Жанр: Любовные романы
Сокол и огонь
...ной долины монастырь
Святого Дунстана, в душе Мартины воцарились умиротворение и покой, которые она
не испытывала с тех пор, как год назад
покинула обитель Святой Терезы в Бордо. Глядя на аккуратные и изящные каменные
строения монастыря, она восхищалась
их успокаивающей гармонией. В отличие от похожего на каменную гробницу
Харфордского замка, монастырь Святого
Дунстана был таким открытым и гостеприимным. Вокруг него не было стен, рвов и
частоколов. Он был окружен садами,
пастбищами и тщательно возделанными лоскутками полей. Спускаясь в долину,
путники повсюду встречали упорно
трудившихся монахов и послушников, которые собирали урожай или пасли стада.
Монастырь стоял на берегу реки,
протекающей по долине. Вода в ней была чистая, прозрачная и голубая, как небо
над монастырем. Вдалеке, на холме,
виднелся необычайно красивый замок - как сказал ей Торн, это и был дом барона
Ансо, который он так и не успел
достроить. Окружающие замок и монастырь земли принадлежали баронству Блэкберн.
Все монастыри строились по единым неизменным правилам, поэтому Мартине не
составило труда опознать все строения.
На востоке, вокруг центральной башни, находились жилища монахов, входить в
которые посторонним, конечно же,
запрещено. Свобода передвижений гостей по обители будет ограничена покоями
настоятеля, конюшней, гостевыми покоями,
кухней и другими общественными строениями, расположенными на западе. Церковь
стояла посреди монастырского двора и
имела по отдельному входу с каждой стороны.
Монастырь Святого Дунстана являлся не аббатством, а приоратом, то есть
маленьким филиалом большого бенедиктинского
аббатства, расположенного далеко на юге. Настоятелем приората был
брат Мэтью, он являлся здесь
полновластным хозяином, согласовывая с верховным аббатом только наиболее важные
решения.
Мартине понравилось, что монастырь маленький и уединенный. В любой другой,
более крупной и многолюдной обители,
ей вряд ли бы разрешили, несмотря на ее положение почетной и благородной гостьи,
оставаться в стенах монастыря после
захода солнца. Но брат Мэтью вопреки уставу согласился приютить ее, если она
пожелает остаться погостить.
Проезжая через главные ворота, они услышали доносящееся из церкви пение,
прекрасное и завораживающее.
Райнульф улыбнулся:
- Поют вечерю - значит, уже довольно поздно.
- Похоже, что вам обоим это пение доставляет удовольствие, - сказал Торн. - А
я не понимаю, что особенного в этой
вечере?
Священник с шутливым негодованием посмотрел на друга:
- Каждая церковная служба - особенная, ты, нечестивый язычник!
Мартина заговорщицки склонилась к Торну и прошептала достаточно громко, чтобы
брат услышал ее слова:
- Да, но эта вечеря все-таки особенная, она приятней остальных служб, потому
что ее звуки означают, что ужин не за
горами!
Райнульф негодующе застонал, а Торн усмехнулся. У него была такая щедрая,
такая открытая улыбка, что, когда он
заглянул ей в глаза, она почувствовала такое же странное и приятное волнение,
которое испытала, впервые встретившись с
ним взглядами на причале гавани Балверхайт... ощущение того, что он смотрит не
на нее, а внутрь нее, в самую глубь ее
души и сердца.
- Вы оба еретики! - сказал Райнульф. - Один хуже другого.
Мартина улыбнулась. Ее радовало, что ей предстоит прожить целый месяц в этом
чудесном месте, так похожем на
обитель Святой Терезы. И хотя она не разделяла религиозного рвения воспитавших
ее монашек, но сама жизнь в монастыре,
с ее гармонией и строгим укладом, ей нравилась.
Она глубоко вздохнула, словно вбирая в себя волшебное пение, и несмотря на то
что голоса были мужские, а не женские,
сами звуки молитвы были ей знакомы и близки. Она почувствовала какую-то
правильность, сопричастность к этой жизни,
будто вернулась домой.
