Жанр: Любовные романы
Волна страсти
...араясь не выдать своих чувств, как это делала Ребекка, когда узнала себя в
портрете Лилит, Кеннет, с трудом подбирая
слова, ответил:
- Совсем наоборот. Работа превосходная. Просто... просто мне как-то не по
себе... все так драматично.
Немного помолчав, Кеннет решил забыть о том, что на него с портрета смотрят
его же собственные глаза, и постараться
быть беспристрастным. Он начал подробно разбирать картину.
Восточные драпировки и персидский ковер, разостланный на диване, сами по себе
кричащих цветов, были выдержаны
Ребеккой в приглушенных тонах, что позволило ей сохранить восточный колорит, но
в то же время не отвлекало от главной
темы. Художественная техника Ребекки была великолепна. Ковер был как настоящий,
и любой смотревший на него словно
ощущал его шелковую поверхность.
Грей-Гаст на портрете превратился в настоящего дикаря. Укрупненных размеров,
с широкими полосами на теле, с
кисточками на ушах, как у рыси, с независимым и по-кошачьи хитрым взглядом, он
был как живой.
Найдя в себе силы заглушить нахлынувшие чувства, Кеннет сосредоточил взгляд
на пирате, главенствующей фигуре
портрета. Сильный и независимый человек полулежал на диване, небрежно опираясь
рукой о спинку. Во всем его облике было
что-то от тигра, в любой момент готового к прыжку. Взгляд его рыжих глаз,
обведенных темными кругами, притягивал и
завораживал.
- Ты передала сущность человека, привыкшего жить в ненависти, - сказал
наконец Кеннет, глядя на себя как на совсем
незнакомого человека. - Жестокого, может быть, даже грубого. Этот человек живет,
чтобы убивать или самому быть
убитым. Третьего не дано. - Кеннет помолчал. - Все это делает портрет шедевром.
- Капитан указал на профиль корсара,
отраженный на блестящей темной поверхности стены, напоминающей черный, хорошо
отполированный обсидиан*. - Его
профиль наводит на мысль, что он знает цену жизни и заплатил уже достаточно
много. Он как бы раздумывает, стоит ли жить
дальше, не лучше ли предпочесть достойную смерть такой жизни.
* Вулканическая горная порода, легко полируется.
- Неужели именно таким ты видишь себя, Кеннет? - спросила Ребекка.
Кеннет вспомнил Марию и свои ощущения после каждого тяжелого сражения.
- Бывали моменты, когда я чувствовал именно это. Но на портрете не совсем я.
Тебе удалось заглянуть в самые
потаенные уголки моей души и сделать их достоянием обобщенного образа. Ты
намерена представить этот портрет на
выставку?
- Если ты не возражаешь.
- Конечно, меня не радует выставление напоказ всему Лондону моей искалеченной
души, но думаю, что я это переживу.
Люди, восприимчивые к чужому горю, будут потрясены. - Кеннет перевел взгляд с
портрета на Ребекку. - А что думает о
нем Лавиния?
Ребекка рассмеялась.
- Ты же знаешь Лавинию. Она сказала, что весь портрет пропитан страстью и что
если я разделяю это чувство, то должна
поскорее выйти за тебя замуж. Глупость, конечно.
Кеннет подавил вздох. Очень жаль, что Ребекка так относится к замужеству,
потому что он сам чем больше об этом
думает, тем сильнее этого хочет.
- Сэр Энтони, у меня к вам небольшая просьба, - сказал Кеннет за десертом.
Мэтр с удивлением посмотрел на капитана, и по лицу отца Ребекка поняла, что
его секретарь впервые обращается к нему с
просьбой.
- Не знаю, говорила ли вам когда-нибудь Ребекка, - продолжал тем временем
Кеннет, - но я в какой-то степени тоже
художник.
Ребекка с радостью отметила, что Кеннет наконец-то может сказать об этом
вслух. Однако на лице ее отца появилось
скучающее выражение: уж слишком часто к нему обращались художники-любители,
прося его высказать свое мнение об их
картинах.
