Жанр: Любовные романы
Монте-Верита
...держу. Я ждал, что они опять
начнут смеяться, издевательски и молодо, схватят меня за руки и за ноги и,
яростно раскачивая, вышвырнут через узкое окно в темноту и небытие. Я закрыл
глаза и, собравшись с духом, приготовился к самому страшному. Но ничего не
случилось. Я ощутил, что юноша коснулся моих губ, и открыл глаза. Он все еще
смеялся, в руках у него была чаша с молоком. Не говоря ни слова, он жестом
показал, чтобы я выпил. Я покачал головой, но его друзья подошли и
опустились на колени, поддерживая меня за плечи и спину, и я отхлебнул
глоток, глупо, признательно, как ребенок. Пока они держали меня, страх
неожиданно улетучился, как будто от них мне передалась сила и не только руки
у меня вновь окрепли, но и весь я словно воскрес.
Когда я кончил пить, первый из них забрал у меня чашу и поставил ее на пол,
а затем приложил мне к сердцу руки. Ни разу в жизни я не испытывал такого
чувства, словно на меня снизошла частица Божества, спокойная и
могущественная, и, соприкоснувшись со мной, навеки унесла тревогу и страх,
усталость и ужасы минувшей ночи, воспоминания о тумане и облаках в горах, о
Викторе, умирающем в своей одинокой постели, — все это вдруг потеряло
какой-либо смысл, превратилось в ничто в сравнении с ощущением красоты и
мощи, которые я только что познал. Если Виктор умирает, это не имеет
значения. Его тело станет некоей оболочкой, лежащей в деревенской хижине, но
сердце будет биться здесь, так же, как и мое, и его дух тоже явится к нам.
Я мысленно произнес "к нам", потому что мне показалось, будто, находясь тут,
в тесной келье, я духовно породнился с окружавшими меня молодыми людьми и
сделался одним из них. Это все еще очень странно, непривычно и способно
сбить с толку, подумал я, но это и есть счастье. Я всегда надеялся, что
смерть будет такой. Боль и невзгоды ушли, а сущность бытия плавно струится
прямо из сердца, а не из неверного разума.
Юноша, улыбаясь, убрал от меня руки, но я продолжал чувствовать себя сильным
и крепким. Он поднялся, и я двинулся вслед за ними к выходу из кельи. Там не
было ни углублений, похожих на ульи, ни петляющих коридоров, ни темных стен
— мы сразу оказались в большом, открытом дворе, который и окружали с трех
сторон эти кельи. Четвертый выход вел к пикам Монте-Верита, покрытым льдом,
прекрасным и озаренным розовым цветом восходящего солнца.
Ступени, прорубленные во льду, поднимались к вершинам горы, и я уже знал,
почему за стенами и во дворе царит такая тишина: там я увидел обитателей
монастыря, застывших на ступенях. Они были коротко острижены и одеты в такие
же туники, оставлявшие обнаженными руки и ноги, с поясами на талиях.
Мы миновали двор и стали подниматься по ступеням. Неподвижно стоявшие
молчали, не пытаясь заговорить ни со мной, ни друг с другом, но, подобно
трем моим спутникам, улыбались. Их улыбки нельзя было назвать вежливыми или
ласковыми, к чему мы привыкли в нашем мире, они произвели на меня
впечатление странно-возбуждающих, словно мудрость, ликование и страсть
слились в них воедино. Я не мог сказать ни сколько им лет, ни кто эти
существа — мужчины или женщины, но меня до глубины души поразила и
вдохновила красота их лиц и тел, и мне внезапно захотелось стать одним из
них, быть одетым, как они, любить, как они, смеяться и молчать.
Я взглянул на свои куртку, рубашку, бриджи для гор, толстые носки и ботинки,
и меня захлестнули ненависть и презрение. Они показались мне одеждой
мертвеца. Я быстро разделся и бросил все вещи во дворик позади. Я стоял
обнаженный под солнечными лучами. Мне не было стыдно. Я совершенно не
сознавал, как выгляжу, и это меня не тревожило. Я знал только, что мне
хотелось покончить со всем мирским облачением, а мой костюм как бы
символизировал того, кем я был прежде. Мы поднялись по ступенькам к вершине,
и теперь перед нами простирался весь мир. На небе не было заметно ни
облачка, ни туманной дымки, более низкие вершины гор терялись в
бесконечности. Внизу, совсем не привлекая нашего внимания, смутно виднелись
спокойные зеленые долины, реки и маленькие сонные города. Оторвав от них
свой взор, я посмотрел на пики Монте-Верита, разделенные узкой, но
непроходимой пропастью. Стоя на вершине и глядя вниз, я с изумлением и
трепетом осознал, что мои глаза не в состоянии проникнуть в самую глубь.
