Сокол и огонь

Аннотация

Очаровательная француженка и молодой английский дворянин собираются вступить
в брак, но отнюдь не любовь лежит в основе этого союза. Девушка надеется
обрести свободу и независимость, став замужней дамой, а молодой человек в
результате этой сделки должен стать владельцем обширного поместья. Оба
поклялись, что никогда не позволят чувствам властвовать над ними, но судьба
распоряжается иначе...

Глава 1

Побережье Нормандии, август 1159 года
Занималась заря. Тридцать гребцов, дружно налегая на весла, выводили корабль
от причала в открытое море. Стоя на палубе, Мартина Руанская наблюдала за
парящей в розовой вышине чайкой. Появившаяся из-за горизонта птица плавно
кружила в предрассветном небе над гаванью Фекам, стоящими в ней судами и
лодками, будто выбирала место для отдыха. Наконец, описав в воздухе изящную
спираль, она опустилась на борт Дамской туфельки и села на поручень
ограждения совсем рядом с Мартиной.
— Это хорошая примета, миледи, — сказал, улыбаясь, шкипер —
коренастый и почти беззубый англичанин, с испещренным морщинами лицом. Он
говорил по-французски с режущим слух гортанным акцентом. — Небеса
благословляют ваш брак с сыном барона Годфри.
Мартина с детства не верила в приметы, особенно в хорошие. Зачем обманывать
себя ожиданиями чего-то лучшего и светлого, когда разум говорит об ином. А
разум подсказывал ей, что ничего хорошего это путешествие в далекую и
неведомую ей Англию, куда она направлялась, чтобы выйти замуж за Эдмонда
Харфордского, ей не принесет. И никакие счастливые предзнаменования не могли
убедить ее в обратном.
Ощутив за спиной присутствие брата, она обернулась и взглянула на него.
Райнульф ответил ей ободряющим взглядом.
— Вы говорите, это добрый знак? — с улыбкой обратился он к
английскому шкиперу. — Почему вы так думаете?
Шкипер показал пальцем на маленькую пернатую гостью, уютно устроившуюся на
поручнях возле Мартины:
— Потому, что эта английская чайка, святой отец... то есть милорд.
Он наморщил лоб, беззвучно шевеля губами. Мартина поняла, что он подыскивает
в уме правильные слова обращения к человеку, являющемуся не только духовным
лицом и сыном норманнского барона, но и родственником самой королевы
Алиеноры Английской.
— Святой отец, будет вернее, — поправил его Райнульф. — Моя
преданность Господу превосходит даже мою родственную привязанность к кузине.
Значит, по-вашему, эта птица прилетела сюда из Англии специально для того,
чтобы благословить наше отплытие? — Он кивнул в сторону чайки.
— Верно, милорд. Святой отец. Это счастливое предзнаменование для
госпожи. — Он расплылся в беззубой улыбке, обращаясь к Мартине: — Это
крохотное создание совершило долгий перелет через Ла-Манш для того, чтобы
сопровождать вас на пути к вашему счастью с молодым сэром Эдмондом
Харфордским. И если вы соблаговолите бросить ей несколько хлебных крошек, то
она скорее всего останется на борту и не покинет нас до завтра, пока корабль
не бросит якорь в гавани Балверхайт. Ее присутствие будет служить залогом
того, что ваш будущий брак станет истинным союзом любви и что Господь пошлет
вам многочисленное потомство.
Ее брак станет истинным союзом любви? Мартину передернуло при одной только
мысли об этом. Еще с детских лет она запомнила, сколько несчастий принес
такой союз любви ее матери. Любовь лишила ее всего — воли, здравого смысла
и, наконец, самой жизни. Мартина согласилась выйти замуж, предпочтя
замужество заточению в монастырь, но она вовсе не давала согласия любить. И
никогда не полюбит, несмотря ни на какие счастливые предзнаменования.
Шкипер замолчал и теперь смотрел на нее, ожидая ответа на свои слова.