- Я заметила, что сегодня днем вы читали "Молитвы к Богородице", это так? -
спросила Мартина, опуская руку с
кубком на обеденный стол.
- Да, - ответил Торн.
Он мысленно улыбнулся, чувствуя, что Мартина намеревается затеять очередную
застольную дискуссию. Ее любовь к
спорам удивляла и восхищала его - так же как и ее умение их выигрывать. Со дня
их прибытия в монастырь прошла неделя,
и почти из всех случившихся за это время диспутов она выходила победительницей.
Саксу нравилось, что его не заставляют обедать вместе с молчаливыми монахами
в трапезной, разделяя с ними их
постную пищу, в отличие от Райнульфа, который, казалось, чувствовал себя здесь
как дома, растворившись в повседневной
жизни обитателей монастыря. Торн и Мартина обедали вместе в центральном зале
настоятельских покоев, сидя друг против
друга за маленьким столом. Их обычная молчаливость и сдержанность постепенно
растаяла, уступив место дружескому
расположению, неизбежно возникающему между двумя людьми, оказавшимися в
незнакомом месте и предоставленными
самим себе.
Днем они отправлялись на совместные прогулки, исследуя окрестности монастыря.
Их любимым местом была излучина
реки Блэкберн, там, где она круто поворачивала на север, вдаваясь в густой лес.
Воды реки подточили берег в этом месте, а
течение нанесло большие валуны, поросшие со временем мхом. Здесь они и бродили
часами, спускаясь иногда к воде, чтобы,
расположившись на камнях, подолгу беседовать. При этом Торн всегда брал ее за
руку, помогая удерживать равновесие при
спуске по крутому берегу, но в остальных случаях никогда не позволял себе
какого-либо физического контакта с ней. Ему
было очень трудно оставаться для Мартины только другом и не более, он хотел так
много сказать ей, но предпочитал не
делать этого, проявляя столь мучительное для него благоразумие.
Оба они были удивлены, обнаружив, что похожи друг на друга - не столько в
интеллектуальном плане, сколько по
темпераменту. Им были свойственны гордость и упрямство, и нечто другое, трудно
объяснимое словами...
- Вас удивляет мой выбор? - спросил Торн. Они оба активно пользовались
монастырской библиотекой, часто читая по
очереди одни и те же книги - в основном греческих и латинских авторов, - чтобы
затем спорить и обсуждать их, как
ученые церковники.
Она удивленно взглянула на него.
- Еще бы, учитывая, что вы никогда не посещаете мессу.
- Но у каждого человека вера может принимать различные формы, миледи.
Мартина помолчала, задумавшись над его словами, ее синие глаза поблескивали в
свете свечей. Ее красота, когда он
смотрел на нее, иногда доставляла Торну мучительно сладкую боль.
- А вы действительно верующий человек, сэр Торн? - спросила она.
Он пожал плечами.
- Я принял крещение Матери нашей, святой церкви.
Она недоверчиво улыбнулась, а он остановил свой взгляд на ее губах - ярких,
немного припухлых, словно их только что
поцеловали. Эта мысль отдалась напряжением в чреслах, он мысленно стиснул зубы,
проклиная свое необузданное
воображение.
- Думаю, то, что вы принимали участие в крестовом походе, еще ни о чем не
говорит, - сказала она. - Райнульф
рассказывал, что многие весьма далекие от веры люди, в том числе разное отребье,
нашили на одежды кресты и отправились
с рыцарями-крестоносцами в надежде на богатую добычу. Другие присоединялись к
походу, чтобы замолить свои грехи, и
нимало не интересовались его целью - освобождением Гроба Господня в Иерусалиме.
Торн кивнул и откинулся на спинку стула. Тем временем Клева, кухарка брата
Мэтью, убирала со стола пустые тарелки.
- К сожалению, должен сказать, что я не искал в походе ни добычи, ни прощения
грехов, миледи. Я принадлежал к
третьему типу крестоносцев - беднякам Божьим, как называл нас Людовик, - потому
что мы были преисполнены веры и
религиозного рвения. Я действительно стремился освободить Святую Землю и был
даже готов пожертвовать ради этой цели
своей жизнью.
