по узкой лестнице. Ему было безразлично, что у него такой вид, будто он ночевал в кустах возле изгороди. Единственным человеком, чье мнение для него было важно, была Порция, а она уже видела его и в худшие моменты. При мысли о Порции грудь сжалась от горьковато-сладостной боли. Господи! Ну что он за глупец: ему следовало оставаться в постели и держать ее в объятиях. И только подозрение, что она станет избегать обсуждения их будущего до тех пор, пока вопрос о его положении в обществе не решится окончательно, заставило его неохотно выпустить ее из объятий и ускользнуть из комнаты. Может быть, и не стоило винить Порцию за излишнюю осторожность и недоверие. Если он не был еще уверен в собственных намерениях относительно отца, то как мог быть уверен в желании соединить свою судьбу с ней? Одни слова не могли ее убедить в том, что его любовь не подлежит сомнению. Ему следовало закончить дела с отцом, вернуться к Порции и убедить ее разделить с ним жизнь и судьбу. Что бы эта жизнь ни принесла ей. Едва заметно покачав головой, Фредерик продолжал спускаться по лестнице, и поднявшийся и стремительно шагнувший ему навстречу отец чуть не сбил его с ног. Отец тотчас же крепко сжал его руки. — Фредерик. — Отец смотрел на сына странным, лихорадочным взглядом. — Спасибо, что согласился со мной встретиться. Я боялся... — Думаю, нам было бы лучше поговорить без свидетелей, — перебил сын, хотя голос его прозвучал любезнее, чем следовало. Каковы бы ни были его чувства к отцу, Фредерик не мог не заметить его усталого выражения и новых морщин, а все это значило, что не он один провел бессонную ночь. Досадуя на собственную слабость, Фредерик нетерпеливо поднял руку, давая знак слуге, подметавшему каменные плиты скорее с энтузиазмом, чем с ловкостью и сноровкой. — Толли, не попросишь ли миссис Корнелл прислать завтрак в заднюю гостиную? Мальчик бросил метлу и поспешно отвесил поклон: — Да, сэр. Сию минуту, сэр. Бросив Толли мелкую монетку, Фредерик переключил внимание на отца. — Сюда. С очевидным усилием лорд Грейстон заставил себя молчать, пока они шли в заднюю часть здания гостиницы и пока Фредерик не привел отца в уединенную комнату. Потом Лорд Грейстон откашлялся и прервал гнетущую тишину: — Прости, Фредерик, за мое вторжение в столь ранний час, но я опасался, что ты можешь уехать из этих мест прежде, чем я с тобой переговорю. Фредерик недоверчиво усмехнулся. Отец не зря опасался бегства сына. Много раз за эту долгую ночь Фредерик пытался преодолеть инстинктивную потребность вернуться в Лондон. Или уехать в Винчестер и устроить пирушку вместе с Йеном. Только отчаянное желание оставаться возле Порции удержало его в Гербе королевы. — Вы хотите поговорить о чем-то важном? — спросил Фредерик. — По правде говоря, я хочу кое-что дать тебе. Сунув руку в карман костюма для верховой езды, лорд Грейстон вынул сверток, упакованный в кожу, и заставил Фредерика разжать неподатливые пальцы и принять его. — Что это? — Фредерик развернул сверток и нашел в нем связку документов, запечатанных отцовской печатью. — Это бумаги... — Лорд Грейстон умолк. Под проницательным взглядом Фредерика лицо его отца казалось смущенным и нерешительным. — Это юридически оформленные бумаги, которые помогут начать процесс признания тебя моим наследником. Фредерик с шумом втянул воздух, пораженный неожиданной отвагой отца. — Откуда они, черт возьми, взялись? — Вчера вечером я вызвал своего поверенного. — Тонкие пальцы лорда Грейстона дрожали, когда он снял шляпу и отбросил ее в сторону. — Не стоит говорить, что его потрясла моя исповедь. Но когда я подробно объяснил ситуацию, он выразил полную готовность помогать мне. — Зачем вам это понадобилось? — спросил Фредерик, сердито размахивая бумагами. — Я еще не решил, хочу ли стать вашим наследником. Меня не удастся заставить... — Нет, Фредерик! — резко перебил отец. — Я говорил с Чарльзом в условиях строжайшей секретности. Уверяю тебя. Он ничего не предпримет и ничего никому не скажет, пока я не позволю ему. — Лорд Грейстон протянул руку, но Фредерик инстинктивно отпрянул, и отцу пришлось с печальным вздохом опустить ее. — Я просто хотел, чтобы ты знал, что мое желание вернуть тебе твои права искренне. Я сделаю все, что ты пожелаешь, чтобы уладить дело. Глубоко в сердце Фредерика шевельнулось непрошенное чувство острой жалости, когда он внимательно разглядывал бледные, казавшиеся хрупкими черты отца. Черт бы побрал все на свете! Почему он должен жалеть этого человека? И почему его должно заботить то, что тот выглядит много старше своих лет? Или что, судя по всему, oft страдает от невысказанной боли и пытается загладить прошлое? — А что если я приму решение отказаться и никогда больше вас не видеть? — заставил себя спросить Фредерик, отказываясь признать, что эти слова