Жанр: Любовные романы
Шальные Кэрью
...ла Хилдред, — Я поеду
домой, когда соберусь.
Эльза поспешила рассказать Хилдред о намеченной ей с Бэлисом поездке в
Чикаго перед весенним посевом. На время своего отсутствия Бэлис возьмет еще
одного работника в помощь Горхэму. Это будет для молодых супругов настоящей
свадебной поездкой. Но все усилия Эльзы исправить общее Настроение были
тщетны. Хилдред отвечала ласково, но без всякого оживления. Бэлис в конце
ужина говорил очень мало.
Только уйдя с Эльзой в кухню и занявшись там мытьем посуды после ужина,
Хилдред снова заговорила свободно. Бэлис оставался с Грэс в гостиной.
— Я, как старая ведьма, притаскиваю сюда к вам свои иссохшие кости и
только вношу тревогу и беспокойство, — сказала она шутливым тоном, хотя
каждое ее слово звучало тяжелой, невыносимой усталостью.
— О Хилдред, как вы любите себя принижать! — воскликнула Эльза,
пытаясь рассмеяться. — Как будто кто-нибудь мог бы вам поверить в этом!
Хилдред пожала своими худыми плечами.
— Нет, дитя мое, я хочу сказать именно то, что говорю. Это страшно
несправедливо, что такой молодой женщине придется теперь впутаться во все
это и страдать из-за мужчин рода Кэрью, которые никогда даже не выразят вам
никакой благодарности за то, что вы сделали для них. Я знаю это — я всю свою
жизнь отдала этому. Вот почему я и предупреждаю вас, дорогая. Предупреждала
и раньше. Но это не значит, что я вас порицаю за то, что вы сделали, —
я сама сделала бы то же самое на вашем месте.
— Но вы же не знаете, как в действительности обстоит дело,
Хилдред! — возражала Эльза. — Может быть, вы совершенно
ошибаетесь. Бэлис не высказал никакого сомнения в успехе. Разве у вас есть
какое-нибудь серьезное основание бояться неудачи?
Хилдред усмехнулась с некоторой горечью.
— Я старый воробей, дитя мое! И я не часто ошибаюсь в мои годы, после
всего того, что я испытала в своей долгой жизни.
Эльза улыбнулась и шутливо переменила разговор, но когда Хилдред и Грэс,
наконец, уехали, она тщетно боролась с охватившим ее смятением. Она не
говорила об этом Бэлису, пока они не прошли вместе в спальню. Она и тогда не
заговорила бы, если бы не видела смутной тревоги в его глазах.
— Хилдред сегодня казалась ужасно постаревшей и осунувшейся, —
сказала она. — Не думаешь ли ты, что Грэс чересчур утомляет ее?
Он бросил на нее быстрый взгляд, и на лбу у него внезапно появились две
глубокие морщины.
— Дело в том, — произнес он, — что бедная старушка Хилдред
уже выходит из игры. Ее прежний боевой дух улетучился. Я сказал ей это на
днях там, у них, когда она предсказывала нашу участь. На минутку она
проявила нечто напоминавшее ее прежний боевой пыл, но быстро выдохлась. Она
кончена!
Эльзу охватила невыразимая грусть при мысли о пламенном духе Хилдред Кэрью,
обратившемся в конце концов в тусклую искру, тлевшую среди мертвого пепла.
Куда исчезли те яркие огоньки, которые прежде всегда сверкали в ее глазах,
когда она говорила? Хилдред Кэрью, медленно прохаживающаяся по саду и
срывающая то там, то сям цветы со сморщенных стеблей — цветы безразличия,
цветы печали...
Повинуясь внезапному порыву, Бэлис вдруг подошел к Эльзе и крепко обнял ее.
— К черту все это! — воскликнул он. — Лучше было бы им не
являться сюда и оставить нас в покое. — Он нагнулся и страстно
поцеловал жену. — Мне до сих пор не верится, что ты действительно моя,
маленький враг!
Его стремительная пылкость подхватила ее и унесла за пределы всего
неприятного и печального. Она взглянула на его разгоревшееся лицо,
одушевленное в эту минуту решимостью оградить ее от окружающего враждебного
мира. Внезапный страх овладел ее сердцем: если только исчезнет для нее этот
пылкий взгляд, жизнь превратится в пустую скорлупу.
ГЛАВА XX
Налетели резкие и сырые ветры, вырывая извилистые овражки в снежных сугробах
на склонах Горы, оставляя грязные пятна на своем пути по белым просторам
Балки, разгоняя рваные облака по сумрачному небу. Снова пришел март.
