Жанр: Любовные романы
Сладкая песнь Каэтаны
...ав это, появился запыхавшийся Эрнесто, по лицу его струился
пот.
— Еще немного — и я бы опоздал: Вивина задержалась с обедом. Я не
посмел торопить ее, чтобы она чего-нибудь не заподозрила. Еще за утренним
кофе она сказала, что у меня лицо как у конокрада. Я спросил, а какое у
конокрада лицо, она ответила, что как у человека, совершившего преступление.
Мы посмеялись. Потом она состроила лицо как у ясновидицы, которая никогда не
ошибается.
Увидев, что Полидоро бледен, Эрнесто тотчас забыл о своих затруднениях.
— Почему у тебя такое лицо?
Джоконда обеспокоилась, заметив, что цветы без воды вянут.
— Даже магнолии боятся, когда минуты тянутся так долго.
Она захлопала в ладоши, чтобы построить свое воинство соответственно
театральным вкусам Каэтаны. Выйдя из вагона, та должна увидеть ровную
шеренгу. Для такой актрисы, как она, важна каждая сцена. Кто однажды ступил
на подмостки, тот уже начинает смотреть на мир совсем не так, как прежде. В
самой спокойной обстановке сердце будет охвачено лихорадкой.
— Куда ты, Джоконда? — с беспокойством спросил Полидоро.
Джоконда пожала плечами, бремя как будто спало с ее души.
— Хочу послушать издалека, как запыхтит паровоз. Точно щенок с
высунутым языком или старик в постели.
Слова эти задели Полидоро: Джоконда мстила, рисуя его портрет. Он хотел было
ответить, но сдержал злость, глянув на стрелки часов, которые продвинулись
еще на пять минут.
— Эта проститутка оперилась за мой счет, а теперь посмеивается надо
мной, — сказал он, обращаясь к Эрнесто.
Аптекарь не увидел особой беды в этой перебранке: вроде петушиного боя,
когда по двору только перья летят. Ему-то хотелось, чтоб в лицо ему впились
крашеные ногти.
— А ты представляешь себе, каково наяривать неукротимую шлюху, когда
она царапает тебе лицо ногтями, накрашенными кроваво-красным лаком?
Об этом Эрнесто мечтал постоянно. И старался разжечь похоть у других; на какое-
то мгновение все лицо его источало сладострастие.
Виржилио вернулся в здание вокзала.
— Не хотите ли взглянуть на рельсы, до того как поезд прибудет?
Ему стало как-то неловко от собственной настойчивости, к тому же он
чувствовал на себе взгляд Нарсисо.
— Как услышите свисток паровоза перед поворотом, дайте мне знать.
Усевшись на стул, где перед этим сидела Себастьяна, Полидоро почувствовал
тепло, оставшееся от ее пышного, необъятного зада. Это ощущение приятно
отдалось у него между ног. Он с содроганием подумал о том мгновении, когда
овладеет Каэтаной. Быстролетный образ одурманил его.
С платформы вернулся Эрнесто.
— Поезд, если не опоздает, прибудет через три минуты. Поторопись,
Полидоро. Не то я обниму Каэтану раньше тебя, — сказал он, подзадоривая
друга.
Лицо Полидоро приняло вдруг страдальческое выражение.
— Ну не свинство ли, если этот проклятый зуб разболится именно сейчас?
Пока обсуждали эту проблему, занервничал Виржилио.
— Я чую запах угольной гари, значит, поезд подходит к повороту. Спорю с
кем угодно, что Каэтана появится в желтом, это ее любимый цвет.
Вся эта беготня волновала Полидоро, да еще на платформе кто-то хлопал в
ладоши. Он боялся, что жизнь так и пройдет стороной из-за того, что он не
захотел видеть, как Каэтана ступит на ту землю, где когда-то была
счастливой.