Торн говорил спокойно, но Мартина уловила в его голосе горькие нотки
сожаления, раскаяния, оставившего шрам в его
душе.
Он вздохнул и отхлебнул добрый глоток вина.
- По крайней мере те из нас, кто остался лежать в земле Палестины, умирали с
мыслью о том, что мы победим, что мы
освободим Иерусалим и вернемся героями. Они так и не узнали, что крестоносцы
потерпели страшное поражение и что на
родине тех, кто вернулся, встречали отнюдь не как героев.
Клева поставила на стол вазу с ароматным анисовым печеньем. Мартина взяла
один темно-коричневый кусочек и стала
задумчиво жевать, размышляя о годах ранней юности Торна - о его первоначальной
набожности, о пленении в Леванте и,
наконец, о долгожданном возвращении домой, где он узнал о жестокой участи,
постигшей его семью.
- Удивительно, что вы вообще сохранили хоть какую-то веру, - сказала она.
- О, я еще продолжаю верить, - тихо сказал он, глядя ей в глаза. - Правда, не
так, как в юности. Будучи ребенком, я
был, - он печально улыбнулся, - очень наивным. Я верил во всепрощающего Бога, в
Бога любви, - сказал он.
- А теперь?
Он встал и подошел к стоящему в углу сундуку, в котором хранились шахматы.
- А теперь я знаю больше. Я знаю, что у Бога тоже есть что-то вроде характера
и что лучше не становиться у него на
пути, если он решил покарать кого-то.
- Звучит так, будто вы определяете веру как страх перед Богом.
Он поставил шахматную доску на стол и начал доставать фигурки из двух зеленых
бархатных мешочков и расставлять их.
- А у вас есть иное, лучшее определение веры?
- Оно было у Питера Абеляра, - сказала она. - Он утверждал, что вера - это
личное дело каждого.
Торн спрятал руки за спиной, затем выставил вперед сжатые кулаки, предлагая
Мартине выбрать пешку. Она потянулась к
правой руке, затем, подумав немного, указала на левую. Он открыл ладонь, на
которой лежала белая пешка. Губы его
скривились в сардонической усмешке, смысл которой был Мартине хорошо понятен -
она постоянно угадывала, в какой
руке зажата белая фигура. Она со смехом схватила белую пешку и принялась
расставлять свои фигуры.
- Абеляр, - сказал Торн, усаживаясь и расставляя шахматы, - написал много
умных и рассудительных книжек, но не
написал ни одной проповеди. Я знаю, что ваша собственная теология несколько...
расплывчата и учение Абеляра,
несомненно, вполне вас устраивает, но мне оно совершенно не подходит.
Мартина привела в порядок свои фигуры.
- Но ведь он великолепен!
- Да, очень. У него был необыкновенно светлый ум. Однако он всего лишь
человек, со многими недостатками, надо
сказать.
Она с треском поставила своего офицера, делая ход.
- Но Абеляр не был еретиком. Он считал, что если человек пострадал за свои
грехи, то тем самым он искупил их.
- Я говорю не о том, что он считал или во что он верил, - сказал Торн. Он
помолчал, делая ответный ход и с
некотороым сомнением посмотрел на Мартину. - Я говорю об Элоизе.
- А! Ну, любовь - это великая сила. - Она почувствовала, что краснеет. - По
крайней мере так говорят. И всегда
найдутся люди, готовые спорить, что противостоять ей невозможно.
Торн выстроил свои пешки в боевом порядке.
- Верно, если кто-то недостаточно силен для этого. Будучи служителем церкви,
Абеляр должен был оставаться холостым
и целомудренным. Но он оказался слаб и в результате пострадал от этого. Любовь к
Элоизе была ошибкой, и он, несомненно,
осознал это со всей ясностью в тот момент, когда слуги ее дяди ворвались в его
комнату и... - он быстро взглянул на
Мартину и сделал новый ход, - ...и оскопили его.