Стены голубого льда, спускаясь все ниже, делались неощутимыми, будто
растворялись в огромной, бездонной пропасти, навечно скрытой в сердцевине
горы. Лучи солнца, в которых купались вершины, никогда не доходили до
глубин, как и свет полной луны, но я решил, что по форме пропасть напоминает
чашу, зажатую в руках.
Там, у края, стоял кто-то в длинном белом одеянии, и, хотя я не мог
рассмотреть черты лица — их скрывал капюшон, — высокая, прямая фигура с
гордо откинутой назад головой и простертыми вверх руками заставила мое
сердце забиться от тревожного ожидания.
Я знал, что это Анна. Никто другой не мог бы стоять именно так. Я забыл о
Викторе, о том, что передал ей его письмо, забыл о времени и пространстве, о
всех прошедших годах. Я помнил только исходившее от нее спокойствие, ее
замечательную красоту, помнил, как тихий, умиротворенный голос говорил мне:
"Мы оба, в конце концов, ищем одно и то же". Я понял, что всегда любил ее и,
хотя она встретила Виктора первым, выбрала его и вышла за него замуж, узы
брака ничего не значили для нас. Наши души встретились, соприкоснулись и
почувствовали друг друга с первой же минуты, когда Виктор познакомил нас в
клубе, и эта загадочная, необъяснимая связь сердец, преодолевшая все
преграды и барьеры, всякую сдержанность, навсегда сохранила нашу близость,
несмотря на безмолвие и долгие годы разлуки.
Я допустил ошибку с самого начала, позволив ей уйти на поиски ее горы.
Если бы я отправился вместе с ними, как они предложили в тот день в
географическом магазине, интуиция подсказала бы мне, что она задумала, и эти
чары снизошли бы и на меня. В отличие от Виктора, я не смог бы заснуть в ту
ночь в деревенской хижине, но встал и пошел бы за ней, и мои растраченные
понапрасну, бессмысленные, не тем занятые годы стали бы нашим общим
временем. Я разделил бы его с ней в горах, отрезанный от всего мира.
Я снова посмотрел на себя и тех, кто стоял за мной, и начал смутно
догадываться, какую страсть, граничащую с болью, какой экстаз любви они
познали, а я об этом и не ведал. Их молчание было не обетом, обрекшим их на
жизнь во тьме, а миром, подаренным горами. Безмолвие соединило их души общей
мелодией. К чему слова, когда улыбки так полно заменили и речь и мысль,
когда смех, неизменно ликующий, исходит прямо из сердца и никогда никем не
подавляется. Нет, это не тайный, монашеский орден, мрачный, погребальный,
отвергающий любые порывы страсти. Здесь господствовала полнота жизни —
несмолкаемая, насыщенная — и великий жар солнца проникал в вены и
пульсировал в них, становясь частью живой плоти. Морозный воздух,
соединенный с прямыми солнечными лучами, очищал тело, легкие, вливал
бодрость и силу. Я ощутил их, когда пальцы коснулись моего сердца.
За ничтожный отрезок времени у меня изменились все ценности и человек,
поднимавшийся в горы сквозь пелену тумана, испуганный, раздраженный и
озлобленный, казалось, уже более не существовал. Я был не молод, сед, для
всех остальных в мире, если бы они увидели меня сейчас, наверное, безумец,
посмешище и дурак. И я стоял, обнаженный, вместе с ними на Монте-Верита и
простирал руки к солнцу. Оно уже ярко светило над нами, обжигая мою кожу, от
чего я испытывал одновременно боль и наслаждение. Его жар проникал мне в
сердце и легкие.
Я продолжал, не отрывая глаз, смотреть на Анну. В эти минуты я любил ее так
сильно, что сам услышал, как воскликнул: "Анна, Анна..." Она знала, что я
здесь, и подняла руку в ответ. Никому не было до этого дела, никто не
обратил внимания. Они смеялись вместе со мной, они поняли.
Затем к ней подошла девушка в простом деревенском платье, туфлях и чулках, с
распущенными волосами. Я подумал, что ее руки сложены вместе, как во время
молитвы, но ошибся. Она прижимала их к сердцу. Девушка приблизилась к краю
пропасти, где стояла Анна. Прошлой ночью, при свете луны, меня терзал страх,
теперь от него не осталось и следа. Я был принят в их круг. На мгновение
солнечные лучи озарили выступ пропасти и голубой лед засверкал разноцветными
искрами. Мы в едином порыве опустились на колени, обратив лица к солнцу, и я
снова услышал благодарственный гимн.