По лбу его струился пот. Эрнесто подумал — жар. Однако фазендейро, не желая
сострадания, громким голосом провозгласил:
— Женщины — неблагодарные созданья.
Своей любви Полидоро не стыдился. Она горела в его сердце и на лице
одновременно. Эрнесто, видя друга в таком состоянии, опасался, как бы эта
любовь не обернулась холодным и мрачным застенком. Ему было жаль и
фазендейро, и себя, и тех надежд на счастье, которые оба питали.
— Поезд подошел к повороту. Слышишь? — сказал он.
Полидоро собрал все силы, заставил себя улыбнуться. В эти минуты ему
хотелось вдруг помолодеть.
— Я не слышу, но сердце мое слышит. Оно видит Каэтану в последнем
вагоне, она высунулась в окно, жаждет узнать каждое дерево, каждую крышу в
Триндаде. И меня тоже, но я буду стоять на платформе позади всех, за толпой,
машущей платками и руками. А верно, что я за эти двадцать лет не изменился?
Мольба эта, обращенная к Эрнесто, предназначалась Каэтане, которая была еще
далеко. Полидоро не нужна была правда, от Эрнесто он ждал милосердной лжи.
Прикрывшись какой-нибудь выдумкой, он наберется храбрости и выйдет на
платформу вместе с остальными.
Тишину погожего дня прорезал свисток локомотива на повороте. Эрнесто положил руку на плечо Полидоро.
— Почему так получается, что прогресс в Бразилии всегда лишает нас какой-
нибудь традиции, составляющей часть нашей души? Например, куда подевались
поезда? Как нам теперь проследить их путь на северо-восток или юг, если тут
и там повыдирали рельсы, точно гнилые зубы? — сказал Полидоро, пытаясь
заполнить брешь между страхом и надеждой.
Эрнесто, ярый приверженец прогресса, прокладывавший просеки в лесах,
оживился.
— Для Бразилии с ее пространствами остаются лишь автомобиль, автобус да
самолет. Этот чертов Андреацца срывает рельсы со шпал собственными руками.
Для этого Бог и сотворил его здоровым как бык.
Выйдя на платформу, Полидоро стал рядом с Виржилио, который высматривал в
окнах подходившего поезда какое-нибудь знакомое лицо.
— Интересно, машинистом все тот же Педро, который привозил мне книги и
журналы из Рио-де-Жанейро? — сказал Виржилио, морщась от дыма и копоти.
Ветром, поднятым движением поезда, качнуло дощечку с выжженным на ней словом
ТРИНДАДЕ
. Пассажиры, удивленные обилием встречающих, махали из окон в
надежде встретить кого-нибудь из друзей, разбросанных по маленьким городкам
страны.
— Глядите-ка, вон Каэтана! — завопила Диана, нарушив предписание
Джоконды держаться скромно и тихо.
— Да где? Я не вижу! — И Пальмира, разволновавшись, нарушила строй
шеренги, а за ней последовали Диана и Себастьяна. Джоконда пыталась удержать
Пальмиру, ухватив ее за подол, вернуть в строй.
Себастьяна, не владевшая собой от волнения, хотела найти поддержку у
Виржилио. Но тот не пожелал занимать руки, чтобы иметь возможность обнять
Каэтану, а перед этим устроить ей овацию, как только она ступит на
платформу, точно на подмостки театра, и поэтому весьма непочтительно
отмахнулся от Себастьяны.
Эрнесто не видел Каэтаны среди пассажиров.
— Где же она? — спросил он у Виржилио.
— Мне ее не разглядеть, я же постарше вас.
И Виржилио поспешно отошел: еще и Эрнесто хочет перехватить причитающиеся
ему объятия Каэтаны.
Себастьяна отыскала Джоконду в толпе сошедших на платформу пассажиров.
— А ведь торт мы так и оставили в зале ожидания? Кто его караулит?
К ужасу Себастьяны, и Джоконда не пожелала составить ей компанию.