- Кастрировали, - поправила его Мартина. - Лучше называйте вещи их
собственными именами. Кажется, будто вы
даже одобряете такое ужасное наказание, которое он понес всего лишь за то, что
просто имел несчастье влюбиться.
Торн откинулся назад и пристально смотрел на Мартину, задумавшуюся над
очередным ходом.
- Иногда влюбиться - это не просто так, - тихо сказал он. - Потому что могут
возникнуть последствия. И Абеляр
прекрасно понимал это, но потерял самоконтроль и не смог удержаться от того,
чтобы не влюбиться... Я не повторю его
ошибки, - задумчиво помолчав, уверенно добавил он.
Лицо Мартины вспыхнуло. Она подняла на него глаза и, глубоко вздохнув, быстро
сказала:
- И я тоже.
Со всем самообладанием, на которое была способна, она решительно двинула
вперед ферзя и хладнокровно кивнула на
доску;
- Ваш ход, сэр Торн.
Глава 12
Как-то погожим теплым вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая
золотом окрестные поля, Мартине
довелось увидеть, как Фрея убила свою первую жертву - маленькую толстую
куропатку. Торн объяснил, что позволит птице
съесть свой первый трофей, хотя в будущем, конечно же, отучит ее от этого.
- Смотрите, - сказал он, указывая на сокола, который приземлился возле своей
добычи. - Вначале она ощиплет
куропатку, а затем станет клевать, начав с левого крыла.
Мартина изумленно взглянула на него.
- Да-да, она сначала выдернет все перья, а потом съест ее.
Когда Фрея сделала все в точности так, как он и сказал, Мартина с удивлением
спросила:
- Но откуда вы это знаете?
- Не существует почти ничего такого, чего бы я не знал об охотничьих птицах,
Мартина, - рассмеялся Торн.
С опозданием спохватившись, он понял, что случайно назвал ее по имени, вместо
обычного "миледи". Мартина была
поражена не меньше его. Он стиснул зубы и отвернулся. Мартина поняла, что он
злится на себя за эту оговорку, но все же
слышать из его уст свое имя, произнесенное с приятным ее уху английским
акцентом, ей было почему-то очень приятно.
Глядя на Фрею, терзавшую куропатку, он нахмурился.
- А вы успеете ее выдрессировать к нашему отъезду домой? - спросила Мартина,
тронутая его смущением.
- Домой? - по его лицу скользнула тень. - О, вы имеете в виду Харфорд. Да, в
основном, конечно, успею.
- Само собой, что я имела в виду Харфорд. Ведь это же и ваш дом, не так ли?
- Это дом сэра Годфри.
Торн извлек из ножен кинжал с серебряной рукояткой. Стараясь случайно не
задеть возбужденно бившую крыльями
Фрею, он стал на колени, склонился над куропаткой и вскрыл кинжалом ей череп,
обнажая мозги. Фрея тут же принялась
энергично клевать белую мякоть. И хотя Мартина понимала, что в этом нет никакой
жестокости и что хозяин всего лишь
поощряет отличившуюся птицу, все же она поспешно отвернулась от неприятного
зрелища.
- У меня нет дома, - произнес Торн, втыкая в землю кинжал. - Я лишился его с
тех пор, как покинул родительский
кров много лет назад.
- И у меня тоже, - немного помолчав, ответила Мартина.
Он бросил на нее быстрый взгляд и поднялся на ноги, вытирая кинжал о кожаные
штаны.
- Но он у вас будет через несколько недель, как только вы выйдете замуж.
Она кивнула.
- И у вас тоже, вскоре после этого события.
По лицу Торна проскользнула тень беспокойства. Он отвернулся, молча смотря на
Фрею, которая расправлялась со своей
первой добычей.
"Он наблюдает за мной!" - почувствовала Мартина.
Боковым зрением она могла видеть Торна, который стоял рядом с ее братом на
лугу, неподалеку от нее. На его одетой в
кожаную перчатку левой руке сидела Фрея, а пара повизгивающих спаниелей
вертелись возле ног. Торн надел на голову
сокола колпачок, заканчивая сегодняшнюю тренировку. Все это время, разговаривая
с Райнульфом, он определенно следил
за ней, пока она ходила по монастырскому саду, осматривая растущие там целебные
травы.