Интересно знать, все ли англичане разделяют ваши нелепые
предрассудки? — хотелось ей спросить. — Если сэр Эдмонд входит в
их число, то вряд ли мне нужны приметы, вроде этой чайки, чтобы предсказать,
каким несчастливым будет мое замужество. Ее так и подмывало ответить этому
англичанину именно в таком дерзком тоне, ибо страх перед будущим не покидал
ее. Но она овладела собой, понимая, что, несмотря на свою бестактность и
примитивные суеверия, шкипер не хотел сказать ничего дурного. И, помня
настоятельные просьбы Райнульфа быть вежливой, она промолчала и даже
попыталась улыбнуться, но не смогла. Извинившись перед братом, Мартина
спустилась по узкой лесенке на нижнюю палубу и юркнула в каюту. Не успела
она закрыть за собой дверь, как духота маленького помещения сразу же окутала
ее. Дамская туфелька была торговой гребной галерой с одной-единственной
отдельной каютой, притулившейся на корме под верхней палубой. Эта тесная,
темная и душная каюта доверху была завалена вещами Мартины и Райнульфа. Но
это было единственное на всем корабле место, где они с братом могли
уединиться и отдохнуть во время плавания через Ла-Манш.

Мартина пригнула голову, чтобы не задеть низкий потолок, отстегнула золотую
брошь, скреплявшую черный плащ с капюшоном, и отшвырнула его в угол. Голова
ее была закутана в шафранно-желтую льняную накидку, оставлявшую открытым
только лицо, и едва она сняла ее, как длинные волосы рассыпались по плечам
струящимся потоком. Достаточно было один раз взглянуть на Мартину и
Райнульфа, чтобы определить их родство: оба были высокого роста, стройные,
со светлыми волосами с серебристым отливом, как у древних норманнов, от
которых они и вели свой род. Брат и сестра были удивительно похожи на своего
отца, покойного барона Журдена Руанского, хотя были рождены разными
матерями.
Сквозь крохотное отверстие единственного в каюте окошка Мартина наблюдала,
как постепенно тает вдали неровная линия нормандского берега. Она
почувствовала, что кто-то трется о ее ноги, и вздрогнула, но, взглянув вниз,
увидела своего кота, лоснящийся черный комочек с белыми лапками. Не
волнуйся, Локи. Она нагнулась, сбросив маску ледяной неприступности,
которой отгораживалась от людей вроде этого англичанина — да и вообще от
всех мужчин, кроме своего брата Райнульфа, — и взяла кота на руки.
Говорят, Англия такая... холодная и сырая, — задрожав, она зарылась
лицом в теплую пушистую шерсть. — Может быть, там водится много мышей.
Я уверена, тебе там будет хорошо.
Тяжелые дубовые доски потолка каюты, служившие одновременно и настилом
верхней палубы, жалобно заскрипели под ногами Райнульфа и шкипера, которые
подошли к борту и встали на корме прямо над головой Мартины. Разговор двух
мужчин был отчетливо слышен через иллюминатор.
— Юная леди, ваша сестра, похоже, не очень-то разговорчива, святой
отец.
Райнульф глубоко вздохнул вместо ответа.
— Простите мое любопытство, святой отец, но интересно было бы знать,
молодой барон уже имел честь быть представленным миледи?
— Нет. Еще нет, — промолвил священник после долгой паузы.
Шкипер понимающе усмехнулся:
— Да, уж я бы не пожалел месячного жалованья, чтобы хоть одним глазком
посмотреть на их встречу.
Почему она просто не спросит меня, где оно? — думал Райнульф. Он сидел,
скрестив ноги, на полу каюты и, поигрывая своей черной ермолкой, наблюдал за
своей сводной сестрой, которая копошилась в его дорожном багаже. Сунув руку
под сутану, он извлек из-за пазухи свернутый лист пергамента.
— Джайрс считает, что молодой Эдмонд будет изрядно озадачен твоей
холодностью и надменностью и что тебе нужна твердая мужская рука, способная
растопить лед твоей неприступности, — с улыбкой произнес Райнульф.
Мартина сосредоточенно молчала, занятая открыванием небольшого деревянного
сундучка.
— Кто такой Джайрс? — спросила она.
— Наш шкипер. Тот, чьи слова ты столь презрительно проигнорировала
сегодня утром.
Вывалив содержимое сундучка на качающийся пол, Мартина встала на четвереньки
и принялась ворошить рассыпанные вещи.
— А откуда ты знаешь его имя? И вообще почему это тебе всегда известно,
как кого зовут?
— Потому что я спрашиваю.