Эльза страстно, исступленно упивалась жизнью. О страхах, которые пробудила в
ней Хилдред Кэрью, ей время от времени напоминали смутные слухи, доходившие
из окрестностей. Фанни Ипсмиллер вновь навестила ее, горя желанием узнать,
что думают Кэрью и правда ли, что Хилдред Кэрью не хотела вложить ни доллара
из своих денег в это техасское дело?
Мать Эльзы жаловалась, что дядя Фред, наслушавшись рассказов Майкла Кэрью,
убедил себя в полной ненужности работать еще хоть день в своей жизни, если
самому этого не захочется. Он взял все свои сбережения и передал их Мейлону
Брину, получив взамен акцию, за что Риф назвал его старым дураком. Но Эльза
не придавала значения темным слухам. Разве Бэлис не предсказывал, что так
будет? В неизвестности был романтизм, а в романтизме — сама жизнь! А Эльза
Бауэрс из Эльдерской балки еще только начинала жить.
Когда Бэлис, наконец, сказал ей, что может выполнить свое обещание поехать с
ней на неделю в Чикаго до начала весенних работ, восхищение Эльзы не знало
пределов. Она поскакала на Флете в дом отца, чтобы рассказать своим, что
действительно едет в Чикаго, что провела весь день в приготовлениях и все
уже готово к их отъезду на следующее утро.
Сразу же после заката Эльза выехала из обвеваемой ветром тополевой рощи. Риф
заглянул домой из Гэрли, и с ним во дворе стояла Клэрис. Леон пришел с гумна
принять у сестры лошадь, и Эльза с Рифом и Клэрис вошла в дом. Мать сидела в
кухне за столом и чинила лежавшее в корзине белье. Когда они вошли, она
выпрямилась на стуле и отставила корзину.
— Ну! — сказала она, поправляя очки и вопросительно глядя на
вошедших. — Ужасно забавно: я как раз вспомнила о тебе минуту назад и
думала, не приедешь ли ты сюда. Как дела на Горе? Мы не слишком часто видим
тебя в последнее время. Как Бэлис?
— Он чувствует себя прекрасно, — ответила Эльза, бросая свою
мягкую шляпу на стол.
— Ты должна радоваться в таком случае, — сказала мать, — я,
кажется, не видела никого, кто бы не был простужен. В марте всегда все
болеют. Бедный дядя Фред очень плохо чувствовал себя целую неделю. Он купил
себе патентованную микстуру от кашля, и она совсем сбила его с толку. Он так
к ней пристрастился, что не может теперь жить без нее. Я сказала ему, что он
опять начнет пить, если не будет осторожен.
Эльза улыбнулась.
— Славный старый дядя Фред! Оставь его, мама, пожалуйста, в покое с его
микстурой от кашля. Помнишь, Риф, как он поймал нас, когда мы пили ванильную
наливку, отнял у нас бутылку и сам докончил ее?
Риф усмехнулся. Мать Эльзы покачала головой и тоже рассмеялась.
— Мы с Бэлисом собираемся на неделю или на десять дней в Чикаго, —
сказала, наконец, Эльза, стараясь говорить самым обыкновенным тоном. Она почему-
то чувствовала себя немного неловко, когда возвещала об этой поездке. —
Бэлису необходимо отдохнуть перед весенними работами. Мы уезжаем завтра.
На миг воцарилось молчание. Затем все, казалось, заговорили сразу с
восторгом и дружеской завистью, советуя повидать там все, что только будет
возможно, пойти во все те места, о которых они читали, и как можно лучше
использовать свою поездку. Мать выразила только надежду, что Эльза не
забудет им писать оттуда.
Затем пришел Леон, а вслед за ним явились дядя Фред и Стив Бауэрс, и новость
пришлось рассказывать сначала. На гладком бледном лбу дяди Фреда появились
морщины, резко выделявшиеся на его обветренном лице. Он что-то неясно
пробормотал, взял из буфета свою бутылку с микстурой от кашля и сделал два
громких глотка. Эльза посмеялась над этим, затем начала слушать, что говорил
отец по поводу ее поездки в Чикаго. Она знала, что он сам был там очень
давно, и в прежние времена рассказывал, когда детей поблизости не было,
несколько эпизодов из своего пребывания в этом городе. Сейчас на его лице
опять появился отблеск старого юмора, и он усмехнулся про себя, идя к
раковине мыть руки.
