Стеклодувы

Аннотация

Пятидесятилетняя француженка Зоэ Розио случайно знакомится на вечеринке со
своим двоюродным братом-англичанином, о существовании которого она до сих
пор даже не подозревала. Оказывается, в жизни ее дяди Робера была тайна,
известная лишь матери Зоэ, престарелой мадам Дюваль...

Пролог

Однажды в июне 1844 года мадам Софи Дюваль, урожденная Бюссон, дама
восьмидесяти лет от роду, которая приходилась матерью мэру Вибрейе,
небольшого городка в департаменте Сарт, поднялась с кресла в гостиной своего
дома в Ге-де-Лоне, выбрала из стойки в холле свою любимую трость, позвала
собаку и направилась, как обычно по вторникам в это время дня, по короткой
подъездной аллее к воротам.
Она шла бодро, быстрым шагом человека, не подверженного — или не желавшего
поддаваться — обычным слабостям преклонного возраста; ее живые синие глаза —
заметная черта ее, в общем, ничем не примечательного лица — внимательно
смотрели по сторонам, то вправо, то влево; она отметила, что нынче утром не
разровняли гравий на аллее, бросила взгляд на не подвязанную должным образом
лилию, увидела неаккуратно подстриженный бордюр на клумбе.
Все эти огрехи будут в свое время исправлены, об этом позаботятся ее сын-мэр
или она сама; ибо, несмотря на то что Пьер-Франсуа исполнял должность мэра
Вибрейе вот уже четырнадцать лет и возраст его приближался к пятидесяти
годам, он тем не менее прекрасно знал, что дом и все имение Ге-де-Лоне
являются собственностью его матери и что во всех делах, касающихся ухода за
домом и его содержания, окончательное слово принадлежит именно ей. Это
имение, которое мадам Дюваль и ее муж в свое время, на рубеже двух веков,
приобрели с тем, чтобы поселиться там, когда они удалятся от дел, было
невелико, всего несколько акров земли и небольшой дом; но это была их
собственность, они его купили, заплатили за него деньги, что дало им право
на статус землевладельцев, приравняв, к великой их гордости, к бывшим, к
владетельным сеньорам, которые кичились тем, что владеют землей по праву
рождения.
Мадам Дюваль поправила вдовий чепчик, покрывающий пышные седые волосы,
собранные в высокую прическу. Она еще не успела дойти до конца подъездной
аллеи, как услышала давно ожидаемые звуки: звякнула калитка, потом она
закрылась, и вот уже садовник — ему еще предстояло получить выговор, —
который был в то же время грумом, посыльным и вообще выполнял все
необходимые работы по дому, шел ей навстречу, держа в руках почту,
принесенную из Вибрейе.
Почту обычно приносил ее сын-мэр по вечерам, возвращаясь домой, если было
что приносить; но раз в неделю, каждый вторник, приходило совсем особое
письмо из Парижа, письмо от ее замужней дочери мадам Розио, и поскольку это
было самое драгоценное событие в жизни старой дамы за всю неделю, она не
могла дотерпеть до вечера. И вот уже несколько месяцев, с тех пор как
супруги Розио переселились из Мамера в Париж, садовник по особому
распоряжению мадам отправлялся за несколько километров в Вибрейе, спрашивал
на почте письма, адресованные в Ге-де-Лоне, приносил их и отдавал ей в
собственные руки.
Это он и проделал сейчас; сняв шляпу, он вручил ей ожидаемое письмо,
сопровождая привычным замечанием:
— Мадам может быть довольна.
— Благодарю, Жозеф, — ответила она. — Ты знаешь, как пройти
на кухню, пойди посмотри, не осталось ли там для тебя кофе.
Можно было подумать, что человеку, проработавшему в Ге-де-Лоне добрых
тридцать лет, надо было напоминать о том, что он знает, где находится кухня.
Она подождала, пока садовник скроется из виду, и только тогда пошла следом
за ним, так как это тоже было частью ритуала: дождаться, пока слуга отойдет
на почтительное расстояние, и только тогда мерным шагом, в сопровождении
собаки, направиться вслед за ним, держа в руках нераспечатанное письмо;
подняться по ступенькам, войти в дом, затем в гостиную, снова сесть в кресло
у окна и предаться наконец долгожданному удовольствию — прочесть письмо от
дочери.