были продиктованы давно лелеемым желанием наказать отца, столь больно уязвлявшего его в детстве. — Вы меня отпустите? Наступила долгая пауза, прежде чем отец медленно и неохотно кивнул. — Если таково твое желание, Фредерик, то да, я позволю тебе уйти и не стану мешать. — И никому не скажете, что я ваш законный сын, или все-таки попытаетесь сделать меня наследником Оук-Мэнора? — Если ты этого желаешь. — Отец прижал руку к груди, будто пытался умерить боль. — Но помни, Фредерик, что я не отпущу тебя, пока ты не поймешь, что я тебя люблю. Я всегда тебя любил. Даже когда казался далеким и холодным... — Он покачал головой, и его раскаяние стало почти физически осязаемым. — Я так сильно тебя любил, что это почти вызывало боль. — Отец... Фредерик не вполне понимал, что хочет сказать: собирался ли он предложить лорду Грейстону забыть прошлое и заверить, что прощает его, или хотел отвергнуть того, кто чуть было не сломал его жизнь? Но, в конце концов, это оказалось не важным, потому что на всю гостиницу послышался громкий презрительный голос: — Я знаю, что этот ублюдок здесь! Скажи, чтобы показался, а иначе все будут считать его трусом! — Боже милостивый! — Лорд Грейстон, едва держась на ногах, двинулся к двери и открыл ее. — Что, черт возьми, он здесь делает? — Кто? Отец усталым жестом потер шею: — Это Саймон. Фредерик удивленно поднял брови: — Саймон? Я думал, он в Лондоне. — Был. — Отец пожал плечами. — Не сердись, я отошлю его. Фредерик шагнул вперед и удержал отца, положив руку ему на плечо: — Нет. — Фредерик... — Он приехал сюда повидаться со мной. Думаю, сейчас самое время нам, наконец, познакомиться. — Не теперь, Фредерик, — убеждал его отец. — Я слишком хорошо знаю Саймона, чтобы не понять, что он под хмельком. — В этот час? — Да. — И часто он бывает таким до завтрака? — В последнее время очень часто. Его друзья... — Пепельно-бледное лицо окаменело. — Нет. Я не могу винить других за его слабости. Я надеялся, что, в конце концов, он повзрослеет и его ребяческое поведение изменится, но теперь начинаю опасаться, что он навсегда останется нелепым фатом и шутом, интересы которого не выходят за пределы покроя одежды и собственных эгоистических удовольствий. Фредерик дрогнут, видя затравленный взгляд отца Может быть, лучше отложить встречу с единокровным братом, пока сознание того затуманено алкоголем. Несомненно, что и без того эта встреча будет отягощена сложностями. Но из холла снова донесся пронзительный голос. — Смит! Где ты черт тебя возьми? Фредерик твердым шагом прошел мимо отца и направился в холл. Больше его не смущала судьба отца и брата. Все что его сейчас беспокоило — это то, что Порции необходимо избавиться от пьяного увальня, нарушившего спокойствие ее гостиницы. Саймон свирепо смотрел на пустую лестницу когда рядом с ним оказался Фредерик. С минуту он молча разглядывал брата, которого до сих пор ни разу не видел. В возрасте двадцати трех лет у Саймона было рыхлое тело и выпирающий живот, который не мог скрыть даже широкий пояс. К тому же его круглое лицо было покрыто нездоровой бледностью, свидетельствовавшей о бесконечных ночных возлияниях и обжорстве. Фредерик знал многих джентльменов, слишком привязанных к бутылке, чтобы с первого взгляда не распознать эту пагубную слабость, запечатленную в наглом лице Саймона. Покачав головой. Фредерик двинулся вперед и оказался прямо перед нетвердо стоящим на ногах братом. — Нет нужды вопить, как торговка рыбой, милый братец, — негромко процедил он сквозь зубы — Я здесь. — Ты! Оцепеневший от ярости Саймон угрожающе поднял сжатый кулак. По крайней мере, это могло бы выглядеть угрожающе, если бы его рука не была такой пухлой и не скрывалась под бесчисленными кольцами, украшенными камнями. — Не называй меня так. — Не называть как? — спросил Фредерик — Торговкой рыбой или своим братом? — Ты смеешь насмехаться надо мной. Фредерик мог бы даже почувствовать известное сострадание к этому нелепому денди, если бы не заметил ненависти, делавшей его черты еще уродливее. Этому слабому, глуповатому мальчишке было дано все: защищенное детство, любовь родителей, уважение равных по рождению, и все же он смел питать ненависть к своему единственному брату? За что? За то что тот позволил себе наглость родиться? Фредерика охватил темный, яростный гнев. Господи! Он не был намерен терпеть оскорбления. Особенно когда они исходили от этого пьянчуги о отечным лицом, пустившего на ветер все дарованные ему возможности. Фредерик оглядел сюртук Саймона и презрительно усмехнулся. — Я бы высмеял каждого болвана, способного носить сюртук такого оттенка желтого цвета. На отвислых щеках Саймона появились красные пятна, он угрожающе выпятил свой слабо очерченный подбородок. — А что может знать о моде такой ублюдок, как ты. Фредерик сжал