Немного помолчав, она пристально взглянула на брата и, уловив в его словах
мягкий укор, улыбнулась. Но когда она заметила в его руке свиток, ее синие
глаза вдруг заблестели в свете утреннего солнца, проникающего в каюту через
иллюминатор.
— Это оно? — спросила она. — Письмо сакса?
— У этого сакса есть имя.
— Ну пожалуйста, Райнульф. Не могу же я помнить имена всех... — с
раздражением проговорила Мартина, протягивая руку к письму.
Он отступил, не позволяя ей завладеть письмом.
— Ты даже не можешь запомнить, как зовут моего ближайшего друга?
— Твоего ближайшего друга? Да ведь ты не виделся с ним лет десять — со
времен последнего крестового похода.
— И все же он мой лучший друг, и у него есть имя. У всех людей есть
имена, Мартина, даже у саксов. И раз уж именно этот сакс приложил столько
усилий, чтобы найти тебе мужа, и заметь, не простого дворянина, а сына
своего сюзерена, то самое малое, что ты могла бы для него сделать, —
это хотя бы постараться запомнить, как его зовут.
— Мне кажется, братец, ты просто дразнишь меня ради развлечения, а так
вести себя неподобает духовному лицу.
Она вновь потянулась за письмом, но он спрятал руку за спину. С кошачьей
грацией она вдруг прыгнула вперед и повалила его на пол. Он стукнулся
головой о край сундука и громко вскрикнул от боли, но Мартина, не обращая
внимания на это, выхватила у него письмо и весело расхохоталась.
— Неужели монашки не говорили тебе, что насилие над человеком в сутане
— это тяжкий грех? — потирая ушибленное место и оглядываясь в поисках
своей ермолки, спросил Райнульф.

— Монашки мне много чего говорили. Только я запомнила лишь то, что
показалось мне полезным, а все остальное просто выкинула из головы, —
ответила Мартина, разворачивая письмо.
Райнульф наконец нашел шапочку и водрузил ее на голову. Ему казалось
странным, что его восемнадцатилетняя сестра, воспитанница монастыря, на
редкость непочтительно относилась к религии. И несмотря на все его усилия,
ее вера была настолько слаба, что временами он даже опасался за ее
бессмертную душу. Впрочем, может, причина в его неспособности наставить
Мартину на путь истинный? Может, сначала он сам должен преодолеть гордыню и
обрести веру в Бога в своем сердце? Ведь не секрет, что силу своего разума
он почитал больше силы Божьей.
— Здесь жарко как в пекле, — сказал Райнульф, поднимаясь на
ноги. — Пойду наверх, подышу свежим воздухом на палубе.
Он вышел из каюты и, перемахивая через ступеньки, быстро взобрался на
верхнюю палубу. Стоя на корме и держась за поручень, он полной грудью вдыхал
свежий морской воздух.
— Торн Фальконер! — донесся до него торжествующий голос
Мартины. — Слышишь, Райнульф, сакса зовут Торн Фальконер!
Прилетела чайка, а вслед за ней налетела буря.
Мартина уже который раз перечитывала письмо Торна Фальконера. В нем
содержалось описание ее будущего мужа. Наконец она оторвалась от чтения и
подняла голову. Вокруг было темно, хотя день еще был в разгаре. Небо,
видневшееся в проеме окна, превратилось из лазурно-голубого в свинцово-
серое.
Из стоящих в углу корзин раздавалось тявканье щенят и непрерывное щелканье
молодого сокола. Черный кот метался по каюте из угла в угол, и когда
Мартина, нагнувшись, захотела взять его на руки, он отпрыгнул и яростно
зашипел.
На палубе над головой Мартины раздавались резкие крики, встревоженные голоса
матросов и топот ног. Она открыла дверь каюты, и налетевший порыв ветра
подхватил ее распущенные волосы и разметал их во все стороны, обдавая их
солеными брызгами и пеной, срывающейся с громоздящихся за бортом огромных
волн. Мартина собрала волосы в тугой узел и, крепко придерживая его,
отправилась на поиски Райнульфа.