- Он хороший художник, отец, - вмешалась Ребекка, желая развеять сомнения
сэра Энтони. - Я даже отвела ему под
мастерскую одну из пустующих комнат.
Сэр Энтони в удивлении поднял брови.
- Похоже, многое в доме делается за моей спиной. Теперь я понимаю, почему вы
разбираетесь в живописи. Так о какой
услуге вы меня просите?
- Я хочу представить парочку своих картин на выставку Королевской академии
искусств, - ответил Кеннет, в
замешательстве поигрывая вилкой для фруктов, что было ему совершенно
несвойственно. - Сомневаюсь, чтобы их
приняли, но... мне бы хотелось услышать ваше мнение и решить для себя, стоит ли
вообще пытаться.
Сэр Энтони отложил салфетку и поднялся из-за стола.
- Ну, если это так важно... Но должен предупредить вас, что я беспощадный
критик.
- Даже своей собственной дочери, - добавила Ребекка, вспомнив, как строго
критиковал ее отец, заставляя доводить
картины до совершенства. Она тоже поднялась из-за стола. - Заодно можешь
посмотреть и мои картины, которые я
приготовила для выставки.
- Неужели ты на это решилась! - воскликнул сэр Энтони. - Давно пора. - Он
посмотрел на Кеннета. - Не обошлось
без вашего участия? Помолвка вам обоим пошла на пользу.
Ребекка хотела было возразить, что она по-прежнему не собирается выходить
замуж, но сочла неподходящим время для
препирательств.
- Мы оба подбадривали друг друга, отец, - сказала она.
- И правильно делали. Не будем терять времени и посмотрим ваши творения. У
меня у самого полно работы, -
заключил сэр Энтони, направляясь к лестнице.
Ребекка посмотрела на Кеннета. Его лицо было непроницаемым, но она прекрасно
знала, что творится в его душе. И это
неудивительно: капитан отдает свои полотна на суд одного из самых знаменитых
живописцев Британии. Она только боялась,
что критика отца будет слишком беспощадной и это навеки убьет в Кеннете желание
работать кистью.
Ребекка волновалась и за себя. Она редко обращалась к отцу как к
профессионалу, и, кроме того, созданный ею портрет
был слишком откровенным.
Сначала они прошли в мастерскую Ребекки. Она указала на мольберт, стоявший у
окна.
- Посмотри на моего "Корсара".
Сэр Энтони пристально всмотрелся в портрет.
- Отлично! - сказал он. - Хорошее сочетание героического с человечным.
Кеннет, вы смотритесь здесь великолепно.
Портрет, вне всякого сомнения, будет принят на выставку и явится событием года.
По изумленному взгляду отца Ребекка поняла, что от него не укрылась та же
страсть, которую увидела Лавиния, но
художник счел за благо не заметить этого, чем заслужил молчаливую благодарность
дочери.
Сэр Энтони оглядел мастерскую.
- Что еще ты собираешься выставить?
С легкой дрожью в коленях Ребекка подвела отца к портрету летящей вниз
головой женщины, который стоял на другом
мольберте.
- Думаю назвать его "Преображение".
Мужчины стали внимательно изучать портрет. Вскоре щека сэра Энтони
задергалась.
Простой обыватель, не обладающий художественным чутьем, увидел бы на картине
отражение чуждого ему обычая, но
Кеннет, а тем более сэр Энтони были людьми сведущими, тонко чувствующими
живопись и сразу поняли, что хотела
выразить Ребекка.
На картине был изображен дымящийся вулкан, расположенный на одном из островов
Тихого океана. У его подножия
скопилась раскаленная лава, устремляющая в небо языки пламени. Высоко наверху, у
самого кратера, собралась группа
островитян в красочных одеждах. Они с интересом наблюдали за полетом молодой
женщины, решившей, согласно
языческому обычаю, принести себя в жертву грозным богам вулкана. Она летела в
свободном полете с раскинутыми в
стороны руками, с развевающимися черными волосами, в раздуваемом ветрами
саронге, и на ее лице было выражение
восторга, отрешение от всего земного.