губы. Он не сомневался в том, что его лондонский портной намного дороже и намного изысканнее, чем любой, кем мог бы похвастаться Саймон. — Мне не требуется быть знатоком моды, чтобы заметить, что ты выглядишь, как увядший лютик, а не как ослепительный джентльмен. — Ты раскаешься в том, что говоришь со мной в такой манере. — Неужели? Низкорослый, пухлый Саймон просто дрожал от ярости, но благоразумно попытался сдержаться и ограничился только яростным взглядом. — Тебе повезло, что я не намерен преподать тебе урок хорошего поведения по отношению к тем, кто стоит выше тебя! — выпалил он. Фредерик ответил отрывистым смехом, внезапно осознав, что трое шутов, по- видимому, бросились в Лондон и предупредили Саймона, что его единокровный брат объявился поблизости. Идиоты! — Такой же урок, как твои друзья преподали мне до того, как оказались лежащими на полу без сознания? — спросил он. В уголках рта Саймона скопилась слюна, от того что он пытался обуздать свою ярость. — О да, они мне рассказали о том, как ты набросился на них с бандой головорезов. — С бандой головорезов? — спросил Фредерик, склонив набок голову, и рассмеялся, явно забавляясь ситуацией. Ясно, денди были настолько смущены своим поражением, что им пришлось придумать безумные приключения, чтобы объяснить свой унизительный провал. — Я мог бы справиться с этими жеманными идиотами даже с помощью горсточки школьниц. Если ты и в самом деле хочешь повторить их прискорбное поражение, то давай сразимся на кулаках. Фредерик сделал движение, будто собираясь снять сюртук, и вовсе не удивился, когда Саймон с такой поспешностью шарахнулся назад, что чуть было не упал на спину. Возможно, он и был дураком, но, по крайней мере, понимал, что в драке с Фредериком проиграет. — Зачем ты здесь? — набросился он на Фредерика, и его тяжеловесные черты приняли хмурое выражение. — В гостинице Герб королевы? — Здесь, по соседству. Фредерик поднял брови: — Ну уж это не твое дело. Круглое лицо стало жестким и решительным. — Хочешь попытаться улестить моего старика и выклянчить у него деньги, рассказывая жалостные истории? — Думаешь, я приехал сюда из-за денег? — Из-за чего же еще? — презрительно фыркнул Саймон, явно не подозревая о состоянии, которое сумел заработать Фредерик. — Если попытаешься выманить у него хоть соверен, я поташу тебя к местному окружному судье. Фредерик медленно покачал головой: — Неужели тебе жалко для брата одного соверена? — Оук-Мэнор был бы грудой руин, если бы не приданое моей матери, а теперь поместье дает доход, и я не допущу, чтобы ты тут слонялся в надежде, что тебе перепадут крохи. — Глаза Саймона блеснули от обиды и алчности. — Плохо уже то, что мое состояние расточается на этих никчемных арендаторов, от которых мой папаша без ума. Когда я стану лордом Грейстоном, все изменится. Сердце Фредерика сжалось от омерзения, когда он услышал, с каким пренебрежением и равнодушием брат говорит о смерти отца, и, что еще хуже, что он ничуть не сострадает бедным арендаторам, полностью зависящим от его доброй воли. — Я так полагаю, что доход от имения Оук-Мэнор ты собираешься тратить на свои забавы? — Ну разумеется, я не собираюсь похоронить себя в этом забытом Богом месте и играть роль фермера. — И все же наступит время, когда тебе придется стать сельским сквайром и фермером. Саймон разразился глумливым смехом: — Черта с два! Фредерик покачал головой. Господи! Можно было не удивляться, что лорд Грейстон так отчаянно старался соблазнить его перспективой стать наследником. Вне всякого сомнения, отец начал понимать, что любой деревенский дурачок был бы в этой роли предпочтительнее Саймона. И Фредерику предстояло согласиться. Если бы этот слабовольный, на редкость эгоистичный болван получил Оук-Мэнор в свою власть, он растратил бы все состояние за несколько месяцев и арендаторы снова пострадали бы. — Знаешь, любезный братец, я начинаю подозревать, что ты совершенно прав. — Эти слова слетели с его уст, прежде чем Фредерик успел их обдумать. — Тебе не стоит беспокоиться о том, что придется принять на себя ответственность следующего барона. Похожие на бусинки глаза Саймона сузились. — Что, черт возьми, это значит? — Это значит, ты убедил меня, что Оук-Мэнор не выживет, если случится такое несчастье и он попадет в твои руки. За его спиной послышался какой-то придушенный вскрик. Фредерик медленно обернулся и встретил отчаянный взгляд отца. — Ты хочешь сказать, Фредерик... Набрав полную грудь воздуха и стараясь дышать размеренно, Фредерик кивнул. — Да, отец, я принимаю свое наследие, — сказал он, и голос его прозвучал на удивление твердо. — Я даю вам право признать меня своим законным наследником. Ни отец, ни сын не заметили, как бледный и отечный Саймон подошел к Фредерику и с яростью набросился на него сзади: — Не-е-ет!