Мать и дочь были связаны между собой крепкими узами, так же как некогда,
много лет тому назад, Софи Дюваль была связана со своей матерью Магдаленой.
У сыновей, даже если живешь с ними под одной крышей, свои заботы, свои дела,
жена, политические интересы, а вот дочь, даже если у нее есть муж, как,
например, у Зоэ, — кстати сказать, довольно способный доктор, —
всегда остается частью матери, она всегда ее дитя, ее поверенный, с ней
можно разделить радость и горе, она хранит семейные словечки, давно забытые
сыновьями. Горести дочери были отлично известны — если не сейчас, то в
прошлом — самой матери: мелкие размолвки между мужем и женой, которые порой
встречаются в семейной жизни, были знакомы и мадам Дюваль, ей случалось их
пережить, так же как и всевозможные хозяйственные затруднения, высокие цены
на рынке, внезапные болезни, необходимость рассчитать прислугу — словом, все
те разнообразные обстоятельства, из которых состоит жизнь женщины.

Письмо было ответом на то, которое она написала дочери неделю назад в связи
с днем ее рождения. Двадцать седьмого мая Зоэ исполнился пятьдесят один год.
Этому трудно было поверить. Более полувека прошло с того дня, когда она
впервые поднесла к груди крошечный комочек человеческой плоти — своего
третьего ребенка и первого из оставшихся в живых. Как хорошо она помнит этот
летний день, когда все окна были широко распахнуты в сад, в комнате слышался
горьковатый запах дыма от стекловарной печи, а звуки шагов и разговоры
рабочих, сновавших по двору между заводскими помещениями, заглушали стоны
роженицы.
Девяносто третий год, первый год республики... Какое ужасное время для
появления на свет ребенка — бушует вандейское восстание, страна охвачена
войной, предатели-жирондисты стремятся сокрушить Конвент, патриот Марат убит
молодой истеричкой, бывшую королеву, несчастную Марию-Антуанетту, держат в
заточении в Тампле, а затем гильотинируют в наказание за все те беды,
которые она принесла Франции.
Такое тяжелое и в то же время волнующее время. Дни, наполненные то триумфом
и ликованием, то отчаянием. Все это сейчас перешло в область истории, люди в
большинстве своем забыли эти события, они отступили на задний план,
вытесненные подвигами Императора и достижениями его эпохи. И сама она все
это вспомнила только тогда, когда узнала о смерти одного из своих
сверстников; тут прошлое снова встало перед глазами, и она вспомнила, словно
это было вчера, что этот человек, которого только что положили в могилу на
кладбище в Вибрейе, состоял в Национальной гвардии под командованием ее
брата Мишеля и что эти двое, Мишель и он, вместе с ее мужем Франсуа в ноябре
девяностого года повели отряд, состоявший из рабочих их стекольного завода
громить замок Шарбоньер.
Говорить о таких вещах в присутствии ее сына-мэра было нельзя. В конце
концов, он был верным подданным короля Луи-Филиппа и вряд ли ему могли
понравиться воспоминания о том, какую роль играли его отец и дядюшка в те
бурные революционные дни, еще до того как он родился; хотя, видит Бог, ее
так и подмывало это сделать, когда тот начинал слишком уж важничать,
разглагольствуя о своих буржуазных принципах.
Мадам Дюваль вскрыла письмо и расправила листки, густо исписанные
неразборчивым почерком дочери, где то и дело встречались зачеркнутые и
перечеркнутые слова и строчки. Слава богу, она обходилась без очков,
несмотря на свои восемьдесят лет. Дорогая моя матушка...
Прежде всего Зоэ благодарила за подарок ко дню рождения (пестрое лоскутное
одеяло, которое шилось дома в зимние и весенние месяцы), затем шли мелкие
семейные новости: ее муж, врач по профессии, написал доклад об астме,
который он должен прочесть в медицинском обществе; у ее дочери Клементины
новый и очень хороший учитель музыки, и она делает большие успехи; и наконец
— почерк становился все более небрежным из-за волнения, вызванного важностью
сообщаемого, — главная новость, приберегаемая напоследок в качестве
сюрприза.