— Оставь меня в покое, разбирайся сама, — заявила она и отошла. Но тут
же, в порядке примирения, сказала: — Почему все эти люди вышли на платформу,
если им надо ехать дальше?
А пассажиры вышли в надежде купить какие-нибудь сладости или газеты, чтобы
убить время в пути.
— Где мы? — спросил один из пассажиров. Полидоро не удостоил его
ответом.
— Что за дерьмовый городишко? — сердито продолжал тот.
Полидоро ждал встречи с Каэтаной, и ему казалось, что шум толпы на платформе
указывает ему место, где сошла актриса. Диана, влекомая той же мыслью,
прошла мимо фазендейро и врезалась в толпу. Ее тревога возросла, когда
послышался свисток паровоза, извещавший об отправлении, и пассажиры
бросились к своим вагонам.
— Да вон Каэтана! — закричала Джоконда и побежала к женщине, стоявшей в
глубине платформы.
Актриса, однако, не трогалась с места и не раскрывала объятий. Джоконду это
не смутило. Каждый шаг приближал ее к Каэтане, и это определяло цель ее
жизни. Видела она все хуже, пот и слезы застилали глаза. Она едва не
столкнулась с грузной женщиной, которая чуть не опрокинула ее. Хотя все
внимание Джоконды сосредоточилось на фигуре Каэтаны, она разглядела впереди
Диану — эта зазнавшаяся шлюха, эгоистка несчастная, хотела сама пожать все
лавры.
Виржилио не отказывался от соревнования: обогнал Джоконду, за ним следом
бежала Себастьяна, чуть ли не наступавшая ему на пятки.
— Отвяжись от меня, Себастьяна, я тебе не сват и не брат! — прокричал
он, желая, чтобы она убралась восвояси, тем более теперь, когда тень
Каэтаны, едва различимая под навесом, где не было фонаря, маячила перед ним.
— Каэтана, Каэтана! — волновался Виржилио.
Актриса меж тем колебалась, то ли ей остаться в Триндаде, то ли внять крикам
пассажиров и машинисту, который уже тронул поезд и махал ей рукой. Но как
только поезд набрал ход, эта женщина с неожиданной ловкостью вспрыгнула на
площадку последнего вагона. И когда оттуда помахала стоявшим на платформе в
тоске и печали, знакомой тем, кто испытал скуку захолустных городков, все
удостоверились, что это не Каэтана.
Диана, до хрипоты кричавшая, чтобы Каэтана спрыгнула на ходу с поезда хотя
бы с риском ушибиться, подумала, что разочарование — это побитый молью
балдахин. И стала искать утешения у Пальмиры и Себастьяны, забыв, что минуту
назад оскорбляла их.
— Если это не Каэтана, то где же она? Виржилио нуждался в человеческом
тепле, которое он иногда получал в объятиях женщин, и подошел к ним. Однако
Диана не желала предоставлять ему убежище.
— Думаете, я не видела, как вы нас опередили, чтобы первым обнять
Каэтану?
Подобный эгоизм ранил чувства учителя. Он вспомнил, что в черные дни истории
мужчины восставали против добродетелей, которыми раньше восхищались. И
Виржилио предпочел молчание язвительному ответу, возможно оскорбившему бы
Диану: всем им в этот день пришлось поволноваться. Особенно сочувствовал он
Джоконде, стоявшей на краю платформы и, казалось, готовой броситься на
рельсы, как Анна Каренина, так как она не могла уразуметь, что заставило
Каэтану опоздать на поезд или же отказаться от поездки в Триндаде.