Картина была навеяна рассказами Кеннета о том, что, когда человек чувствует
приближение смерти, он уже не испытывает
страха, а лишь несказанное облегчение. Ребекка хотела показать - и это ей
удалось - непобедимость духа перед лицом
смерти, радость и блаженство умирающего, несмотря на весь трагизм положения. Она
вложила в эту языческую принцессу,
приносящую себя в жертву, всю свою тоску по матери. Образ удался, но на душе от
этого не становилось легче.
Сэр Энтони с трудом перевел дыхание.
- Боюсь, не все это поймут, но результат будет ошеломляющим. Ты превзошла
себя. Теперь ваша очередь, Кеннет.
Сэр Энтони повернулся и направился к двери. В глазах его стояли слезы.
Ребекка видела, что он все понял.
- Это необыкновенно, - тихо заметил Кеннет и вышел вслед за сэром Энтони.
Ребекка снова посмотрела на портрет корсара. "Героический и в то же время
человечный". Неплохая характеристика
Кеннета.
Она вошла в комнату капитана, когда тот зажигал свечи. Быстро оглядевшись
вокруг, Ребекка убедилась, что портрета
Лилит здесь нет. Интересно, как бы воспринял его отец? Скорее всего, в центре
Мейфера возник бы новый вулкан.
Кеннет снял с мольберта картину и поставил ее на кровать, прислонив к стене.
Ребекка сразу же вспомнила, что именно на
этой кровати она потеряла девственность, затем взглянула на холст и тут же
забыла обо всем на свете.
На картине изображалась сцена казни. Была ночь, так как большая часть полотна
оставалась в тени, и только зловещий
свет выхватывал группу испанских партизан, плененных французскими стрелками.
Ребекка догадалась, что картина была
навеяна ночными кошмарами Кеннета и написана на одном дыхании. Впечатление было
потрясающим.
Грозные французские солдаты в голубых мундирах были сродни палачам: их лица
скрывались под надвинутыми на лоб
киверами; лица испанских партизан, наоборот, были четко выписаны: они
запоминались, и их можно было бы узнать даже в
толпе. Кругом лежали умирающие партизаны, и среди них священник, сжимавший в
руке крест. Центральной фигурой картины
был юноша, тело которого пробили пули и он падал на землю, раскинув руки. По его
белой рубашке растекалось большое
кровавое пятно. Глядевшему на картину невольно передавались все ужасы войны.
- Я понимаю ваши сомнения относительно того, будет ли принята эта картина, -
сказал сэр Энтони. - В академии не
любят работ, слишком будоражащих душу. Как вы назвали ее?
- "Наварра. Восьмое ноября тысяча восемьсот одиннадцатого года", - ответил
Кеннет, с трудом выговаривая слова.
- Покажите мне другую картину, - резко бросил сэр Энтони.
Ребекка с удивлением посмотрела на отца. По его резкому голосу она поняла,
что, хоть он и является сторонником
классических сюжетов, полотно задело его за живое.
- Обе картины связаны единым сюжетом, - сказал Кеннет, ставя на кровать рядом
с первой вторую картину. - Я назвал
ее "Испанская Pieta".
Вторая картина была еще сильнее первой. "Pieta" - "скорбь" по-итальянски;
известный классический сюжет
христианского искусства: скорбящая Дева Мария держит на коленях голову своего
мертвого сына. Ребекка понимала, что
Кеннет здесь скопировал известную скульптуру Микеланджело, сделанную им для
собора святого Петра.
Однако в полотне Кеннета не было классической сдержанности. Все детали были
отработаны точнее, чем в случае со
сценой казни партизан. Он написал портрет испанской матери, женщины средних лет,
оплакивающей своего мертвого сына,
того самого юношу, который был центральной фигурой первой картины. Ее голова
откинута назад, глаза смотрят в небо, из
широко открытого рта слышен скорбный вопль матери, безутешной в своем горе.
Образ матери был вне времени, он вызывал скорбь, сливался с собственным
горем, и Ребекка чувствовала, что вот-вот
закричит и не сможет остановиться; она будет кричать долго, пока горе не начнет
утихать.