— Это действительно город! — заметил он. — Во всяком случае,
это был очень интересный город, когда я там был. Но, пожалуй, с тех пор с
него стерлась уже вся краска, хотя мы ее там оставили достаточно, чтобы
хватило на целое столетие.
— Ну, никакой надобности нет сидеть на кухне, — сказала мать
Эльзы, собирая свою работу. — Идите-ка вы все отсюда в комнату.
В течение часа Клэрис, Риф, Леон и Эльза играли в карты, а дядя Фред и Стив
Бауэрс сидели в углу комнаты с шашечной доской на коленях. В конце концов
Эльза оставила их и отправилась в кухню помогать матери готовить кофе и
сдобные булки.
— На днях у меня была Фанни Ипсмиллер, — сообщила мать, поправляя
огонь в очаге.
— Она была и у меня неделю назад, — отозвалась Эльза.
— Да, она говорила... — Мать взглянула в сторону комнаты и затем
тихонько продолжала: — Она ничего не сказала тебе о жене Брэзелла?
— О ком? О Зинке?
— Да, о ней. Помнишь, как с ней сделался припадок, когда Нэта нашли
висящим в сарае, и как она ничего не хотела об этом говорить? Ну так вот,
теперь она говорит, если верно то, что рассказывает Фанни, а Фанни, я думаю,
можно верить, если вообще можно кому-нибудь верить...
Эльза почувствовала, что у нее зазвенело в ушах. Она поставила чашки и
блюдечки на стол, нервно стукнув ими.
— Что ты хочешь сказать? — спросила она. Мать подняла брови и
крепко сжала губы.
— Ну, хорошо. Может быть, мне не следовало бы говорить об этом, но, мне
кажется, ты все равно должна узнать, и, я думаю, могу сказать тебе об этом,
как и всякий другой. Я всегда утверждала, что люди, о которых говорят,
последние узнают об этом.
— В чем дело в конце концов? — нетерпеливо спросила Эльза, сразу приготовившись к защите.
— По-видимому, Нэт напился в городе накануне того дня, когда он
повесился, и, очевидно, что-то болтал на улице о Бэлисе. А теперь говорят,
что Нэт. и сейчас был бы жив, если бы Бэлис Кэрью оставил в покое его жену.
Говорят, что Нэт сходил с ума от ревности к Бэлису, и что эта... его жена...
я никак не могу запомнить ее имя...
— Зинка, — быстро вставила Эльза.
— Говорят, что она рассказывает, как Бэлис провожал ее домой в ту ночь
и оставил ее у Фанни, чтобы ей не пришлось ночевать под одной крышей со
своим мужем..
Эльза резко рассмеялась, невольным жестом откинув голову.
— Какая чепуха! Зинка была у нас и просила проводить ее к Фанни, потому
что боялась пьяного Нэта. Я могла бы рассказать тебе об этом давным-давно,
но все это слишком глупо и неинтересно. Меня удивляет, что ты все это
слушаешь. Что же, они думают, что у Бэлиса нет здравого смысла... и нет
никакого стыда?
Мать аккуратно повесила чайное полотенце на крючок. Ее лицо было странно
спокойно и безразлично, как будто вся эта история не имела к ней никакого
отношения.
— Мы когда-то часто говорили в своем кругу о мужчинах Кэрью, —
ровным голосом произнесла она, — и то, что мы обыкновенно говорили о
них, не очень приятно звучало бы для женщины, вышедшей замуж за одного из
них. Ты всегда можешь услышать разные истории теперь, войдя в эту семью, и
некоторые из этих историй могут быть правдой, несмотря даже на то, что ты
замужем именно за Бэлисом Кэрью. Женщина Кэрью никогда не видит ничего
дурного в мужчине Кэрью. Это всем известно.
Горячая кровь прилила к щекам Эльзы, и плечи ее судорожно сжались под этой
насмешкой.
— Ты хочешь сказать, что считаешь Бэлиса...
— Ну, не принимай это так близко к сердцу, — успокоительно сказала
мать. — Я не хочу сплетничать. И никогда не занималась сплетнями. Очень
может быть, что Бэлис Кэрью ни на кого не заглядывался до сих пор. Я только
рассказываю тебе, что говорят за твоей спиной.
Эльза стояла совершенно ошеломленная, а мать ее спокойно напевала про себя
какую-то песенку, снимая кофейник с очага и разливая кофе в чашки, стоявшие
на столе. Она не знала, смеяться ей или плакать от неистового гнева, который
овладел ею. В конце концов, поставив чашки на поднос и не сказав ни слова,
она понесла их в комнату.