Полидоро не спешил вернуться в зал ожидания, его внимание привлекла газета,
выброшенная кем-то из пассажиров из окна вагона: думал, что найдет записку
между ее страницами, которые перебирал ветер. Эрнесто, понимая его
настроение, подобрал газету, но никак не мог решиться утешить друга, сказав,
что Каэтана из-за гриппа или неожиданного траура не смогла соответствовать
его ожиданиям или же, накопив в душе столько сокровищ, побоялась столкнуть
их с действительностью. Если она отказалась от посещения Триндаде, у нее
остался по крайней мере набитый вещичками дорожный баул, а у Полидоро —
ничего, ведь приезд Каэтаны был для него мечтой, которую сытная повседневная
еда и копоть паровозного дыма развеют навсегда. Для простого смертного
мечтать — непозволительная роскошь.
— Пойдем отсюда, ветерок поднялся, — сказал Эрнесто.
Перед вертушкой для пассажиров, через которую Полидоро решил вернуться в зал
ожидания, он столкнулся с Джокондой: та остановилась, ожидая, что фазендейро
уступит ей дорогу. А он предпочел поступить невежливо. Прошел первым.
Заржавелая вертушка заскрипела, и звук этот болью отдался в его сердце, как
сигнал о том, что в шестьдесят лет нечего дожидаться праздника.
В зале Джоконда решила быть осторожной с Полидоро: не хотела, чтобы в глазах
ее он увидел скачущего в поле зайца, которого оба хотели подстрелить из
одного и того же серебряного ружья. Хоть и с некоторым опозданием, она все
же постаралась уязвить его:
— Не надейтесь. Каэтана и не думала садиться на этот поезд. Она просто-
напросто передумала возвращаться в Триндаде, оставила нас навсегда.
Джоконда едкой кислотой разрушала мечту Полидоро, после того как
телепатическим путем убедила Каэтану остаться в столице: поднаторевшая в
своем ремесле шлюха не могла примириться с мыслью о восторжествовавшей
любви.
— Что ты хочешь этим сказать? — с трудом вымолвил Полидоро.
— Каэтана нас обманула. Захотела, чтобы мы были счастливы всего четыре
дня.
Самоуверенность Джоконды росла по мере смятения Полидоро.
— Знать, суждено нам оплакивать ее отсутствие до конца наших дней.
Тут бесцеремонно вмешалась Диана: она проголодалась и хочет вернуться в
пансион.
Джоконда посмотрела на часы. Она и сама проголодалась, и это ее удивило:
желудку явно не было никакого дела до ее переживаний. Подошел Виржилио, все
помыслы которого занимал торт. Рот заполнился слюной, и это мешало говорить,
но, не желая сам выступать с какими-то предложениями, он предоставил слово
Диане.
— Я не собираюсь тащить торт обратно домой, — сказала она. — Уж лучше
оставить его здесь на съеденье муравьям.
На вокзальной скамье высилась трехступенчатая пирамида.
Пальмира тоже отказалась нести торт обратно, предложив съесть его тут же.
Раз уж Каэтана не пожелала отведать этого лакомства, надо поделить его на
всех и съесть за ее здоровье.
— Он же в честь дня ее рожденья. — И начала дрожащими руками зажигать
свечи.
— Пальмира права, — сказал Эрнесто с молчаливого одобрения Полидоро. —
Лучше отпраздновать день рождения Каэтаны, чем забыть о ней.
Фазендейро, не говоря ни слова, смотрел, как Себастьяна платком Виржилио
вытирала вытащенный из кармана нож, поэтому до него не дошел голос Нарсисо,
прозвучавший словно из жестяной банки, хотя в нем и слышался укор:
— А кто загасит свечи? Кто возьмет на себя роль Каэтаны?
Полидоро поблагодарил его движением руки. Теперь все его внимание было
сосредоточено на Джоконде. Он не хотел терять ее из виду, раз уж она
присвоила себе память о Каэтане. Та не очень-то доверяла мужчинам: опять
они, чего доброго, попытаются изгнать женщин с праздника, возникшего по
счастливому замыслу Трех Граций.
— Никто не будет задувать свечи, — сказала Джоконда, сознавая возможные
опасности. — Сами догорят, после того как согреют наши остывающие души.