Ребекка быстро отвела взгляд от полотна и взглянула на отца. Он молча смотрел
на картину, и лицо его было
непроницаемым. Неужели он не чувствует нетерпения Кеннета?
- Вам еще надо много учиться, чтобы стать великим живописцем, Кеннет, -
сказал сэр Энтони, нарушив наконец
гнетущую тишину, - но уже сейчас вас можно назвать мастером.
Сэр Энтони повернулся и молча вышел из комнаты.
Кеннет смотрел вслед знаменитому художнику и не мог прийти в себя от его
слов. Уилдинг растерялся как никогда.
- Поздравляю, капитан, - сказала Ребекка, пытаясь справиться с дрожью в
голосе. - Вы удостоились редкой похвалы.
Кеннет вздрогнул и потер шею.
- А что вы думаете о картинах, Ребекка?
- Будоражащие, - честно призналась она. - Они пробуждают и любовь, и
ненависть. Вторая картина производит такое
сильное впечатление, что я не могу долго смотреть на нее. Эти картины
заслуживают того, чтобы их видели все. Я надеюсь, у
членов академии достанет здравого смысла и они примут твои полотна.
- Даже если они этого не сделают, я собираюсь попросить Хэмптона напечатать
их. Так или иначе, они увидят свет.
Ребекка еще раз внимательно посмотрела на картины. Ее взгляд перебегал с
одной картины на другую, сравнивая их.
- Ты все это видел, - сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно.
- Эти видения - главные из целой галереи моих ночных кошмаров. - Шрам на лице
Кеннета побелел. - Как офицер
разведки я изъездил Испанию вдоль и поперек и всегда носил свою военную форму,
чтобы в случае пленения не быть
обвиненным в шпионаже и расстрелянным на месте. Это всегда помогало. - Он кивком
головы указал на картину казни. - В
мои обязанности входило наведываться к партизанам и получать от них нужные
сведения. Я работал с группой, изображенной
на картине. Однажды французы окружили нас и взяли в плен. Так как я был
британским офицером, ко мне отнеслись с
должным уважением. Французы угостили меня вином и сказали, что увезут в Париж,
чтобы впоследствии обменять.
Кеннет замолчал. Его глаза сверкнули ненавистью.
- Они заставили тебя смотреть на казнь твоих товарищей, - догадалась Ребекка.
- Меня никто не заставлял, но не видеть этого... - Кеннет не находил нужного
слова, - было бы неблагородно с моей
стороны. Я проявил бы трусость. Я обязан был видеть их стойкость и мужество. Мне
надо было все это запомнить.
- И с тех пор все это вошло в твои сны. - Ребекка указала на картину. - Ты
поступил благородно, Кеннет. Все должны
знать, как они умирали.
- Но они хотели жить, - с грустью заметил Кеннет.
Ребекка снова посмотрела на картину "Pieta". Она уже отошла от потрясения и
сейчас могла смотреть на нее несколько
отрешенно. И все же картина брала Ребекку за душу, заставляя страдать. Но может,
это потому, что она женщина? Интересно,
что испытывает женщина, выносившая ребенка, родившая его в муках, вырастившая
его, окружившая его любовью и затем
пославшая на верную гибель? Каково женщине видеть свое дитя мертвым? Такое даже
вообразить невозможно.
- Этот юноша был твоим другом? - спросила Ребекка, сдерживая навернувшиеся
слезы.
- Эдуарде был младшим братом Марии. Когда его убили, ему было всего лишь
семнадцать лет.
Ребекка всмотрелась в лицо юноши, узнавая в нем черты самой Марии, которую
она видела на портрете.
- Ты говорил, что Марию убили французы. Она тоже была расстреляна?
- Нет. - Кеннет закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога боли. - Когданибудь
я напишу сцену ее смерти.
Может, тогда кошмары отпустят меня. - Кеннет снова открыл глаза. - Это ты
научила меня переносить на холст мою боль,
и за это я у тебя в неоплатном долгу.
Ребекка отвернулась. Воздух комнаты был насыщен чувствами. Глаза Кеннета
согревали ее своим теплом, и это могло
привести к опасным последствиям.