В воскресенье вечером мы были у соседей в Фобур Сен-Жермен, — писала
она, — там, как обычно, было много врачей и ученых и велись очень
интересные разговоры. Мы с мужем обратили внимание на одного человека,
который впервые появился в нашем маленьком кружке; у него приятные манеры, и
с ним было интересно разговаривать. Он оказался изобретателем: получил
патент на переносную лампу и надеялся заработать на этом немало денег. Нас
познакомили, и вообрази себе мое удивление, когда я узнала, что его зовут
Луи Матюрен Бюссон, что он родился и вырос в Англии, родители его были
эмигрантами, и приехал он в Париж совсем молодым человеком вскоре после
Реставрации вместе со своей матерью — ныне покойной, — братом и
сестрой. С тех пор он живет то в Париже, то в Лондоне, зарабатывая на жизнь,
насколько я понимаю, своими изобретениями. И там и тут у него имеются
коммерческие предприятия. Женат он на англичанке, у него есть дети и дом на
улице Помп, а также мастерская в Фобур-Пуассоньер. Я бы не обратила на это
особого внимания, если бы не странное сочетание двух имен: Бюссон и Матюрен
— и не упоминание об отце-эмигранте. Я вела себя осторожно, постаралась
ничем себя не выдать, не сказать, что твоя девичья фамилия — Бюссон, а
Матюрен — традиционное семейное имя, но когда я как бы между прочим
спросила, была ли у его отца какая-нибудь профессия или же имелся
независимый доход, позволявший ему жить в праздности, он не задумываясь и с
заметной гордостью ответил: О да, он был мастером-стеклодувом и
одновременно хозяином — ему до революции принадлежало несколько стекольных
мануфактур. Одно время он был первым гравировщиком по хрусталю в Сен-Клу, на
королевской мануфактуре, которой покровительствовала сама королева.

Естественно, что, когда разразилась революция, он последовал примеру
духовенства и аристократии и эмигрировал в Англию вместе со своей молодой
женой, моей матерью, и вследствие этого ему пришлось терпеть всевозможные
лишения и нужду. Его полное имя было — Робер Матюрен Бюссон Дю Морье, и умер
он внезапно и трагически в тысяча восемьсот втором году, сразу после
Амьенского мира, когда приехал во Францию в надежде вернуть фамильные
владения. После его отъезда моя бедная мать осталась в Англии с малыми
детьми, не подозревая о том, что расстается с ним навсегда. Мне было в ту
пору пять лет, и я не сохранил о нем воспоминаний, но моя мать воспитала в
нас глубокое уважение к отцу, внушая нам, что это был человек самых высоких
принципов и честности и, конечно, роялист до мозга костей".
Матушка... Я кивала головой, что-то говорила, пытаясь собраться с мыслями.
Ведь я права, не так ли? Этот человек должен быть моим кузеном, он сын
вашего любимого брата и моего дядюшки Робера. Но что означают все эти
разговоры о том, что его зовут Дю Морье, что он оставил семью в Англии и
умер в тысяча восемьсот втором году, тогда как нам прекрасно известно, что
он умер вдовцом и что его сын Жак был капралом в Великой Армии? Ну как же,
мне было восемнадцать лет, когда умер дядя Робер, он же был учителем в Туре.
Почему же этот изобретатель мсье Бюссон, который, судя по всему, должен быть
его сыном, рассказывает о своем отце совсем другое, совсем не то, что
говорила нам ты? И он, очевидно, ничего не знает о том, как на самом деле
умер его отец, и даже не подозревает о твоем существовании.
Я спросила его, есть ли у него здесь родня. Он ответил, что, по его мнению,
нет. Все они были гильотинированы во время Террора, а шато Морье вместе с
мануфактурами были уничтожены. Справок он не наводил. Так было лучше.
Прошлое минуло и забыто. Тут наша хозяйка прервала нас, и мы расстались. Я
больше с ним не разговаривала. Но я нашла его адрес: номер тридцать один по
улице Помп в Пасси, это на случай, если вы захотите, чтобы я с ним
связалась. Как вы думаете, матушка, что мне следует делать?
Мадам Дюваль отложила письмо дочери и задумчиво посмотрела в окно. Итак...