Выхватив нож из рук Себастьяны, она вонзила его в торт. Первый кусок
преподнесла Полидоро, как того требовала вежливость. Тот с благодарностью
откусил, но истинного наслаждения не получил, крошки падали на рубашку, он
на них не обращал внимания.
— А мужчинам куски больше, чем нам, — запротестовала Диана, видя, как
Джоконда щедра к мужчинам.
— Это и понятно: они проголодались больше, чем мы. Треволнения дня
поглотили протеины, которыми Эрнесто напитался за обедом: он тоже чувствовал
голод.
— Только первосортная кухарка может изготовить такой торт, — похвалил
он стряпух.
— Ешьте на здоровье. Третий этаж мы уже сняли, осталось еще два.
Джоконда примостилась на полу рядом со своими подопечными. В тишине
слышалось жужжанье мух, стремившихся к сахарным голубкам. Пальмира отгоняла
их липкой от глазури рукой.
— А который час? — спросил Виржилио, доедая второй кусок торта.
Полидоро тоже уговорили взять еще один, рот его был забит бисквитом.
— Как жаль, что мы не захватили с собой варенья. — Пальмира жалела
Полидоро, у которого на душе кошки скребли, хоть он и жадно уплетал торт.
У женщин, обескураженных неудачей предприятия, подгибались ноги. Виржилио в
разрезе юбки заметил черные курчавые волоски, буйно выбивавшиеся из-под
белых трусиков. Но он совсем выдохся и хотел только растянуться на постели у
себя дома: как и все остальные, чувствовал себя без сил и желаний. Блаженное
состояние, склонявшее разве к тому, чтобы поговорить о печальной истории
Бразилии, которую обычно замалчивали.
Духота сулила дождь. Джоконда пользовалась увядшим букетом как веером. При
каждом движении облетали лепестки. Минуты тянулись нескончаемо долго, но
стук в дверь вернул всех к действительности.
Кто-то помешал их сиесте, и это напугало Нарсисо. Он подошел к двери.
— Кто там? — спросил он, нарушая полицейские инструкции. Однако,
смутившись присутствием стольких людей, выхватил револьвер и распахнул
дверь.
Вошел запыхавшийся Франсиско.
— Как хорошо, что вы все здесь. Не надо бегать от дома к дому.
И Франсиско улыбнулся, довольный важностью своей миссии. Обратился к
Полидоро:
— Догадайтесь, кто к нам приехал, — и переправил обмусоленную
зубочистку из одного уголка рта в другой.
Полидоро не шелохнулся. Присутствие Франсиско почему-то напомнило ему о
семейных обязанностях. Пора вернуться домой и принять холодный душ.
— У нас тут ничего нового, Франсиско. Но можешь угоститься тортом, —
равнодушно сказал он.
Франсиско убоялся, как бы его не посчитали сплетником, и отказался от куска
торта, который предложила ему Пальмира. Посмотрел на женщину с презрением,
посчитав себя оскорбленным, и сделал вид, что собирается уйти. Однако к
двери не пошел, а все смотрел на Полидоро, но фазендейро сидел на полу и
казался ко всему безучастным.
Франсиско, не зная, что делать с драгоценностью, которую хранил на кончике
языка, решил повременить и помолчал с видом оскорбленной добродетели.
Наконец его все-таки прорвало.
— Скорей идите, Полидоро. — Его скрипучий голос звучал драматически.
— Куда? — спросил Эрнесто, очнувшись от сонного одурения.
— В гостиницу
Палас
. Приехала Каэтана со своей труппой.
Радиола дядюшки Веспасиано побывала чуть ли не в половине городов Бразилии,
вобрав в себя пыль бесчисленных дорог. И как ни старался Балиньо протирать
ее смоченными в спирте ватными тампонами, мелодии Вагнера в гостинице
Палас
не достигали нужного звучания. Голос Изольды, вещавшей озабоченному
Тристану о капризах жизни и смерти, доходил до закрывшейся в спальне Каэтаны
приглушенным.