- Ты мне ничего не должен, Кеннет. От нашей дружбы я получила даже больше.
Было заметно, что Кеннет тоже боится переступить опасную черту.
- Я знаю, срок представления картин на выставку в Королевской академии
искусств истекает завтра. Куда они потом
идут?
- Они поступают в отборочную комиссию, состоящую из нескольких академиков.
Комиссия решает, какие картины
принять. Обычно они отбирают около тысячи картин. Конечно, картины таких
художников, как отец, дядя Джордж и лорд
Фрейзер, никогда не проходят комиссию. Они сами академики и известные художники.
- Так они академики? Я этого не знал.
- Дядя Джордж - академик. Фрейзер - младший член академии. Подозреваю, что
ему очень бы хотелось стать
академиком, но просить не позволяет гордость.
- Не такой уж у него особый талант, чтобы очень гордиться, - сухо заметил
Кеннет. - Как мы узнаем, что наши
картины приняты? Они пошлют нам извещения?
- Это было бы слишком просто. Художники сами направляются в академию и узнают
у служителя о судьбе своих работ.
Там образовывается большая очередь, а служитель всегда с удовольствием говорит
"нет". Это так унизительно.
Кеннет поморщился.
- Теперь я знаю, что меня ждет.
- Если ты получишь отказ, это еще не значит, что твои картины не достойны
восхищения.
- Получив такие высокие оценки от тебя и твоего отца, я смогу легко пережить
отказ академиков.
Глаза Кеннета продолжали излучать тепло, и сердце Ребекки дрогнуло. Она снова
вспомнила ночь их любви. Волнуясь,
она не могла стоять на месте и принялась мерить шагами маленькую комнату.
- О принятии своих работ художники узнают накануне открытия выставки, и тогда
они могут подправить картины,
покрыть их лаком. - Ребекка улыбнулась. - Известен случай, когда мистер Тернер
практически переписал свое полотно,
сделав его еще более прекрасным.
- Как им удается разместить эту тысячу картин?
- Они висят очень тесно, почти соприкасаясь рамами. Главный выставочный зал
достаточно вместителен, и все же места
мало. Многие картины висят под потолком, и их трудно разглядеть. Такие картины
называют "потолочными". И все же это
лучше, чем ничего, хотя такое размещение не способствует дальнейшей карьере
художника.
- Очевидно, принятие картины на выставку - это только самое первое
препятствие на пути к признанию. За ним идет
целая череда других преград, - с улыбкой заметил Кеннет. - Мне странно, что я
так свободно рассуждаю о живописи и
выставке. Еще три месяца назад я об этом и мечтать не смел. Я родился в семье
землевладельца и собирался стать им, но
вместо этого стал солдатом. Теперь я становлюсь художником.
Ребекка посмотрела на его мужественное лицо и богатырское тело. Самый
настоящий корсар. Возможно, он и не мечта
каждой женщины, но уж ее-то - наверняка. Чувствуя, что ей надо поскорее
убираться, Ребекка направилась к двери и
взялась за ручку.
- Твоя любовь к рисованию незаметно привела тебя к настоящей живописи,
Кеннет. Ты наделен талантом, а война не
прошла для тебя бесследно. Дерзай!
Ребекка распахнула дверь и вышла из комнаты, зная, что если она промедлит еще
минуту, то непременно окажется в
объятиях Кеннета.
Глава 25
Кеннет и Ребекка вошли в Сомерсет-Хаус и увидели длинную вереницу людей.
Кеннет присвистнул.
- Ты была права, - сказал он Ребекке, - жаждущих успеха здесь предостаточно.
- Было бы намного хуже, если бы мы приехали первыми, - ответила Ребекка,
стараясь держаться поближе к Кеннету.
- Да и сейчас ничего хорошего. Здесь собралось примерно шестьдесят -
семьдесят человек. Из них только три
женщины.
Прибывали все новые художники, и становилось все теснее. Люди громко
разговаривали и, жестикулируя, обменивались
мнениями.