Когда она вошла туда и ставила поднос на стол, Клэрис и Риф говорили о Лили
и Акселе Фосберге.
— Ужасно странно, — говорил Риф, — что Аксель захотел теперь
вдруг все продать и уехать отсюда, как раз когда они уже устроились как
следует.
— Это будет страшно тяжело для Лили с маленьким ребенком на
руках, — негодующе заявила Клэрис. — Я всегда считала Акселя
немного чудаком, но забавно то, что Лили так же, как и он, помешалась на
том, чтобы уехать. Имея недоношенного ребенка, она, я нахожу, должна была бы
быть умнее и оставаться пока там, где находится. Но о Лили никогда нельзя
было угадать, как она поступит.
Эльза взглянула на Рифа, потом на Клэрис.
— Что такое вы говорите о Лили? — спросила она. — Я не
слышала об этом.
— Вы не слышали? — ответила Клэрис. — Они решили переселиться
на запад. Куда-то неподалеку от Сиэттла. Аксель получил оттуда письмо от
одного своего приятеля и внезапно забрал себе в голову переехать туда. Я
думала, что вы должны были слышать об этом. Но вы совсем исчезли из виду в
последнее время, вас и Бэлиса не видно и не слышно.
— И Аксель продает за бесценок свой земельный участок, — сухим
тоном вставил Риф. — Я слышал на днях, что старый Сет Кэрью собирается
купить его землю.
Эльза не могла больше слушать их разговор. Аксель и Лили собирались уехать!
Что это означало? Что могло это означать, как не то, что Аксель, наконец,
узнал все. Аксель Фосберг, полный надежд, гордо строивший свой дом для
Лили... и затем вновь строивший его из пепла своих грез с терпением большого
безответного животного!
Дядя Фред сидел, размешивая свой кофе и слушая с важным видом.
— Я думаю, что Сет Кэрью вложил все свои деньги в техасское
дело, — твердо объявил он, — все, какие мог собрать. Зачем ему
земля? Он не может заработать на земле больше, чем на нефти, это ясно! Я сам
вложил свои деньги в нефть и рассчитываю провести эту зиму во Флориде. Это
мне необходимо при моем кашле.
Эльза поглядела на Рифа, который сидел, откинувшись на своем стуле, и не
поднимал глаз от стола.
— Много народу здесь в окрестностях тоже считали так, дядя Фред, —
заметил он. — Я думаю, некоторые из них с радостью отказались бы теперь
от поездки во Флориду, лишь бы получить обратно свои деньги.
Его губы сжались в прямую линию, глаза сузились и смотрели вдаль.
— Например, Уитни, — сказала Клэрис.
— А что с Уитни, Клэрис? — спросила Эльза, чувствуя, что в ней
поднимается раздражение.
— Не одни только Уитни, — загадочно произнес Риф, постукивая
пальцами по столу.
Эльза переводила взгляд с одного на другого из сидевших в комнате. Леон
уклончиво улыбнулся, выпрямился во весь рост и потянулся. Отец откашлялся,
встал и сплюнул в железную печку, затем снова сел, поставил обутые в мягкие
туфли ноги на никелированное основание печки. К раздражению Эльзы стала
примешиваться смутная тревога.
— Так... Но я не вижу, почему тебе быть таким таинственным по этому
поводу, — Эльза прямо посмотрела на Рифа.
Тот пожал плечами.
— Я не пытаюсь скрывать что-нибудь от тебя, Эльза. Просто-напросто люди
начинают подозревать, что это предприятие Майкла Кэрью совсем не такое
блестящее и верное дело, как он расписывал несколько месяцев назад. Я не
хочу сказать, что есть какие-нибудь признаки мошенничества, но... вышло не
то, что они ожидали. Когда люди вроде Фанни Ипсмиллер вкладывают в дело свои
деньги, они хотят что-нибудь получить за это. Кто-то, какие-то друзья Уитни,
живущие в Техасе, предупредили их, чтобы они не вкладывали своих денег в это
дело... Ну, и теперь повсюду только об этом и говорят. Вот и все.
Эльза пристально посмотрела в серьезное, омраченное лицо Рифа, и ее охватило
мучительно-тоскливое чувство. Но когда она стала переводить взгляд с одного
на другого из сидевших в комнате, с отца в качалке у печки на мать, дядю
Фреда, Клэрис и Леона, сгруппировавшихся вокруг стола, — ей показалось,
что самый воздух в комнате был пропитан враждебностью не только к Майклу и
Мейлону Брину, но ко всем Кэрью.