На нижней палубе царила суматоха. Мартина осторожно пробиралась вперед между
сваленными по бокам прохода бочками, ящиками, багажом, шлюпками и прочим
морским такелажем. Несколько пассажиров, сгрудившихся в центре палубы возле
бочонка с питьевой водой, в недоумении уставились на нее, пока она
прокладывала себе дорогу. Единственный еще не убранный парус, огромный
холщовый прямоугольник с желтыми и голубыми полосами, злобно хлопал на
ветру. Четверо матросов изо всех сил пытались спустить его, напрягая легкие
и глотки, чтобы перекричать шум ветра и грохот моря. На другом конце судна
гребцы втягивали внутрь весла и спешно задраивали гребные отверстия под
ударами налетающих волн. Несколько человек закрепляли стоящие на палубе
грузы, другие тянули веревки, натягивая над палубой полотняный навес, и
вязали узлы, крепя его к сооруженным распоркам. Мартина внимательно смотрела
вниз, стараясь не оступиться и не свалиться под ноги матросам, так как
корабль уже начал сильно раскачиваться в такт бурлящей водной стихии.
Когда галера в очередной раз сильно накренилась, задрав нос, и Мартина
отлетела в сторону, больно ударившись об одну из распорок, она увидала
своего брата, Джайрса и еще двух матросов, стоящих спиной к ней на маленькой
носовой палубе. Они пристально всматривались в темную даль.
— Ветер переменился, — заметил Джайрс.
— И что это должно означать? — спросил Райнульф.
Джайрс указал пальцем на небо, затянутое черными тучами.
— Шторм, — сказал он.
— Сильный? — Райнульф озабоченно посмотрел на шкипера сверху вниз.
Тот вместо ответа лишь угрюмо перекрестился. Райнульф и два матроса сделали
то же самое, Мартина не стала утруждать себя столь бессмысленным жестом. Она
крестилась только тогда, когда кто-то был рядом и видел это.
— Когда буря вдруг налетает так неожиданно, при ясном небе, и застает
бывалых моряков врасплох, то это очень плохое предзнаменование, уж будьте
уверены, — сказал Джайрс. — Если бы леди покормила чайку, как ее
об этом просили, то мы сейчас плыли бы себе спокойно под чистыми небесами.
Но птица покинула нас, а затем набежали тучи, и вот теперь...
Но слова застряли у него в горле, потому что небо вдруг словно вспыхнуло над
горизонтом голубым пламенем, и вдалеке над волнами, словно змейка, извиваясь
и пуская огненные отростки, поползла от тучи к туче яркая синяя молния и
растворилась в темном безмолвии.
Никто не произнес ни слова. Ветер резко стих, и Мартина крепко ухватилась
обеими руками за бортовые поручни, ожидая удара. Однако гром раздался где-то
за горизонтом и докатился до них лишь слабым урчанием.
— Буря идет прямо на нас, — проговорил Джайрс, — и все из-за
того, что кое-кто поленился бросить несколько крошек маленькой пти...
— Замолчите! — воскликнула Мартина, выходя вперед. Ее голос дрожал
от гнева. Джайрс, Райнульф и матросы обернулись и изумленно уставились на
нее. Глаза Райнульфа сузились и потемнели.

— Мартина... — Он тронул ее за плечо.
Резким движением отбросив его руку, Мартина подошла вплотную к шкиперу и
посмотрела ему в лицо. Раз уж он расценивает ее молчание как надменность, то
пусть теперь послушает.
— Вы не смеете говорить обо мне такие вещи. — Она ткнула пальцем в
сторону матросов, стоящих рядом с широко раскрытыми глазами. — Они ведь
решат, что это я вызвала гром и молнии на их головы.
— Но, сударыня, предзнаменования...
— К черту ваши предзнаменования! — голос ее зазвенел, и она уже не
могла остановиться. — Меня тошнит от всех этих разговоров про чаек и
бури, которые я, по-вашему, призываю с небес на этот корабль.
Мартину всю трясло от негодования.
— Если бы я обладала такой властью, — продолжала она, — то
поверьте мне, уважаемый, я бы первым делом заставила вас прикусить язык и
прекратить плести весь этот вздор, потому что мне надоели ваши суеверные
бредни.
Ударившая молния вспышкой осветила небо, а раздавшийся прямо над их головами
ужасный раскат грома словно расколол небо, и из разверзшихся хлябей сплошной
стеной хлынул ливень. Мартине и Райнульфу пришлось вцепиться друг в друга,
чтобы устоять на ногах под порывами ветра.