В гостиной Балиньо, не забывая менять пластинки на диске радиолы,
распаковывал чемоданы, разбрасывая по полу ноты, тряпки, дорожные сувениры.
Стараясь угадать тайные желания Каэтаны, подбирал музыку, соответствующую ее
настроению.
Некоторые арии уводили Каэтану далеко: ей виделся безлюдный пейзаж, который
только она и могла определить на карте. В это путешествие она не брала
Балиньо, хоть ему того и хотелось. Такая идиллия без него была не по душе
Балиньо, и он бился за то, чтобы вернуть Каэтану обратно.
— А где этот самый Триндаде? — спросил он однажды в минуту подобного
огорчения.
— У черта в заднице. — Каэтана расправила часто дышавшую грудь. — Боги
там потеряли сапоги и не пожелали за ними вернуться, но все равно мы туда
доберемся. Не знаю только, в какой день какого года. — Из ее трепещущих
ноздрей как будто летели искры.
Балиньо прибавил громкость. Тяжелые драпировки гостиной, старинная мебель,
украшенная безделушками и только что реставрированными, еще пахнувшими клеем
вазочками, нагоняли на него тоску. С момента приезда в Триндаде он искал кого-
нибудь, кто был бы готов слушать его рассказы.
Жалобы Изольды закончились, так и не растрогав Каэтану, закрывшуюся в
спальне. Равнодушие этой женщины к эпилогу оперы обрекало Балиньо на
добровольное заточение в этой чертовой гостиной. По собственной инициативе
он протирал диски, пока на них не оставалось ни пылинки. Уж на этот раз
Каэтана будет внимать речам Флории Тоски в защиту возлюбленного, с которым
грозит расправиться жестокий тиран Скарпия. Зеркало души Каэтаны,
чувствительное к искусству вокала, должно будет разбиться на тысячу
осколков, обнажив пышную крону ее сердца, того самого сердца, которое
Балиньо каждый Божий день старался украсить, собирая осколки зеркала.
Трогательное сопрано, звавшее к милосердию, звучало убедительно в старенькой
радиоле. Будь жив дядюшка Веспасиано, он бы страдал от такого убожества.
Балиньо потер руки, весьма довольный своим злодейством. Он чувствовал себя
кукольником с ярмарки в Каруару, сознающим свое убожество бродячего лицедея,
но все же способным вести такую куклу, как Каэтана, которая иногда платила
ему руганью, поношеньем и пачулями.
Меж тем зеркало ее души каким-то чудом, вопреки здравому смыслу, не
рассыпалось на тысячу осколков. Возможно, приезд в Триндаде притупил
чувствительность актерской души, в которой царил теперь болезненный мир ее
собственных воспоминаний.
Балиньо подождал пять минут, следя за стрелками часов. Потом постучал в
дверь спальни. Каэтана всегда отличалась широтой души: только она могла
мечтать о городе, куда они приехали, как цыгане, собрав все свое достояние в
тощий багаж, в надежде прожить несколько дней в гостинице
Палас
.
— Входи! — Крик Каэтаны перекрыл тоскливую жалобу Тоски.
Комнату слабо освещала единственная лампа с розовым кисейным абажуром, и
Балиньо не сразу увидел, где же Каэтана. Пробирался на ощупь вдоль стены.
— Ну где еще я могу быть, если не здесь!
Она сидела за туалетным столиком и, смотрясь в зеркало, терла лицо губкой.
Быстрыми движениями, как ни старалась, создавала черты лица, которые
казались не ее, а чужими. При скудном свете не виден был жемчуг зубов.