Глава 20

К тому времени, когда Порция вернулась в свои комнаты, чтобы сменить мокрую одежду на сухое платье темно-серой шерсти, дождь уступил место гнетущему туману. И все же, когда она добралась до главного этажа, оказалось, что многие из ее постояльцев готовы возобновить свое путешествие до того, как дождь польет снова. Однако Порция не устремилась к гостям, собравшимся в коридоре. Вместо этого она довольно долго наблюдала за Молли, старательно проверявшей их счета, а потом выскользнула из здания гостиницы в мокрый после дождя огород. Весь прошлый год она натаскивала горничных и миссис Корнелл во всем, что требовалось для обращения с прибывающими и убывающими гостями. Ее слуги работали посменно, чтобы кто-нибудь из них всегда оставался на посту и обслуживал постояльцев, если Порции не было на месте, если она была занята или спала. До сегодняшнего дня она неохотно доверяла служанке свои обязанности в эти суматошные утренние часы и только сегодня почувствовала себя... свободной, понимая, что ей есть на кого положиться. Это было странно, ведь для нее было ужасно даже подумать, что она может утратить контроль над своей гостиницей и поручить это кому-нибудь другому. И все это благодаря Фредерику Смиту, размышляла Порция, шагая по влажному саду. Если бы он не прибыл в ее крошечную гостиницу, Порция все еще цеплялась бы за свою удобную рутину и отказывалась признать, что в ее жизни чего-то не хватает. Но теперь... У нее вырвался почти истерический смех. Теперь все изменилось. Все. Начиная с настроения, в котором она просыпалась утром, радуясь наступающему дню, и до ярких снов, которые теперь согревали ее во все долгие ночи. Порция чувствовала себя так, будто она пробудилась от долгой многолетней дремоты и вдруг ожила. А он утверждал, что любит ее. По телу ее пробежала дрожь возбуждения, и она чуть не упала на колени. Однажды и Эдвард говорил то же самое. Он осыпал ее комплиментами и обещал жизнь, полную неиссякающего счастья. Но, даже будучи легковерной, наивной девочкой, она не испытывала ничего подобного. По правде говоря, в ее отношении к Фредерику не было ничего похожего на тепловатые чувства, которые она испытывала к своему бывшему жениху. И все же долгие годы научили ее некоторой осмотрительности. Любовь, даже вечная любовь, не могла обойтись без некоторых потерь. Гораздо безопаснее было просто забыть о своих чувствах и оставаться в уютном и спокойном гнездышке со своей привычной рутиной. Громкий лай Пэка предупредил Порцию о том, что она больше не одна, и, повернувшись к воротам, она заметила Куина, шлепавшего по грязной тропинке прямо к ней. — Толли сказал, что я найду вас здесь. — Он склонил голову набок: — Что вас тревожит, детка? Она ответила неуверенной, кривой улыбкой. Иногда Куин слишком хорошо ее понимал. — Почему ты вообразил, что меня что-то тревожит? — Там с полдюжины гостей, собирающихся отбыть, а вы позволили Молли присматривать за всеми ними. — Разве ей нужна моя помощь? — Нет, она справилась со всем, как вы ее учили, но на вас не похоже доверять дело другим. Значит... — Он сдвинул свои кустистые брови: — Что вас угнетает? — Возможно, я решила, что наступило время предоставить больше свободы действия другим. — Порция пожала плечами. — Ты слишком часто бранил меня за то, что я не разделяю свои обязанности со слугами. Куин недоверчиво фыркнул, выражая недоверие. — С таким же успехом я мог бы бранить и убеждать свою ногу. Так что случилось нынче утром? Обхватив себя руками, Порция повернулась и посмотрела на старое, подвергавшееся воздействию всех ветров, но еще крепкое здание гостиницы, так долго бывшее центром ее вселенной. — Знаешь, Куин, после того, как я вышла замуж за Томаса, я не представляла себе жизни вне этого места, — тихо сказала она. — Мне казалось, что я нашла святилище, приют, где могу чувствовать себя в безопасности. — Чувствовать себя в безопасности хорошо, особенно такой девочке, которой доставалось мало безопасности. — Да. — Она глубоко вздохнула, впервые за долгие годы подумав, что может быть и другой путь в жизни. — Пока я чувствовала, что могу управлять своим маленьким владением, ничто другое не имело значения. — До тех пор пока мистер Фредерик Смит не прибыл в гостиницу? — Именно так. — Она не сознавала, что на губах ее появилась улыбка. Это была нежная и чуть капризная улыбка, которую всегда вызывали мысли о Фредерике Смите. — Он заставил меня вспомнить, что я еще молодая женщина, когда-то лелеявшая мечты о жизни за пределами Уэссекса и Герба королевы. — Слава Господу, — пробормотал Куин и ласково сжал ее плечо. — Вы слишком надолго похоронили себя здесь. Пора вспомнить, что вы — дочь джентльмена