— Правда, я ничего не знаю об этом деле по существу, — произнесла
она холодным, беззвучным голосом, — но не думаю, чтобы Майкл захотел
сделать что-либо дурное.
Она замолкла, увидев усмешку на лице Рифа.
— Очевидно, Эльза, ты не видишь ничего дурного в том, что Майкл Кэрью
берет деньги у жалких бедняков в Балке и у доверчивых дураков в Сендауэре и
Гэрли и раздает им взамен пачку красиво разрисованных акций. Бедняки в Балке
не в состоянии выдержать потерю и бочонка картофеля, и Майкл Кэрью, черт
возьми, прекрасно знает это!
Обвиняющий голос Рифа поднимался все выше, а Эльза сидела неподвижно,
устремив взгляд на свои крепко сжатые руки, которые она положила на стол.
Она не могла сдержать разраставшееся в ней негодование, от которого она вся
дрожала, слушая Рифа.
— Разве Майкл украл у них деньги, Риф? — спросила она. —
Разве они не были в здравом уме? Или не знали, что делают? Разве может быть
когда-нибудь полная уверенность в исходе спекуляции? Я не вижу, какое у них
основание упрекать Майкла за то, что они сделали сами.
— За то, что они никогда бы не сделали сами, — колко возразил
Риф, — если бы не те заманчивые перспективы, которые рисовал им Майкл
Кэрью. Кэрью всегда были в этих местах чем-то вроде маленьких богов, Эльза,
и ты прекрасно знаешь это. Если Кэрью говорит, что в дело стоит вложить
деньги, то девять десятых жителей в окрестностях дадут на это деньги.
— Все Кэрью на один лад, Эльза, — внезапно вставила мать, —
какой смысл тебе отрицать это? Они удерут с тем, что сумеют удержать, вот и
все.
— Что они вам сделали? — спросила Эльза.
— Они достаточно нам сделали, — вмешался вдруг отец. —
Господи Боже, девочка, неужели ты уже все забыла, что произошло?
Острая боль ударила в сердце Эльзы. Разве не лежала она на пороге сеновала в
один жаркий августовский день и не смотрела оттуда на пышно одетых женщин
Кэрью и на их необыкновенного маленького мальчика, в то время как ее сердце
мучительно болело при мысли о спящем наверху Рифе и об испытываемой им боли?
— Я... я не забыла, — сказала она голосом, который дрожал так
сильно, что едва не сорвался. — Но все эти жадные, мелкие душонки в
Сендауэре... эти Уитни и прочие... пока они рассчитывали, что сделают деньги
с помощью Кэрью, они все ласково улыбались им и льстили. А теперь, только
потому, что у кого-то возникло сомнение, они готовы всех Кэрью разорвать на
части. Так им и надо, если они потеряют все до последнего медяка!
Риф посмотрел на нее, и она почувствовала, что готова разрыдаться.
— Ты не думаешь так, Эльза, — сказал он изменившимся
голосом. — Ты не можешь так думать! Ты до сих пор еще настолько наша,
что не можешь желать чего-нибудь подобного.
Мать Эльзы заговорила, не поднимая глаз от своего шитья:
— Нет, нет. Она не наша. Она одна из Кэрью. Женщины Кэрью никогда не
видят ничего дурного в своих мужчинах, что бы те ни делали.
Эльза отодвинула свой стул от стола и встала. Она не в состоянии была
говорить. Повернувшись, она прошла в кухню, где взяла со стола свою шляпу и
сняла висевший на стуле жакет. Надев нервным движением шляпу, она вернулась
в комнату. Дядя Фред гадал на кофейной гуще, наклоняя свою чашку в разные
стороны, в надежде найти счастье. Стив Бауэрс тяжело вздыхал и говорил:
Пора идти спать!
, но продолжал сидеть перед печкой, качаясь взад и вперед.
Леон за столом лениво тасовал карты. Риф вынул папиросу и медленно ее
закуривал. Клэрис собиралась идти домой и встала, чтобы взять свою шляпу и
жакет.
Каждая деталь этой сцены с болезненной четкостью врезалась в мозг Эльзы.
Здесь была группа людей, к которым она больше не принадлежала. Сама ли она
отдалилась от них, или они оттолкнули ее от себя? Она не могла сказать.