Мартина присела возле невзрачного растеньица с большими пушистыми листьями.
Ослиное ухо, так его обычно
называют. А еще комфри. Но монашки всегда называли его нитбон, то есть "трава,
сращивающая сломанные кости", и
Мартина хорошо знала это растение. Трава эта была довольно редкая и очень ценная
из-за своего сильного лечебного
свойства, кроме того, вырастить ее из семян было сложной задачей. А поскольку
Мартина хотела обязательно иметь ее в
саду, который она собиралась разбить в своем новом доме, то она решила срезать
несколько отростков, чтобы посадить их в
Харфорде. Достав из футляра острый столовый ножик, она выбрала веточку, быстро
освободила ее от нижних листьев и
аккуратно, под углом, отрезала от основного стебля.
"И все-таки он наблюдает за мной. И уже давно".
Всякий раз, когда она чувствовала на себе его взгляд, по телу пробегала
легкая, приятная и согревающая дрожь,
ощущение было точно такое, которое она испытала, сидя в горячей ванне и
потягивая бренди, в то время как Фильда
расчесывала ей волосы жесткой щеткой... будто чьи-то быстрые и нежные пальцы
скользят по ее коже.
Всякий раз при мысли о Торне на нее нападало что-то вроде лихорадки. Она не
признавалась себе в этом безотчетном
чувстве увлеченности и девического восхищения, уже переросшем в безрассудную и
страстную влюбленность, целиком
овладевшем ею. Оно наполняло ее восхитительным, удивительным ощущением полноты
жизни, целостности, давало
небывалый прилив сил и энергии.
В действительности, конечно, далеко не все было так просто. В ее положении
предаваться мыслям о Торне было по
меньшей мере неумно и, пожалуй, даже опасно. Ведь она помолвлена с Эдмондом. Раз
Райнульфу надо выдать ее замуж, то
она и выйдет замуж. И если она позволит чувству, испытываемому к Торну,
расцвести в ее сердце, то это не принесет ей
ничего, кроме боли.
Усилием воли она приказала себе не думать о нем. Аккуратно уложив срезанный
отросток в корзину, она пошла дальше
по саду в поисках других целебных трав.
В монастырском саду, за которым ухаживал брат Поль, местный лекарь,
произрастало огромное количество
разнообразных лекарственных растений: ромашка, пиретрум девичий, наперстянка,
валериана, тысячелистник...
А еще здесь росли анжелика, или дудник, известная также Как корень Святого
Духа, укроп и рута душистая, избавлявшие
от порчи и колдовства, трава Святого Иоанна, которая, по словам брата Поля,
помогала не только при легочных недугах, но и
изгоняла бесов. Что она помогает при болезнях легких, Мартина знала и сама, что
же касается изгнания бесов и прочей
ерунды... что ж, может, она и смогла бы поверить в такие сверхъестественные
свойства этой травки, но только для начала ей
надо было бы поверить в само существование злых духов и всякой нечисти. Ну а
пока что она предпочитала сосредоточиться
на давно известных и действительно целебных свойствах этих растений.
Мартина опять обратила внимание на траву нитбон, сращивающую кости. Известно
было, что если приложить
подогретую мазь, приготовленную из ее размятых стеблей и листьев, к месту
перелома и перевязать, то очень скоро кости
срастаются, не оставляя следа. Однажды ей довелось наблюдать в Париже, в
университетской больнице, как с помощью этой
мази врач просто-напросто сотворил чудо, вылечив сломанную ногу у маленькой
девочки, попавшей под телегу. Говорили
даже, что если бросить корень нитбона в горшок с варящимся в нем свежим мясом,
то отдельные куски срастутся в один.