и что ваше место в обществе, а не за тяжелой работой, которую может выполнять любая служанка. Она рассмеялась, потому что его речь была страстной. — Ты же знаешь, Куин, что я не выполняю тяжелой работы, — укорила его Порция, поворачиваясь и встречая полный надежды взгляд. — К тому же я еще не решила, хочу ли вернуться в общество. — Не стоит бояться, что они тебя не примут, девочка. По праву рождения ты должна занимать место среди равных. Лицо Порции стало жестким при воспоминании об испытанном предательстве. — Разве ты забыл, Куин, с какой легкостью они от меня отвернулись? Только Томас был достаточно ко мне привязан, чтобы спасти меня от полной гибели. Куин прищелкнул языком: — Теперь, детка, ты не та невинная девочка, какой была прежде. Порция в раздумье кивнула: — Да, это так. — Ты выросла и стала леди, которая может больше не опасаться других и не считаться с их мнением, — продолжал упорствовать Куин. — Ты очень сильна, чтобы войти в это общество и согнуть его в бараний рог, если пожелаешь. — Забавное замечание, — с безрадостным смехом сказала Порция. — Ты же знаешь, детка, что это правда. Ее снова пробрала дрожь, и Порция принялась растирать руки. — Все, что я знаю в эту минуту, — это то, что я не в себе и волнуюсь. И во всем этом я склонна винить мистера Смита. Куин оглядел пустой сад и нахмурился: — А где же мальчик? Я не видел его все утро. Сердце Порции мучительно сжалось. Черт бы побрал этого лорда Грейстона и его черное сердце! По ее мнению, ему надо было гореть в аду, а не являться в ее гостиницу и причинять новые страдания своему сыну. — Его отец недавно приехал и выразил желание поговорить с ним, — сказала она, и напряженный и резкий голос выдал недовольство. — Думаю, они уединились в одной из гостиных. — А! — Куин поскреб щетину на подбородке. — Мне показалось, я узнал его. Он ворвался во двор атакой скоростью, будто сам дьявол гнался за ним по пятам. И казался очень озабоченным. — Вполне понятно, — ответила Порция, чувствуя, что все ее тело немеет от омерзения. — Он разрушил жизнь Фредерика, а теперь ищет его благосклонности. Куин издал изумленный звук, напоминающий кашель, и бросил взгляд в сторону конюшни, где великолепный жеребец лорда Грейстона наслаждался утренней порцией овса. — Так теперь он хочет восстановить с ним отношения? Странно. А я всегда думал, что лорд Грейстон — порядочный малый. Порцию, в свою очередь, удивило недоумение Куина. Она знала по опыту, что ее грум судит о людях главным образом по их отношению к лошадям. — Это доказывает только то, — пробормотала она, — что подчас внешность обманчива. — Господи, девочка, ты слишком молода и красива, чтобы быть такой циничной. Я припоминаю дни... — Голос Куина пресекся при звуке, донесшемся из дома: это походило на грохот ломаемой мебели. — Что за черт? Порция не стала гадать о причинах, вызвавших эту неприятность. Для нее было важнее положить этому конец. — Приведи Спенсера, — скомандовала она, подобрала юбки и бросилась к дому. — Да, возьму свое ружье, — согласился Куин и направился к воротам. — Нет. — Только в целях обороны. — Нет. Никаких ружей, — предупредила она, зная, что Куин способен подстрелить каждого, в ком увидит угрозу. — Боже милостивый, — шептала Порция, продолжая свой путь в дом. Ее не удивило, что миссис Корнелл стоит посреди комнаты с мрачным лицом, выражение которого свидетельствовало о том, что ее подчиненные не спешат выполнять свои обязанности, несмотря на крики и проклятия, изрыгаемые ею. Несгибаемая кухарка могла бы стоять как скала, даже если бы в гостинице начался пожар. Наконец Порция добралась до коридора и остановилась при виде Фредерика, одним ловким ударом повергнувшего на пол низкорослого, пухлого джентльмена. С тихим стоном незнакомец перекатился на бок и теперь потирал ушибленный подбородок, слезливо бормоча проклятия и нелепые угрозы, а лорд Грейстон опустился возле него на колени. Обеспокоенная Порция подошла и положила руку на плечо Фредерика. — Что случилось? — тихо спросила она. Улыбаясь одним уголком рта, Фредерик прикрыл ее руку своими пальцами. — Боюсь, крошка, что я снова оказался втянутым в безобразную потасовку в твоем прекрасном заведении. Ее взгляд скользнул по поверженному на пол джентльмену и снова обратился к красивому лицу Фредерика. На его скулах рдели красные пятна, а глаза лихорадочно блестели, и сердце ее скакнуло и пропустило удар. Это было чем-то большим, чем обычная потасовка. — Да, похоже, у тебя это входит в привычку, — осторожно сказала она. — Кто он? — Мой брат Саймон. — О! — Она сжала губы, с трудом подавляя ребяческое желание лягнуть поверженного в жирную спину. — И что он здесь делает? Фредерик