Так, подумалось мне, благословляли некогда люди восход солнца, так
поклонялись его закату. Здесь нет ни символа веры, ни Спасителя, ни
Божества. Только солнце, дарящее нам свет и жизнь. И так было испокон веков,
еще при сотворении мира.
Лучи солнца уже не освещали горы, и девушка, поднявшись, сбросила с себя все
одежды — сняла ботинки, чулки, платье. Анна с ножом в руках подошла к ней и
коротко остригла ей волосы. Девушка стояла перед ней, как и раньше, прижав
руки к сердцу.
Теперь она свободна, размышлял я, она не вернется назад, в долину. Ее
родители и жених станут носить по ней траур и никогда не узнают, что обрела
она здесь, на вершине Монте-Верита. В долине, как и прежде, будут
праздновать помолвки и обручения, плясать на свадьбах, а потом суматоха
короткого, радостного и романтического мига уступит место обыденности
семейной жизни, заботам о доме, детях, разочарованию, горечи, болезням,
невзгодам, унылому течению будней, надвигающейся старости. Отныне она
спасена от этого. Здесь не потеряно ни одно чувство. Любовь и красота не
умирают и не блекнут. Жизнь сурова, но сурова и сама природа, и они не
ведают жалости. Но она мечтала о монастыре в долине, стремилась в него, живя
там, и ради него пришла сюда, в горы. Здесь она узнает все, что раньше было
ей неизвестно и чего она никогда не открыла бы, оставшись в том мире.
Страсть и радость, смех, жар солнца, притяжение луны, любовь без эмоций, сон
без тревожного пробуждения. Вот почему они так ненавидят их там, в долине,
вот почему они боятся Монте-Верита. На вершине есть то, чего они лишены и
чего у них никогда не будет, и потому они злы, завистливы и несчастны.
Затем Анна повернулась, и девушка, добровольно отказавшаяся и от своего
пола, и от своей прежней жизни в деревне, босая, с обнаженными руками и
ногами, коротко остриженная, стала неотличима от остальных. Она сияла,
улыбалась, и я знал, что больше ей ничего и никогда не понадобится.
Они спустились во двор, оставив меня одного на вершине, и я почувствовал
себя отщепенцем, перед которым закрылись Райские Врата.
Мгновение сопричастности блеснуло и исчезло. Они принадлежали этому месту, а
я нет. Я был чужаком из мира, простиравшегося внизу. Я снова оделся и,
против воли, вернулся к своему нормальному состоянию. Я вспомнил о Викторе,
о моем поручении и двинулся вслед за ними по ступенькам во двор.
Оглядевшись по сторонам, я увидел, что Анна ждет меня в башне наверху. Они
расступились, дав мне пройти, и я обратил внимание, что Анна, единственная
из всех, одета в белое длинное платье с капюшоном. Башня была очень высокой,
устремленной в небеса. Характерно, что Анна сидела на верхней ступеньке
башни в той же позе — я хорошо ее запомнил, — как когда-то у камина в
их гостиной: высоко подняв колено и опершись на него локтем. Сегодня было
вчера. Сегодня было двадцать шесть лет назад и мы снова сидели вдвоем в их
поместье в Шропшире. Сейчас от нее исходила та же тишина, что и тогда. Мне
хотелось упасть перед ней на колени и робко коснуться ее руки, но вместо
этого я приблизился и встал у стены, скрестив руки.
— Итак, ты наконец нашел это, — сказала она, — тебе
понадобилось немного времени.
Ее голос звучал так же спокойно и мягко, он совсем не изменился.
— Это ты привела меня сюда? — спросил я. — Это ты позвала
меня, когда самолет попал в аварию?
Она засмеялась, я никогда не расставался с ней. Время остановилось на Монте-
Верита.
— Мне хотелось, чтобы ты пришел гораздо раньше, — продолжала
она, — но ты удалился от меня в мыслях. Как бы повесил трубку. Для
телефонного разговора всегда нужны двое. У вас это по-прежнему так?
— Да, — ответил я, — и у аппаратов для контакта есть клапаны.
Но у сознания таких возможностей, увы, не существует.
— Твое сознание много лет было как запертый ящик, — сказала
она, — какая жалость, у нас нашлось бы столько общего. Виктор должен
был делиться со мной своими размышлениями в письмах. А тебе этого не
потребовалось бы.
Думаю, что в эту минуту во мне пробудилась первая надежда. Я должен был
осторожно расчистить ей путь.