Спотыкаясь и стараясь не упасть, они сошли на нижнюю палубу и через
загроможденный проход пробрались в свою каюту. В ней было темно и сыро,
пахло мокрой шерстью. Райнульф закрыл иллюминатор, но ветер продувал сквозь
щели в обшивке. Мартине стало холодно. Пытаясь согреться, она сгребла в
охапку кота, закуталась в тяжелый черный плащ и свернулась калачиком на полу
рядом с Райнульфом. В каюте царила полная мгла, и только вспышки молнии
время от времени озаряли крохотное помещение призрачным и холодным светом.
Райнульф сидел неподвижно, поглаживая руку сестры, которая судорожно
цеплялась за него всякий раз, когда корабль круто наклонялся на волне.
Мартина старалась унять дрожь, но не могла с этим справиться, потому что
страх полностью овладел ею. Она боялась, что корабль вот-вот расколется
пополам и утонет. Погибнуть в морской пучине, отчаянно борясь за жизнь, за
глоток воздуха и, погружаясь, чувствовать, как соленая вода заполняет
легкие... Это было бы ужасно! Мартина вспомнила свои детские ночные кошмары,
в которых ей часто снилась смерть в толще воды, и холодный пот прошиб ее.
Она лихорадочно прижала к груди сидящего на руках Локи, но кот вырвался из
рук и зашипел, возмущенный таким бесцеремонным обращением.
Возгласы матросов, надрывающих глотки в грохоте стихии, и жалобный вой щенят
в углу каюты доносились до нее будто из-под толстого слоя ваты, едва слышные
в беспрерывном шуме ветра, грома и бешено молотящего по доскам дождя. Время
от времени Мартина вздрагивала от жуткого треска отрывающейся обшивки,
грохота падающего груза или рокота катящейся по палубе бочки, которую не
успели закрепить.
Наконец где-то ближе к вечеру дождь немного уменьшился, галера перестала
крениться и лишь мерно покачивалась на зыби. Серый свет наполнил каюту.
Райнульф потянулся, встал и, пригнув голову, чтобы не задеть потолок,
подошел к иллюминатору.
Пока он всматривался в темную даль чуть было не поглотившего их моря,
Мартина изучала его аристократический профиль. В свои тридцать четыре года
он был необычайно красив. У него были светлые льняные волосы и мягкие карие
глаза. Мартина знала, что он притягивал к себе женщин, несмотря на свое
призвание, а может, даже благодаря ему, и что раньше, до того как двенадцать
лет тому назад он принял крест во имя Господа и короля, Райнульф отнюдь не
чурался общества многих знатных и красивых дам. Вернувшись из крестового
похода, он дал обет и с тех пор, насколько ей было известно, оставался
праведником, хотя наверняка много раз подвергался искушению нарушить свою
клятву. Он был целомудрен и сострадателен к людям. Все считали его идеальным
служителем Господа, и только Мартина догадывалась, как тяжела ему его святая
ноша.
— С твоей стороны было очень опрометчиво так разговаривать с
Джайрсом, — произнес он, глядя в иллюминатор. — Я видел, как
старую женщину, более низкого звания, жестоко избили кнутом за то, что она
насылала проклятия на урожай своего соседа.
— Ты мне говоришь это уже не в первый раз. Если я торжественно пообещаю
тебе никогда не проклинать ничей урожай, ты перестанешь поучать меня?
Он серьезно посмотрел на нее и выпрямился, упершись головой в потолок.
— Существует много способов заставить людей возненавидеть тебя,
Мартина, и не все из них могут быть очевидны даже тебе самой. Ты и не
представляешь, какие страшные наказания может понести человек за
преступления, которые сам он не считает даже проступками. Вот, например,
мэтр Абеляр. Этого величайшего из всех людей, которых я когда-либо знал, за
преступление, заключавшееся лишь в том, что он любил земную женщину,
Элоизу, подвергли кастрации. Затем, спустя много лет, когда он снова
вернулся к учению, его обвинили в использовании законов логики при изучении
богословия — преступление, которым, к несчастью, грешу и я, но с
превеликой осмотрительностью. Так вот, за это преступление его не только
отлучили от церкви, но и навечно сослали в монастырь Клюни, принудив дать
обет молчания. Самый яркий ум нашего времени не имеет права сказать ни
одного слова! Неосторожность и безрассудство опасны, Мартина. Тебе
необходимо научиться взвешивать свои слова.