это случилось. Понадобилось более тридцати лет, но все-таки случилось. То,
что, по мнению Робера, было абсолютно невозможно. Эти дети вырастут в
Англии и останутся там жить, — говорил он. — Зачем они поедут во
Францию, в особенности если будут знать, что их отец умер? Нет, с этой
частью моей жизни покончено раз и навсегда, так же как и с прошлым вообще.
Мадам Дюваль снова взяла письмо и перечитала его еще раз от начала до конца.
Перед ней было два пути. Первый: она могла написать Зоэ и сказать ей, чтобы
она не делала дальнейших попыток связаться с человеком, назвавшим себя Луи
Матюреном Бюссоном. И второй путь: ехать незамедлительно в Париж, явиться к
мсье Бюссону в дом номер тридцать один по улице Помп, сообщить об их
родственных связях и увидеть наконец перед смертью сына своего брата.
Первую возможность она отвергла, едва та появилась в ее сознании. Следовать
по этому пути означало бы изменить семье, то есть пойти против всего, что
было ей дорого. Надо было следовать по второму пути, и немедленно, сразу как
только можно будет это практически осуществить.
В тот вечер, когда ее сын-мэр вернулся из Вибрейе, мать сообщила ему свои
новости, и было условлено, что она поедет в Париж на следующей неделе и
остановится там у дочери в Фобур Сен-Жермен. Все попытки сына ее отговорить
оказались тщетными. Она была тверда. Если этот человек — обманщик, мне
достаточно будет на него посмотреть и я сразу это увижу, — сказала
она. — Если нет, тогда я исполню свой долг.
Вечером накануне отъезда в Париж она подошла к шкафчику, стоявшему в уголке
гостиной, открыла его ключом, который находился в медальоне, висевшем у нее
на груди, и достала оттуда кожаный футляр. Этот футляр она аккуратно уложила
вместе с несколькими платьями, которые собиралась взять с собой.
В воскресенье на следующей неделе около четырех часов мадам Дюваль вместе с
дочерью, мадам Розио, явилась с визитом в дом номер тридцать один по улице
Помп в Пасси. Дом был расположен в хорошем месте, на углу улиц Помп и Тур,
напротив школы для мальчиков. Позади дома находился сад и длинная аллея,
обсаженная деревьями, которая вела прямо к Булонскому лесу.
Дверь им открыла приветливая горничная, она взяла их визитные карточки и
проводила в красивую комнату, выходившую окнами в сад, из которого слышались
крики играющих детей. Через минуту-другую на пороге стеклянной двери,
ведущей в сад, показался мужчина, и мадам Розио, коротко объяснив цель
визита и извинившись за вторжение, представила свою мать.

Одного взгляда оказалось достаточно. Голубые глаза, светлые волосы, посадка
головы, быстрая любезная улыбка, говорящая о желании понравиться в сочетании
с намерением обернуть обстоятельства в свою пользу, если только есть такая
возможность, — тут был весь Робер, каким она помнила его сорок,
пятьдесят, шестьдесят лет тому назад.
Мадам Дюваль обеими руками взяла его протянутую руку и долго не выпускала,
устремив пристальный взгляд своих глаз, как две капли воды похожих на его
глаза, на лицо этого человека.
— Простите меня, — сказала она, — но у меня есть все
основания полагать, что вы мой племянник, сын моего старшего брата Робера
Матюрена.
— Ваш племянник? — Он с удивлением смотрел то на мать, то на
дочь. — Но боюсь, что я не понимаю... Я впервые встретил мадам... мадам
Розио две недели тому назад. Я не имел удовольствия встречаться с вами
раньше, до этого, и...
— Да, да, — перебила его мадам Дюваль. — Я знаю, как вы
познакомились, но она была слишком удивлена, когда узнала ваше имя, и
поэтому не сказала, что девичья фамилия ее матери — Бюссон и что ее дядей
был Робер Матюрен Бюссон, мастер-стеклодув, который эмигрировал... Короче
говоря, я ее мать, а ваша тетушка Софи, и я ждала этого момента почти
полвека.