Когда на следующий день Эльза сидела против Бэлиса в вагоне поезда, ее вдруг
охватило неудержимое желание кричать от радости. Она снова почувствовала
себя маленькой девочкой, влюбленной в весь огромный мир из учебника
географии и путешествующей в своем воображении вне времени и пространства на
гигантском и быстром корабле где-то высоко, вдали от зеленых листьев,
окружавших ее домик среди лебеды. Она была маленькой Эльзой Бауэрс,
отправляющейся далеко — в Чикаго — с Бэлисом Кэрью. Она пребывала, казалось,
вон там, на горизонте, за целые мили от вагона, там, где был неподвижный
центр этого непрерывно вращавшегося перед ней пейзажа. Она проносилась по
улицам каждого маленького, покрытого снегом степного городка, проникая под
крыши домов и похищая все драгоценнейшие тайны этих домов, как мятежный
эльф, безудержно упивающийся грабежом. Она пролетала над пустынными белыми
пространствами незнакомого мира, над громадными черными пятнами лесов и
полей, над обнаженными вершинами холмов. Она была необузданно, бессовестно
счастлива, вбирая в себя всю эту жизнь земли и крепко и надежно пряча ее
внутри себя.
Бэлис говорил ей тихим, странно задумчивым тоном:
— Я никогда не видел ничего более подвижного и оживленного, чем твое
лицо, Эльза. Что происходит в твоей голове?
— Я сама никак не могла бы рассказать, — призналась она с улыбкой.
Он наклонился к ней и взял ее руки.
— Знаешь, если когда-нибудь мы вместе, ты и я, уедем, чтобы войти в
более сложную жизнь, то я буду не в силах тебя удержать. До сих пор это
никогда не приходило мне в голову.
Она пережила мгновение острого возбуждения, быстрое радостное волнение,
охватившее ее от его слов. И улыбнулась, коварно решив оставить его в
сомнении. Может быть, в конце концов Бэлису полезно так думать. И все-таки
как бесконечно он был неправ, как очаровательно непонятлив!
В Чикаго их встретил Джоэль. И в первые же полчаса Эльза почувствовала,
какая сильная перемена произошла в ее мнении о нем. Она украдкой
вглядывалась время от времени в его подвижное энергичное лицо, то сверкающее
весельем, то вдруг почти меланхолическое, и поняла, что брак его с Лили
Флетчер был бы ужасной и жестокой вещью. Она подумала о ребенке Лили, о
ребенке, отцом которого был Джоэль Кэрью. В этом ребенке будет какая-то
романтическая красота, какое-то могущественное очарование, которым никогда
не мог бы обладать ребенок верного Акселя Фосберга. Она вспомнила, с какой
горечью думала раньше о Джоэле Кэрью и какое горячее негодование пробудила в
ней исповедь Лили. Последние месяцы произвели в ней перемену. Перемену, в
которой она никогда не призналась бы себе, если бы не эта встреча с Джоэлем
Кэрью.
Именно сознание этой перемены неприятно смущало ее в течение всех этих
пронзительно шумных весенних дней, которые она и Бэлис проводили здесь,
бродя по большим магазинам, гуляя по переполненным толпой улицам,
наслаждаясь театрами, музыкой и восхитительными обедами вдвоем в разных
восхитительных местах. Глубоко в тайниках ее сердца гнездилось смутное
беспокойное чувство, как будто какой-то голос говорил ей:
Одна из женщин
Кэрью, отгоняющая всякую мысль о тяжелых проступках Кэрью... покупающая свои
платья в Чикаго... Вторая Флоренс Брин, вторая Грэс, вторая Ада
. Но голос
звучал очень слабо, а рядом, около нее, голос Бэлиса звучал так пылко и
настойчиво.
Если не считать этого, она была бесконечно, беззаботно счастлива. Особенно
наслаждалась она стремительностью и размахом огромного Чикаго, диким воем
ветра — голоса этого города, буйными светло-зелеными волнами, с ревом
разбивающимися о берега озера Мичиган — души этого города. Ей не хотелось
покидать его и возвращаться опять ко всему давно известному, вместо того
чтобы все дальше и дальше двигаться вперед, в неведомое. В последний вечер
их пребывания в Чикаго, когда они стояли под хлещущим ветром в зеленоватом
сумраке и слушали грохот прибоя на берегу озера, Бэлис крепко сжал ее руку и
заговорил с особенной серьезностью:
— Ты, вероятно, никогда не узнаешь, что для меня значило видеть тебя
та
...Закладка в соц.сетях