пожал плечами: — Думаю, явился напомнить мне, что лорд Грейстон ничего не должен своему бастарду. Представь его изумление, когда он узнал, что больше не наследник. Она изумленно ахнула и втянула воздух при этом его откровенном признании в том, что он намерен занять свое законное место. Она не была уверена, что он собирался это сделать. Впрочем, ее это не касалось. Любовь, которую она питала к Фредерику, не имела никакого отношения к его положению в обществе или к имению, которое он мог, а возможно, и не мог унаследовать. Она любила его, потому что он был самым лучшим на свете. Это было довольно необычной причиной для любви к кому бы то ни было, Порция была готова признать, как горячая кровь живее побежала по ее жилам. — Понимаю. — Ее брови слегка сдвинулись при виде окровавленных костяшек его пальцев. — Ты пострадал? Он поднял руку и провел ладонью по ее щеке, его серые глаза были полны уже знакомого ей пламени. — Ничего, что не может исцелить поцелуй, — пробормотал он, и от звука его охрипшего голоса кровь бросилась Порции в лицо. — Фредерик, на нас смотрят люди, — попыталась она урезонить его, остро чувствуя любопытный взгляд лорда Грейстона. Равнодушный к мнению отца и мнению брата, перекатившегося на спину, чтобы испепелить ненавидящим взглядом этих двоих, Фредерик обнял Порцию за плечи. — Знаешь, когда ты станешь моей женой, мне будет плевать на то, что кто- то видит, как я тебя целую, — предупредил он. Сердце Порции снова рванулось и пропустило уже несколько ударов, прежде чем пустилось в бешеную пляску. Женой! Милостивые небеса, она и не думала снова выходить замуж. И конечно уж, не за дворянина, желающего чуть ли не насильно вернуть ее в общество, откуда она когда-то бежала. Но, встретив взгляд его серебристых глаз, Порция почувствовала, что тает и ее сомнения тоже растаяли. Конечно, она не имела намерения облегчать ему дело. Ей нравилась мысль о том, что ее будут уговаривать вступить в лоно супружеского блаженства и делать это будет Фредерик. — Ты же знаешь, я еще не дала согласия стать твоей женой, — с едва заметной улыбкой поддразнила она. — Пока еще не дала, но дашь. — Он провел пальцем вокруг ее губ. — Возможно, я не самый умный и не самый ловкий из джентльменов, зато самый терпеливый. Нет цели, ради достижения которой я не приложил бы всех сил и всего своего терпения, как бы тяжело мне это ни далось. Она только подняла брови, расслышав в его голосе непривычную надменность. — Значит, сейчас я — та самая цель, которой ты хочешь достигнуть? Выражение его лица смягчилось любовью, которую Порция почувствовала всей душой. — Я желаю достигнуть этой цели больше, чем желал чего-либо другого в жизни, — хрипло ответил он. — Что бы ни сулило мне будущее, единственное, что по-настоящему важно для меня, это то, что ты будешь рядом. — Но ведь в твоем будущем занимает место и Оук-Мэнор. Разве нет? — взволнованно спросил лорд Грейстон, все еще стоящий на коленях возле младшего сына. Фредерик ответил неспешным кивком: — В отдаленном будущем. Надеюсь, в очень отдаленном. Повернувшись к Порции, Фредерик не мог видеть огромного облегчения на худом лице отца. Вместо этого Фредерик нежно заключил в ладони лицо Порции. — Тебя это смущает, дорогая? — Не так сильно, как я ожидала, — с улыбкой призналась она. — Знаешь, Фредерик, я полюбила эту гостиницу и независимость, которую она мне давала, но некоторым образом это дарило мне слишком легкую возможность укрываться от света. — Ты была всего лишь ребенком, преданным всеми, от кого зависела, Порция. Никто не смог бы осудить тебя за желание найти безопасную гавань, чтобы исцелить свои раны. Она испустила слабый вздох: — Мои раны давно исцелены. Здесь меня удерживал только страх. — По правде говоря, я предпочитаю видеть в этом перст судьбы, — выдохнул Фредерик и опустил голову, чтобы коснуться ее губ легким поцелуем. — Как и гроза, удержавшая меня от дальнейшего путешествия. Нам было суждено встретиться, детка. Порция вздрогнула, охваченная мгновенным порывом мощного желания. Того, что Фредерик стоял рядом, было достаточно, чтобы все тело затрепетало. — И ты в самом деле веришь в это? — Всем сердцем. — Он сжал ее в сильных объятиях, и его губы заскользили по ее виску. — Скажи, что выйдешь за меня. Глубоко вдыхая его восхитительный запах, Порция подняла руки и обхватила его шею. — Не слишком ли много радостей в один день, Фредерик Смит? С тихим смехом он оторвал ее от пола и направился с ней на руках к ближайшей лестнице, совершенно равнодушный к собравшейся вокруг толпе, глазевшей на них широко раскрытыми глазами. — Право же, Порция Уокер, я предсказываю тебе, что радости только начинаются...