Каэтана никак не показала, что признает туалетный столик как часть своего
прошлого. Обычно Полидоро сидел на кровати и смотрел на нее, пока она
расчесывала свои длинные черные волосы и вовсе не заботилась о том, что
будит в нем пламенное желание, его так и подмывало наброситься на нее,
раздвинуть ей ноги и отдать свою плоть во власть безжалостного лона.
Для Полидоро оказалось непросто водворить туалетный столик обратно в
гостиницу: Джоконда клялась, что эта вещь принадлежит ей. Якобы Каэтана
подарила ей столик накануне своего отъезда, хотя он входил в гостиничное
имущество.
— Ты со своими Тремя Грациями просто выкрала этот столик, действуя за
моей спиной. Будь любезна вернуть его на место.
Джоконда изобразила изумление. Затянувшееся бабье лето поиссушило последние
крохи, оставленные Каэтаной ей на память.
— Разве вы не понимаете, как тяжко было Каэтане оставить в этом приюте
для роскошных проституток и бессовестных коммивояжеров зеркало, навеки
запечатлевшее ее красоту? — посетовала она, уступая.
Балиньо вдохнул аромат жасмина и лаванды, исходивший от постели. Каэтана еще
не ложилась на белоснежные простыни. Неустанно расчесывала волосы,
обихаживала голову, чтобы мысли в ней прояснились, пока в сердцах не
швырнула щетку на ковер.
— Какой смысл бороться, Балиньо? Боги все равно победят. Они подлые:
придумали изгнание, чтобы внушить нам тоску по родине. Прекрасно знали
раньше меня самой, что я еще суну голову в эту дыру, где ценят только коров
и навоз.
Балиньо попробовал успокоить ее. Ему было больно видеть, как она выходит из
себя.
— Слышите? — обратил он ее внимание на музыку. — Это поет Каллас.
Хоть музыка обычно и переносила Каэтану в ту страну, откуда она возвращалась
окрепшей духом, теперь она все продолжала нападать на вершителей своей
судьбы.
— Поначалу я любила всех богов, даже самых непутевых. Но они отказались
от меня: бросили, заставили скитаться по самым паршивым городам этой
дерьмовой страны. Почему они так поступили со мной? Только потому, что
дядюшка Веспасиано подавал мне утром не только кофе, но и добрую порцию
обманных мечтаний?
Чтобы лучше слышать, Балиньо пододвинул скамеечку поближе. В обыденной жизни
Каэтана сохраняла те же телодвижения, какими пользовалась на подмостках или
на арене, такие же величественные, хотя и там текст роли порой бывал жалок в
угоду непритязательной публике.
— Как я могу согласиться с тем, что они, не спросив меня, внесли в мою
жизнь трагедию и крушение? — У Каэтаны пересохло в горле, и она жадно выпила
стакан воды, поднесенный Балиньо. Преувеличенно широким жестом сбросила
накинутый на плечи плащ. Пригласила Балиньо сесть на него. Тот краешком
глаза посмотрел на кофточку: изношенный атлас едва сдерживал напор грудей.
— Эти боги, как сукины дети, дерут ногтями мое тело. Но здесь, в
Триндаде, я им отомщу.
Она крепко схватила Балиньо за руку. Тот попытался высвободиться, но это
оказалось не так-то просто. Желая сдержать излишне бурные порывы души
Каэтаны, Балиньо сделал ответный ход:
— В один прекрасный день радиола скапутится. И мы похороним ее под
смоковницей, на которой повесился Иуда, чтобы привлечь к себе внимание
христиан.
Глядя на Каэтану при слабом свете лампы под розовым абажуром, Балиньо
старался оценить степень ее интереса к истории с Иудой. Каэтана всегда
вникала в его задумки, прислушивалась к его мнению, так как верила, что
Балиньо способен доставить в ее дом весь мир. И, разумеется, ей нравилось
его сопротивление всякой банальности.
Каэтана продолжала сердиться: жизнь, которую Балиньо пытался вдохнуть в нее,
...Закладка в соц.сетях