Мартина решила проверить это. Откопав толстый белый корень, она вытянула его
из земли. Осталось найти куски
свежего мяса... Может, Клева пожертвует одну курочку для научных изысканий? В
конце концов, если опыт и не удастся,
останется отличный куриный бульон с кореньями. Мартина отряхнула корешок от
грязи и положила в корзинку вместе с
остальными находками.
Интересно, он все еще смотрит на нее? Как можно более естественно и небрежно
она обернулась, будто невзначай, и
посмотрела на луг.
Торн смотрел прямо на нее. Встретившись с ней взглядом, он растерялся, резко
отвел глаза и повернулся к Райнульфу,
который наклонился к сидящему спаниелю и почесывал ему брюхо.
- Как ты узнал о ее существовании? - спросил его Торн.
Этот вопрос озадачил его друга, видно, он не сразу его понял.
- Я хочу сказать... когда ты обнаружил, что у тебя есть сводная сестра?
- А, ты вот о чем!
Райнульф выпрямился и посмотрел в сторону сада. Теперь они вместе наблюдали
за Мартиной, которая в этот момент
сорвала какой-то листик, растерла его между пальцами и поднесла к носу.
Улыбнувшись, она вдохнула его терпкий аромат.
- Мне было шестнадцать, - начал Райнульф. - Я приехал домой, в Париж, на
рождественские каникулы. Однажды мой
старший брат Этьен и я отправились на верховую прогулку. Ему в то время было
девятнадцать и он был большой щеголь. В
отличие от меня он был очень светским, любил мирские удовольствия. Ну вот,
приехали мы в какую-то деревушку, не очень
далеко от нашего замка. Отец дал нам какое-то поручение, уж не помню теперь
какое. Этьен вдруг вытянул руку и сказал:
"Посмотри туда!" Я взглянул и увидел выходившую из церкви светловолосую девочку
с маленьким ребенком на руках. Когда
я спросил у брата, знает ли он ее, он ответил, что никогда не видел ее раньше,
но знает, что о ней тут говорят, будто У нее
есть богатый любовник, который намного старше ее и живет где-то далеко отсюда, и
что ребенок, которого она держит на
руках, - это ее незаконнорожденная дочь от этого человека.
- Это была Адела? - пробормотал Торн.
- Да, - кивнул Райнульф. - Однако в то время ни я, ни мой брат ничего не
знали об Аделе. Ей, наверное, было лет
пятнадцать, но выглядела она еще моложе. Она казалась слишком юной, чтобы быть
чьей-то любовницей, и уж тем более
чтобы иметь ребенка. - Он вздохнул и продолжал: - Этьен сказал, что пора бы мне
уже познать женщину. Когда ему
самому было четырнадцать, отец купил ему женщину и вот теперь он собирался
сделать то же самое для меня. И посчитал,
что эта девочка вполне подходит для этой цели. Мужчина, который содержал ее,
часто отсутствовал, и она почти все время
была одна...
Я тогда действительно хотел женщину и постоянно думал об этом, но в моих
мыслях была именно женщина, старше и
опытнее меня, из плоти и крови, а тут худенькое дитя, кожа да кости, которую я
даже не воспринимал как женщину.
- И ты отказался.
- Да, но Этьен не стал меня слушать. Он уже все решил за меня. Нагнав ее за
углом, он предложил ей при-грошню монет
за то, чтобы она отвела меня в свой дом. Это было ужасно. Она испугалась, а
ребенок расплакался. Потом я узнал, что ей
было известно, кто мы такие. Представляешь, каково было ей? Получить такое
предложение от сыновей человека,
являющегося отцом ее ребенка. Она убежала, и я еле удержал брата от погони.
- Он, должно быть, разозлился на тебя за то, что ты нарушил его планы?
- Да, и даже пожаловался на меня отцу. Рассказал ему все, как было.
- И отец сказал вам, кто была эта девушка?
- Нет. На следующее утро он приказал нам оседлать лошадей и следовать за ним.
Мы прискакали в маленькую
глинобитную хижину, недалеко от той деревушки, где мы повстречались со
светловолосой девушкой. Он завел нас внутрь, и
там мы увидели ее с ребенком на руках. Этьен обрадовался, ткнул меня в бок и
сказал на ухо: "Видишь? Что я тебе говорил?