Эпилог

Свадьба состоялась двумя неделями позже в Оук-Мэноре. Это была простая церемония, на которую собралась всего лишь горсточка гостей, каждый из которых был счастлив получить приглашение и не мог не растрогаться при виде несомненной любви, светящейся во взглядах невесты и жениха. Даже циничный Йен Брекфорд не мог отрицать, что сердце его болезненно сжалось, когда он увидел Фредерика, склоняющегося к Порции, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на ее податливых губах. И это не было проявлением обычной ревности при виде красивой женщины в объятиях другого мужчины. Такое зрелище было достаточно заурядным. Йен был непревзойденным знатоком прекрасного пола, а Порция Уокер была отличным образцом. Нет, это чувство скорее имело отношение к нескрываемой радости, сиявшей на лице Фредерика. Черт возьми! Этого было достаточно, чтобы заставить самого распутного из мужчин поверить в любовь. Презрительно фыркнув в знак отвращения к собственной сентиментальности, Йен поспешил выйти на балкон и закурить тонкую сигару — чирута. Немного свежего воздуха и чуточку хорошего табака, и он вернется в свое обычное ироническое расположение духа. Опершись о балюстраду, Йен прислушивался к шагам и вовсе не был удивлен, когда за ним последовал Рауль. Накануне третий друг прибыл в Уэссекс и опекал Йена, как наседка цыплят. И нельзя было сказать, что Йену это было так неприятно, как он не вполне искренне старался показать. Было что-то умиротворяющее в мягком поддразнивании Фредерика и в постоянных нотациях Рауля. Без этих двоих... Инстинктивно Йен потянулся к карману сюртука и извлек из него серебряную фляжку с самым лучшим виски, какое только можно было сыскать за пределами Ирландии. Готовый к суровой нотации Рауля по поводу злоупотребления спиртным в столь ранний час, Йен был сбит с толку, когда актер вместо этого оперся о перила и с задумчивым видом устремил взгляд на залитый солнцем сад. — Красивая была служба. Йен издал смех, похожий на лай. — Да, если отвлечься от леди Грейстон, рыдавшей и стонавшей так, что стекла в окнах дребезжали, и этого пьяного болвана Саймона, впавшего в забытье посередине церемонии. Рауль пожал плечами, не обращая внимания на хихикающих горничных, выглядывавших из кухонной двери с явным намерением привлечь внимание друзей. — Леди Грейстон достаточно разумна, чтобы держать свое мнение при себе, а что касается Саймона, то под всем этим неистовством таится явное облегчение, от того что с него сняли ответственность, налагаемую титулом, и взвалили ее на плечи Фредерика. Тонкие губы Рауля искривились от отвращения при мысли об этом разряженном павлине. — Теперь он может спокойно гарцевать по Лондону и порочить имя Грейстонов. — Бедный Фредерик. Йен отбросил сигару и сделал глоток виски. — Теперь он обременен не только женой, но и семьей, которая, вне всякого сомнения, сборище кровососущих пиявок. И это не говоря о нудных обязанностях и ветшающей гостинице со штатом, набранным из отпетых плутов. — Похоже, это его не смущает. — Улыбка Рауля была мягкой. — Сказать по правде, я никогда не видел человека, столь довольного своей судьбой. Йен намеренно отказывался говорить об очевидном удовлетворении друга своей новой жизнью. — Да уж, ему лучше, чем было бы мне в его положении. — А ты, Йен? — Что ты, Черт возьми, хочешь этим сказать. — Ну, когда ты, наконец, соберешься в Суррей узнать тайну своего отца? Йен снова приложился к фляжке. Было ясно, что нотация приближается. — Я туда поеду. — При одной мысли о встрече с высокомерным и презрительным отцом его передернуло. — Когда-нибудь. Он почувствовал движение Рауля, потом теплая рука легла на плечо Йена и сжала его. — Йен, тебе незачем туда ехать, если ты не хочешь. Ты ведь вполне доволен своей жизнью. Возвращайся в Лондон и будь счастлив. Йен издал отрывистый, горький смех. Как ни претила ему мысль о том, что придется переступить через порог ненавистного отцовского дома, это было предпочтительнее возвращения в Лондон, где его ожидали холодные, пустые комнаты. И в этом не было никакой патетики. — О да, я вполне доволен, — проронил он. Пальцы Рауля сжали его плечо крепче, друг озабоченно нахмурился. — Йен? — В чем дело. Рауль. Мягко отстранившись от друга, прежде чем признаться в том, что он никак не может отделаться от постоянно снедавшего его беспокойства. Йен все-таки заставил себя вежливо улыбнуться. — А когда ты начнешь поиски истины? Рауль поднял безупречно очерченную бровь. — Я же не могу покинуть Лондон до конца театрального сезона. — Ах да. Неотразимый Ромео, убивающий наповал светских леди своим медовым голосом и манящим взглядом. — Сказать по правде, я уже несколько лет не