Они подвели мадам к креслу и заставили сесть, а та отирала слезы — так
глупо, говорила она, не выдержать и расплакаться, и как стал бы смеяться над
ней Робер. Через несколько минут она успокоилась и в достаточной мере
овладела собой для того, чтобы осознать тот факт, что ее племянник, правда,
высказал большую радость, обнаружив родственные отношения между ними, но в
то же время был в некотором недоумении по поводу того, что его тетушка и
кузина оказались скромными провинциалками, а не высокородными титулованными
дамами и не могли похвастаться ни обширными поместьями, ни разрушенными
замками.
— Но самое имя Бюссон, — настаивал он. — Я привык думать, что
мы принадлежим к аристократическому бретонскому роду, который ведет свое
начало от четырнадцатого века, что мой отец, мастер-дворянин, сделался
гравировщиком исключительно для своего удовольствия, что наш девиз — Abret
ag Aroag, то есть Первый и главный — принадлежал средневековым рыцарям
Бретани. Неужели вы хотите сказать, что все это неправда?
Мадам Дюваль смерила своего племянника скептическим взглядом.
— Ваш отец был первым, наиглавнейшим и самым неисправимым выдумщиком из
всех, которые только существуют на свете, — холодно сказала она, —
и если Робер рассказывал эти басни в Англии, у него, несомненно, были на это
свои основания.
— Но шато Морье, — возражал изобретатель, — замок, который
крестьяне сожгли до основания во время Революции?
— Это простая ферма, — отвечала его тетушка, — и она так и
стоит с тех самых пор, как ваш отец родился там в тысяча семьсот сорок
девятом году. Там до сих пор живут наши родственники.
Племянник уставился на нее в полном недоумении.
— Здесь, наверное, что-нибудь не то, — сказал он. — Моя мать,
наверное, ничего об этом не знала. Разве что... — Он внезапно замолчал,
не зная, что сказать, и, судя по выражению его лица, она поняла, что ее
откровенные слова разрушили некую иллюзию, которую он лелеял с самого
детства, что его уверенность в себе поколеблена и что он, возможно, стал
сомневаться в своих силах.
— Скажите мне только одно, — спросила мадам Дюваль. — Она
была вам хорошей матерью?
— О да, — ответил он. — Самой лучшей на свете. А пришлось ей
нелегко, должен вам сказать, после того как мы остались без отца. Но у
матери были отличные друзья во французской колонии.
Был организован специальный фонд помощи. Мы получили отличное образование в
одной из школ, основанных аббатом Карроном, вместе с детьми других
эмигрантов — Полиньяков, Лабурдоменов и прочих. — В голосе его
послышались горделивые нотки, он не заметил, как его тетушка поморщилась,
когда он произносил имена, которые все они — она сама и ее братья —
ненавидели более пятидесяти лет тому назад.
— Моя сестра, — продолжал он, — компаньонка герцога Пальмеллы
в Лиссабоне. Брат Джемс живет в Гамбурге, у него там свое дело. А сам я, с
помощью влиятельных друзей, надеюсь выпустить на мировой рынок лампу моего
собственного изобретения. Нам нечего стыдиться, ни у кого из нас нет для
этого никаких оснований, у нас прекрасные перспективы... — Он снова
замолчал, остановившись на полуфразе. В его глазах мелькнуло оценивающее
выражение, странным образом напомнившее его отца. Эта тетушка из провинции,
конечно же, не принадлежит к аристократии, но, может быть, у нее водятся
деньги, которые она отложила на черный день?

Мадам Дюваль без труда прочла его мысли, так же как в свое время читала
мысли своего брата Робера.
— Вы такой же оптимист, как ваш отец, — сказала она
племяннику. — Тем лучше для вас. Так гораздо проще жить.
Он снова стал очаровательно-любезен, к нему вернулось прежнее обаяние, шарм
Робера. подкупающее пленительное выражение лица, перед которым она никогда
не могла устоять.
— Расскажите мне об отце, — попросил он. — Вы, конечно, все
знаете. С самого начала. Даже если он родился на ферме, как вы говорите, а
не в замке. Даже если он на самом деле не аристократ...
— А авантюрист, — закончила тетушка.