— Ты прочла наши письма? — спросил я. — Ты знаешь, что он
умирает?
— Да, — ответила она, — он болен уже много недель. Вот почему
я хотела, чтобы ты был здесь в это время, чтобы ты был с ним, когда он
умрет. Он почувствует себя лучше, если ты вернешься и расскажешь, что
говорил со мной.
Он будет счастлив.
— Но почему ты сама не придешь к нему?
— Лучше так, — заметила она. — Тогда он сможет сохранить свою
мечту.
Его мечту? Что она имела в виду? Что они здесь, на Монте-Верита, не
всесильны? Она поняла, что им грозит беда.
— Анна, — начал я, — я сделаю все, что ты захочешь. Я вернусь
к Виктору и буду с ним до конца. Но времени очень мало. Тебя и других
подстерегает серьезная опасность. Завтра, а может быть, даже сегодня вечером
люди из долины явятся на Монте-Верита, ворвутся сюда, разрушат монастырь и
убьют вас. Тебе необходимо скрыться до их прихода. Если у вас нет
возможности спастись, то позволь мне что-то сделать и помочь. Мы не так
далеко от цивилизации, и это вполне осуществимо. Я могу спуститься в долину,
вызвать по телефону полицию, войска, прибегнуть к силе закона...
Мои слова как бы повисли в воздухе, ведь и мне самому эти планы были не до
конца ясны, но я хотел, чтобы она поверила мне, почувствовала, что на меня
можно положиться.
— Суть в том, — сказал я, — что отныне вы не сможете больше
здесь жить.
Если мне удастся предотвратить их нападение сейчас, а это маловероятно, то
оно произойдет на следующей неделе, в следующем месяце. Дни вашей
безопасности сочтены. Ты столько лет живешь в уединении и не понимаешь, что
творится в мире. Даже эта страна расколота надвое подозрительностью, и люди
из долины — уже не суеверные крестьяне прошлых лет, у них современное
оружие, и они готовы на все. Вам не спастись на Монте-Верита.
Анна ничего не ответила мне. Она сидела на ступеньке, слушая меня, далекая и
молчаливая, в белом платье с капюшоном.
— Анна, — продолжал я, — Виктор умирает. Быть может, его уже
нет в живых. Когда ты оставила его, он не сумел тебе помочь. Но я смогу. Я
всегда любил тебя. Нет смысла говорить тебе об этом сейчас. Ты сама должна
была догадаться. Уйдя на Монте-Верита двадцать шесть лет назад, ты разрушила
жизнь не только Виктору, но и мне. Но сейчас это уже не имеет значения. Я
снова нашел тебя. В мире есть пустынные места, уединенные уголки,
недоступные для цивилизации. Мы сможем жить там вдвоем или с другими
обитателями монастыря, если они захотят отправиться вслед за нами. У меня
достаточно денег, тебе ни о чем не придется беспокоиться.
Я увидел мысленным взором, как обсуждаю практические вопросы в консульствах
и посольствах, достаю паспорта, другие документы, одежду. Я также увидел
карту мира и начал думать о горных хребтах от Южной Америки до Гималаев, от
Гималаев до Африки или о северных просторах Канады и Гренландии, все еще
неизведанных и необжитых. Были и бесчисленные, никем не заселенные острова,
куда залетают лишь морские птицы. Гора или остров, поросшие кустарником
прерии или пустыни, непроходимые леса или Арктика — я не знал, что
предпочтет Анна. Но я не видел ее целую вечность и мечтал только об одном —
остаться с ней навсегда.
Теперь это стало возможно, потому что Виктор, имевший на нее все законные
права, умирал. Я говорил жестко. Я сказал правду. Я ничего не утаил от нее и
решил ждать, что она мне ответит.
Анна засмеялась тем ласковым смехом, который я так любил и хорошо помнил.
Мне захотелось подойти и обнять ее — в этом смехе звучали радость, надежда,
сила.
— Ну как? — спросил я.
Она поднялась, подошла и, очень спокойная, встала рядом со мной.
— Был когда-то человек, — сказала она, — который зашел в
кассу вокзала в Ватерлоо и срывающимся от волнения голосом попросил продать
ему билет в Рай.
Только туда, а не обратно. И, когда ему объяснили, что такого места на земле
нет, он схватил чернильницу и швырнул ее в лицо кассиру. Явилась полиция,
человека увезли и посадили в тюрьму. Похоже, что и ты попросил у меня сейчас
билет в Рай. Здесь — гора Истины, а это совсем иное.
Я был удивлен, даже разгневан. Она не приняла всерьез ни одного слова из
моих планов и вздумала надо мной посмеяться.