— Однако когда я молчу, то кажусь окружающим отрешенной и надменной.
— Все дело в том, как ты молчишь, Мартина. Ты так...
— А ты хотел, чтобы я всем своим видом выражала кротость и покорность
помолчала бы, потупив глазки, с покрытыми румянцем щечками? Так держала себя
моя мать, а от меня этого не дождутся.
Райнульф хотел было что-то еще сказать, но оставил свои назидательные
попытки образумить ее и только укоризненно покачал головой.
— Вероятно, сэр Эдмонд будет встречать нас завтра на пристани. Не
мешало бы тебе надеть нечто более... — начал было Райнульф, взглянув на ее
невзрачное дорожное платье.
При мысли о встрече со своим женихом внутри нее словно что-то загорелось.
Нервы ее не выдержали, и она вспылила:
— Чего ради я должна ублажать мужчину, которого никогда раньше не
видела? Я не выбирала сэра Эдмонда. Это ты его выбрал, ты и твой дружок Торн
Фальконер. Я вообще не собиралась выходить замуж. Ты все решил за меня сам.
И не обольщайся на этот счет: я дала согласие на этот брак только потому,
что знала, как тебе не терпится избавиться от меня.
Райнульф, сгорбившись, сел рядом и заглянул ей в глаза.
— Я делаю это не потому, что так хочу, а потому, что так нужно,
сестричка. Я должен вновь обрести веру, а в Париже, в окружении учеников,
восхищающихся каждым моим словом, это невозможно. Мне просто необходимо это
паломничество. Оно требуется моей душе.
Мартина тяжело вздохнула и положила руку ему на плечо:
— Говорят, что ты самый любимый учитель в Париже со времен Абеляра и
что тебя давно уже зазывают в Оксфорд. Неужели ты думаешь, что Бог хочет,
чтобы ты оставил своих учеников и растрачивал свой дар впустую, бродя по
пыльным дорогам между Компостелой и Иерусалимом, падая ниц возле каждой
придорожной часовни?
— Да. — Непоколебимая уверенность, сквозившая в его взгляде,
поразила ее. — Думаю, Господь хочет, чтобы я преодолел гордыню и
смирился. Я уверен, что он хочет именно этого.
Мартина снова вздохнула. Отговаривать или убеждать его было бесполезно.
— И это паломничество продлится год?
— Может быть, и два. — Он накрыл ее руку своей ладонью.
— Целых два года?! — воскликнула Мартина.
— А когда вернусь, то отправлюсь преподавать в Оксфорд, а не в Париж,
так что мы будем часто видеться, — продолжал Райнульф.
— Прошу тебя, Райнульф, не уезжай. Не оставляй меня одну на два долгих
года. Я не смогу без тебя.
— У тебя будет муж, он позаботится о тебе. Так что одна ты не
будешь. — Райнульф погладил ее руку. — И кроме того, может быть,
ты действительно полюбишь... — осторожно заметил он.
Она быстро выдернула руку, закрыла ладонями уши и повернулась к нему спиной.
— Мартина, ради Бога. — Он потянулся к ней, но она отстранилась и,
обхватив колени руками, уткнулась в них лицом.
Он покачал головой.
— Ты ведешь себя так, будто любовь — это страшное проклятие, —
заметил Райнульф.
— А разве нет? — сидя к нему спиной, спросила она. — Вспомни,
что любовь сделала с моей матерью. Она отняла у нее силы, она уничтожила ее.
Ведь мама так сильно любила Журдена. Просто боготворила его! Надеялась, что
он женится на ней, после смерти твоей матери, и он не разубеждал ее. Но теперь-
то я знаю, что бароны никогда не женятся на своих любовницах, не так ли?
— Да, не женятся, — согласился Райнульф.
— А мама этого не знала. Она просто верила в силу любви. Она была
глупенькая. — Мартина повернулась лицом к брату. — А я нет.
Замужество, может быть, и неизбежно, но любовь — это ловушка, и я не
попадусь в расставленные ею сети.
— Но любовь ведь не всегда ловушка, сестра. Любовь может принести и
счастье, может освободить твою душу, она может...
— Освободить душу?! — Мартина зло рассмеялась. — Душа мое

Закладка в соц.сетях