играл Ромео, — сухо возразил Рауль. — Теперь моя лучшая роль — король Лир. Йен пожат плечами, прекрасно понимая, что означает эта роль, для которой его другу приходилось полностью перевоплощаться. Йен был на премьерном спектакле и еще посвятил ему с полдюжины своих вечеров. Как и все лондонцы, он был потрясен выдающимся искусством Рауля. Это, разумеется, не значило, что Йен стал бы выражать свой восторг вслух. Ну если бы только к нему не применили воздействие раскаленной кочергой. — Нет сомнений в том, что это королевская кровь делает тебя таким правдоподобным королем, — сквозь зубы процедил Йен. Рауль начисто отрицал вероятность того, что в его жилах течет королевская кровь: — Ну, едва ли это так. — Нет? — Йен поднял свою фляжку, насмешливо салютуя ею, — В отличие от Фредерика мы знаем, что наша жизнь все еще покрыта тайной. И кто скажет, что нам предстоит узнать? Блестящая черная карета по настоятельному приказу Фредерика стремительно удалялась от Оук-Мэнора. Фредерик сознавал, что ждал этой минуты две недели, поэтому нетерпеливо потянулся к Порции и усадил её себе на колени. А возможно, он ждал и всю жизнь. Любуясь красотой поднятого к нему лица, Фредерик почувствовал, что у него перехватило дух. Едва он впервые увидел Порцию в темном коридоре гостиницы, он уже понял, что она за удивительное и отличное от всех существо. — Наконец-то одни, — пробормотал он, и рука его бездумно погладила ее обнаженное плечо, выступающее из на удивление смелого декольте. Ее атласный корсаж был цвета слоновой кости. Никто не был потрясен больше него, когда Порция прибыла в Оук-Мэнор в платье цвета слоновой кости, скроенном, как видно, специально, чтобы воспламенять кровь мужчины. И в течение всей короткой свадебной церемонии и свадебного завтрака, на котором настоял отец, Фредерик горел на медленном огне. — Слава Богу! Она ответила медлительной и мучительной для него улыбкой, которая никак не могла снять его нарастающее напряжение. — Ты понимаешь, что я до сих пор не знаю, куда мы едем? Он проворчал что-то неразборчивое, и взгляд его пропутешествовал по красиво очерченной груди, столь вызывающе обнаженной низким вырезом платья. — Я ведь обещал, похитить тебя и увезти туда, где нам никто не будет мешать. — Его голос звучал глухо и обреченно. Хотя Порция охотно оставила гостиницу на попечение миссис Корнелл, до свадьбы она продолжала жить в мансарде, а это означало, что они не могли побыть вдвоем ни минуты. — Хочу гулять по садам, не беспокоясь, что на кухне случится несчастье, хочу держать тебя в объятиях, зная, что никто не постучит в дверь в самый неподходящий момент. От его нежной ласки дыхание Порции прервалось. — И где ты найдешь такое волшебное место? — Отец предложил мне воспользоваться одним из его охотничьих домиков. Он заверил меня, что там всего лишь горсточка слуг, отличающихся отменной скромностью, и что в это время года там на двадцать миль нет ни одного соседа. — Господи! Мы будем полностью отрезаны от мира. — Она в притворном ужасе захлопала ресницами. — И что же мы будем делать? По его телу пробежала дрожь, а пальцы продолжали изучать шелковистую, горячую кожу. — Желаешь, чтобы я описал тебе, или предпочитаешь показ? Она замерла, вглядываясь в глубину его глаз, и выражение ее лица вызвало золотистую волну наслаждения во всем его теле. — Я люблю тебя, Фредерик Колстоун, — тихо сказала Порция, и ее рука поднялась к его щеке и погладила ее, а он неожиданно и резко дернулся. — В чем дело? Он печально покачал головой. Даже по истечении двух недель ему трудно было считать себя не Фредериком Смитом, а кем-то другим. И он сознавал, что какая- то его часть так и останется застенчивым, но решительным юношей, из которого Даннингтон вылепил мужчину. — Это имя все еще кажется мне... странным, — признался он. — Ты должен к нему привыкнуть, — предупредила она, и глаза ее потемнели от волнения за него. — К тому времени, когда закончится наш медовый месяц и мы вернемся, всем будет известно, что ты законный наследник лорда Грейстона. Он притворно содрогнулся: — В таком случае, может, нам лучше остаться в этом охотничьем домике? — О нет, — поспешила возразить она. — Больше никаких тайных укрытий. С сегодняшнего дня мы обратим к миру вызывающие лица и будем высоко держать голову. Фредерик еще крепче сжал ее в объятиях. Сердце его было переполнено любовью, которую она вызвала к жизни. Он приехал в Уэссекс покопаться в прошлом, а вместо этого нашел будущее. — Это будет легко, раз ты останешься рядом, — ответил он шепотом, наклоняя голову, чтобы встретить ее полные готовности губы. — Теперь я всегда буду рядом с тобой, мой порочный барон.

Закладка в соц.сетях