Зная страх Ребекки перед толпой, Кеннет отвел ее в сторону и зорко следил,
чтобы ее не толкнули.
Служитель, державший в руках список художников, представивших свои работы на
выставку, выкрикнул первое "нет", и
человек, получивший отказ, с побелевшим лицом выскочил на улицу.
- Вот дьявол! - воскликнул Кеннет.
- Я искренне жалею, что ввязалась во все это, - прошептала Ребекка, хватая
Кеннета за руку.
Он взял ее руку в свою. Рука была холодной.
- Правду сказать, я не сомневаюсь, что твои картины будут приняты, но
разделяю твое волнение.
- Я чувствую, твое состояние не лучшего моего, - прошептала в ответ Ребекка.
- Гораздо хуже. У меня почти нет надежды.
- Может, моя техника и лучше твоей, но зато твои картины гораздо сильнее по
накалу чувств.
- Твои работы не менее содержательны. Они лишены мелодраматизма.
Они посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.
- Мы ведем себя как последние идиоты, не так ли? - сказала Ребекка.
Сейчас они как никогда были близки друг другу. Общее волнение, как и общее
горе, сплачивает. Кеннет ни минуты не
сомневался, что картины Ребекки будут приняты хотя бы даже потому, что она дочь
известного художника. О его полотнах
нечего было сказать.
- Нам надо прекратить эти разговоры, а то мы доведем себя до сумасшествия. -
Кеннет задумался. - Давай поговорим
о Грей-Гасте. Твой кот в прекрасном состоянии, хотя ему уже десять лет, а то и
все двенадцать.
Ребекка в ответ улыбнулась.
- Да, он молодец, хотя сомневаюсь, что он был так счастлив, пока я не
подобрала его. А у меня он всего лишь два года.
Они продолжали вести ничего не значащий разговор, а очередь между тем
потихоньку продвигалась. От Кеннета не
укрылось, что каждые три человека из четырех получали отказ, и он чувствовал,
как все больше волновалась Ребекка.
Очередь значительно продвинулась, и сейчас впереди них был всего лишь один
человек.
- Фредерик Маршалл, - назвал он себя охрипшим голосом.
Служитель начал просматривать списки, беззвучно шевеля губами.
- Маршалл. Нет, - сказал он наконец, глядя на несчастного поверх пенсне.
Маршалл с силой ударил кулаком одной руки по ладони другой.
- Черт бы побрал эту академию! Что эти старые дуралеи понимают в настоящей
живописи! - С искаженным от гнева
лицом Маршалл выбежал на улицу, яростно хлопнув дверью.
Настала очередь Ребекки. Кеннет, подбадривая ее, положил ей руку на плечо.
- Ребекка Э. Ситон, - едва слышно прошептала она.
Служитель неодобрительно посмотрел на нее, и его палец заскользил по списку.
- Ситон. "Корсар" - да. "Преображение" - да.
Лицо Ребекки вспыхнуло радостью, как вспыхивает свеча от поднесенного к ней
огня. Она посмотрела на Кеннета. Глаза
ее сияли.
Он хотел поцеловать ее, но не решился и лишь только сказал:
- Чудесно. Поздравляю.
- Твоя очередь, - напомнила Ребекка, и по ее глазам он видел, как вся она
трепещет от волнения за него.
- Кимболл, - назвал себя Кеннет, шагнув вперед.
Служитель принялся медленно листать страницы.
- Кимболл. Нет.
Сердце Кеннета упало. Сколько он раньше ни убеждал себя, что его картины не
примут, услышать отказ было мучительно.
Опечаленная Ребекка сжала его руку.
- Одну минуту, - услышали они голос служителя. - Кажется, я ошибся. Я спутал
вас с Кимбро. Вы назвали себя
Кимболл?
Кеннет молча кивнул.
Служитель снова уткнулся в список.
- "Наварра. Восьмое ноября тысяча восемьсот одиннадцатого года" - да.
"Испанская Pieta" - да.
В порыве безумной радости Кеннет подхватил Ребекку на руки и закружил по
залу. Ребекка, смеясь, отбивалась.
Человек, стоявший за ними, с укором посмотрел в их сторону и назвал свое имя.