В этот момент в комнату вошла из сада жена ее племянника, а за ней — трое
ребятишек. Горничная принесла чай. Беседа стала общей. Мадам Розио, которой
показалось, что мать слишком бесцеремонна, стала расспрашивать жену
новообретенного кузена о жизни в Лондоне, о том, чем эта жизнь отличается от
парижской. Изобретатель показал модель своей портативной лампы, которая
должна была принести ему богатство. Мадам Дюваль хранила молчание,
рассматривая поочередно каждого из троих детей, ища в них фамильное
сходство. Да, конечно, малютка Изабель, резвая живая девчушка, немного
похожа на ее собственную сестру Эдме, когда та была в этом возрасте. Второй
мальчик, Эжен, или Жижи, не вызвал в ней никаких воспоминаний, а вот
старший, десятилетний Джордж, которого дома называли Кики, — это Пьер в
миниатюре: те же задумчивые глаза, та же манера стоять, скрестив ноги и
засунув руки в карманы.
— А ты, Кики, — обратилась она к нему, — что ты собираешься делать, когда вырастешь?
— Отец хочет, чтобы я стал аптекарем, — ответил мальчик, — но
я сомневаюсь, сумею ли выдержать экзамены. Больше всего я люблю рисовать.
— Покажи мне свои рисунки, — шепотом попросила она.
Он выбежал из комнаты, довольный проявленным интересом, и через минуту
возвратился с папкой, в которой лежали его работы. Она вынимала из папки
один рисунок за другим, внимательно рассматривая каждый.
— У тебя талант, — сказала она ему. — Когда-нибудь ты
употребишь его на пользу людям. Это у тебя в крови.
После этого мадам Дюваль обернулась к своему племяннику-изобретателю,
прервав оживленную беседу, в которой он принимал участие.
— Я бы хотела подарить вашему сыну Джорджу одну вещь, — сказала
она. — Этот предмет должен принадлежать ему по праву наследования.
Она нащупала во внутреннем кармане своей широкой мантильи сверток, достала
его и стала медленно разворачивать. Бумага упала на пол, обнаружив кожаный
футляр. Мадам Дюваль открыла его и вынула хрустальный кубок, на котором были
выгравированы королевские лилии и переплетенные между собой буквы L. R. XV.
— Этот кубок был изготовлен на стекольном заводе Ла-Пьер, в
Кудресье, — сказала она. — Гравировка на нем сделана моим отцом,
Матюреном Бюссоном по случаю визита короля Людовика Пятнадцатого. Этот кубок
имеет свою, весьма любопытную историю, но вот уже много лет он хранится у
меня. Мой отец, бывало, говорил, что, пока кубок не разобьется, пока он
хранится в семье Бюссонов, в ней не иссякнет творческий дар, в той или иной
форме он будет передаваться от одного поколения к другому.
В полном молчании новообретенный племянник, а также его жена и дети смотрели
на кубок. Затем мадам Дюваль снова положила его в футляр.
— Ну вот, — сказала она маленькому Джорджу, — оставайся
верным своему таланту, и кубок принесет тебе счастье. Если же ты изменишь
своему дару, пренебрежешь им, как это сделал мой брат, кубок тут же
опустеет, счастье вытечет из него.
Она передала футляр мальчику и улыбнулась, а потом обернулась к племяннику-
изобретателю.
— Завтра я возвращаюсь к себе домой в Ге-де-Лоне. — объявила мадам
Дюваль. — Возможно, мы никогда больше не увидимся. Впрочем, я вам еще
напишу, для того чтобы рассказать — насколько это будет в моих силах —
историю вашей семьи. Стеклодув — запомните это — вдыхает в сосуд жизнь,
придает ему образ и форму, а иногда и красоту; но тем же самым дыханием он
может разбить сосуд, нарушить красоту, уничтожить ее. Если вам не понравится
то, что я напишу, это не важно. Выбросьте все в огонь, не читая, и ваши
иллюзии останутся при вас. Что же до меня, то я всегда предпочитаю правду.
На следующий день она уехала из Парижа и вернулась домой. Она не стала
подробно рассказывать сыну, мэру Вибрейе, о своем визите, сказала только,
что знакомство с племянником и его семейством всколыхнуло старые
воспоминания. В течение последующих недель, вместо того чтобы отдавать
распоряжения по имению и инспектировать свои фруктовые деревья, овощи и
цветы, она все время проводила за письменным столом в гостиной, исписывая
страницу за страницей своим твердым прямым почерком.