Он купил ее для нас обоих!". А отец, положив руку ей на плечо, сказал:
"Наступило время представить вас друг другу. Это
Адела". Моему братцу не терпелось и он не слушал, что говорит отец. Отшвырнув
свой плащ, Этьен принялся расстегивать
пояс на штанах.
- А твой отец? Что сделал он?
- Он взял ребенка из рук девушки, поднес его к нам и сказал: "А это ваша
сестричка. Ее зовут Мартина". Сначала мы
ничего не поняли, а когда до нас дошел смысл сказанного, то Этьен... он просто
пришел в бешенство. Весь покраснел от
ярости и ужасно кричал на отца, даже обвинял его в том, что он подсыпает яд
матери в пищу, чтобы извести ее и жениться на
этой девке. Потом обратил свой гнев на девушку, назвал ее шлюхой и сказал, что
ребенка надо бросить в лесу на съедение
диким зверям. Затем он схватил свой плащ, вскочил на лошадь и ускакал.
- А ты? Ты тоже уехал?
- О Господи, нет. Я остался... я был... как будто загипнотизирован. Стоял и
смотрел на ребенка, которого держал на
руках мой отец, на мою сестру. Надо же, у меня есть сестра! Она была такая
розовенькая, такая крохотная. Крики Этьена
напугали ее, и она расплакалась. Отец смотрел на Аделу. Я раньше никогда не
видел, чтобы у него было такое беспомощное
выражение лица. Он протянул ей Ребенка, а я шагнул вперед и взял младенца из его
рук. Она была легонькая, как пушинка, и
теплая, от нее пахло молоком. Я начал баюкать ее, успокаивать, говорил ей: "Ну,
ну успокойся. Успокойся крошка". И она
заснула у меня на руках. Я почувствовал... ну, в общем, это чувство трудно
описать словами.
- Можешь не объяснять. Мне оно знакомо, - сказал Торн, его голос слегка
задрожал. - У меня тоже была сестра.
Мартина срезала красивый розовый цветок и воткнула его в заплетенную косу.
Торну было приятно видеть, как она
украшает себя, раньше он не замечал, чтобы она уделяла внимание своей внешности.
Райнульф кивнул.
- После этого я целых десять лет не видел свою сестру, - немного помолчав,
продолжал он. - Вернувшись из
крестового похода, я преподавал в университете, когда из Руана прибыл гонец.
Наша мать умирала. Я вернулся домой, ну а
что было потом, ты уже знаешь. Матушка умерла, отец женился на леди Бланш, а
Адела, - он медленно покачал головой, -
Адела обвязала шею веревкой с камнем и утопилась.
Торн повернул голову вслед за ним и посмотрел на Мартину, которая
перебиралась через низкую живую изгородь,
отделяющую луг от монастырского сада.
- А Мартина, - добавил Торн, - осталась одна в лесу погибать от голода.
Райнульф опять покачал головой, по его лицу пробежала тень.
- Когда я нашел ее, она была еле жива; вся мокрая, дрожащий скелетик в юбке.
Хотя, по правде говоря, она была не
такая уж маленькая. Для своих десяти лет она была очень крупная, с длинными
руками и ногами. Уже тогда было заметно,
что она будет высокой. Я бы узнал ее в любом случае, ведь она была удивительно
похожа на отца. Мартина никогда не была
красавицей, думаю, что и сейчас о ней этого не скажешь, но в ней всегда было
что-то особенное. Этот свет в глазах, эти
искорки, говорящие о незаурядном уме и темпераменте. Наверное, это звучит
странно.
- Нет-нет, - заметил Торн. - Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.
Он не сказал только о том, что, по его мнению, Райнульф не прав, считая свою
сестру некрасивой. Мартина шла к ним по
лугу, держа в одной руке корзинку с травами, а другой приподнимая платье над
высокой травой. Ее светлые шелковистые
волосы разметались по ветру. Она чему-то улыбалась, и ему вдруг
...Закладка в соц.сетях