Кеннет наконец выпустил Ребекку. Их
взгляды встретились, и между ними словно проскочила искра.
Кеннет постарался взять себя в руки. Почему он каждый раз забывает, что
теряет самообладание, обнимая Ребекку?
Хватит с него и одного случая, за который пришлось платить такой ценой. Бог
знает, чем могло бы все кончиться, будь они
не на людях.
Взяв Ребекку за руку, Кеннет повел ее на улицу.
- Мы победили, Рыжик, мы победили! Ребекка, пританцовывая, сбегала вниз по
лестнице.
- Даже если наши картины повесят под самым потолком, мы всегда сможем
утверждать, что они выставлялись в
Королевской академии искусств.
Кеннет улыбнулся ее ребячеству. Сегодня они чувствовали себя солдатами,
которые, сражаясь бок о бок, победили.
Накануне открытия в выставочном зале царил хаос. Здесь толпились не только
художники, которые пришли, чтобы
подправить картины, но и посторонние, использовавшие свое влияние, чтобы стать
первыми посетителями. Ребекка,
боявшаяся толпы, не отходила от Кеннета. С ним она чувствовала себя увереннее.
Кеннет оглядел огромный зал.
- Ты говорила мне, что картины будут развешаны по всем стенам от пола до
потолка, но действительность превзошла
все мои ожидания. Я просто потрясен.
- Я тоже. Я не пропускаю ни одной выставки, но впервые мне приходится искать
здесь свои картины.
- Нам надо обойти все шаг за шагом. Начнем с этого угла.
- Очень хочется надеяться, что их повесили где-нибудь рядом с основной
линией. - Заметив удивленный взгляд
Кеннета, Ребекка пояснила: - Эта линия проходит посередине каждой стены, и
картины, висящие на ней, наиболее выгодны
для обозрения. Обычно эти места предназначаются для членов академии, но иногда
туда помещают и картины скромных
художников.
Ребекка взяла Кеннета под руку, и они пошли вдоль стен, обходя художников,
стоявших на лестницах и правивших свои
картины. Наши дебютанты тоже на всякий случай захватили с собой необходимые
принадлежности, но решили ничего не
менять в своих произведениях, конечно, если не увидят там нечто из ряда вон.
- Смотри! - Ребекка дернула Кеннета за рукав. - Папины картины "Ватерлоо".
Они смотрятся великолепно!
Четыре картины сэра Энтони висели рядом, затмевая собой все остальные. Перед
ними уже собралась толпа восхищенных
зрителей.
- Сэру Энтони удалось достичь своей цели, - сказал Кеннет. - Его картины
будут переходить из поколения в
поколение, и люди никогда не забудут Ватерлоо.
Ребекка указала на картину, изображавшую эту кровавую битву.
- Чуть левее от центра ты можешь видеть себя и свой полк.
- Действительно. Этот сержант со шрамом на щеке очень похож на меня.
- После выставки ты станешь знаменитостью, - заметила с улыбкой Ребекка.
Кеннет поморщился.
- Надеюсь, меня минует чаша сия. Сходство едва уловимое, и не всякий сумеет
догадаться. Что же касается "Корсара",
то, прости меня, лучше бы ему висеть под самым потолком.
- Всякое может быть, - ответила Ребекка. - Вот если бы в комиссии были
женщины, они наверняка бы повесили его
пониже.
Смеясь и обмениваясь впечатлениями, они продолжали обходить зал. А посмотреть
было на что. Хороших картин было
много. По опыту Ребекка знала, что сразу всего не увидишь и что надо прийти сюда
еще не раз, чтобы по достоинству
оценить все это великолепие.
Они обошли уже две стены и едва успели отскочить от свалившейся на их головы
палитры, которую выпустил из рук
молодой человек, стоявший на лестнице.
- Смотри! - воскликнул Кеннет. - Смотри вот сюда!
Ребекка взглянула и увидела, что все их картины висели над разделяющей стену
линией и были прекрасно видны.
- Господи, - прошептала Ребекка, не вер
...Закладка в соц.сетях