— Что же ты тогда предлагаешь? — спросил я. — Ждать здесь, за
этими стенами, людей из долины, которые придут и все разрушат?
— Не беспокойся о нас, — ответила она, — мы знаем, что нам
надо делать.
Она говорила равнодушно, как о не слишком-то важном событии, и я с ужасом
осознал, что будущее, задуманное мной для нас обоих, начинает от меня
ускользать.
— Значит, ты владеешь каким-то секретом? — задал я вопрос, чуть ли
не обвиняя ее. — Ты способна сотворить чудо и спасти себя и других? А
как же я?
Ты не возьмешь меня с собой?
— Ты сам не пойдешь, — твердо заключила она, — чтобы создать
Монте-Верита, как ты знаешь, потребовалось время. Это труднее, чем ходить
полуобнаженным и поклоняться солнцу.
— Я понимаю, — согласился я, — и готов начать все сначала,
познать новые ценности. Я не принес миру пользы. Талант, труд, успех — все
суета сует. Но если бы я мог быть с тобой?
— Как со мной? — переспросила она.
Я растерялся, не зная, что ей сказать, вопрос был задан внезапно и очень
прямо. В душе мне, конечно, хотелось всего того, что от века происходило
между мужчиной и женщиной, но не сразу, а потом, когда мы найдем нашу другую
гору или пустыню или любое место, где можно будет скрыться от мира. Не
стоило напоминать ей сейчас об этом, хотя бы она и позволила мне.
— Я люблю тебя и всегда любил. Разве этого недостаточно? — спросил
я.
— Нет, — по-прежнему твердо ответила она, — не на Монте-
Верита.
Анна откинула свой капюшон, и я увидел ее лицо. Мне стало жутко, я застыл на
месте и на мгновение лишился дара речи. От шока мое сердце почти не билось.
Одна сторона ее лица была полностью выедена, обезображена, чудовищна.
Болезнь уничтожила ее бровь, щеку, шею, покрыла пятнами и иссушила кожу.
Глаза, которые я так любил, потускнели и глубоко запали.
— Видишь, — сказала Анна, — это вовсе не Рай.
Думаю, что я отвернулся. Не помню. Знаю только, что я прижался к башне и
поглядел вниз, в бездну, но ничего не увидел, кроме гряды облаков,
скрывавших от меня мир.
— Это случалось и с другими, — продолжала она, — но они
умирали. Если я пережила их, то просто потому, что оказалась крепче. Проказа
никого не щадит, даже мнимых бессмертных на Монте-Верита. Но поверь, это
меня больше не волнует. Я ни о чем не жалею. Помнишь, я когда-то сказала
тебе — уходя в горы, мы должны отдать им все. Так я и сделала. Я давно уже
не страдаю, и обо мне не нужно страдать.
Я ничего не ответил и почувствовал, что слезы катятся у меня по щекам.
Я не стал вытирать их.
— На Монте-Верита нет ни иллюзий, ни мечтаний, — заключила
она, — они остались в другом мире, внизу. Ты тоже принадлежишь этому,
земному миру.
Если я разрушила твои фантазии, твои мечты обо мне — прости меня. Ты потерял
ту Анну, которую когда-то знал, и нашел вместо нее другую. Какую ты будешь
помнить дольше, зависит от тебя. А теперь возвращайся в свой мир мужчин и
женщин и построй себе Монте-Верита.
Где-то внизу росли кустарники, низкие деревья, шелестели травы, где-то внизу
простиралась земля, громоздились камни, журчали ручьи. Далеко отсюда в
долине стояли дома, где мужчины жили с женами, растили детей. В домах горел
огонь, над крышами вился дымок, светились окна. Где-то в мире проходили
железные дороги, высились города. Столько городов, столько улиц! И везде в
высоких зданиях множество людей, в окнах свет. Они были внизу, под облаками,
под Монте-Верита.
— Не тревожься и не бойся, — попыталась успокоить меня
Анна, — а что касается людей из долины, то они не смогут причинить нам
зло. Только одно...
— Она помедлила, и, хотя я не смотрел на нее, мне показалось, что она
улыбнулась. — Пусть Виктор сохранит свою мечту, — промолвила она.
Анна взяла меня за руку, и мы спустились по ступенькам башни, миновали двор
и вышли к монастырским стенам. Обитатели Монте-Верита стояли неподалеку и
следили за нами, в туниках, оставляющих обнаженными руки и ноги, и коротко
остриженные. Среди них я заметил и новенькую — девушку из деревни,
отказавшуюся от мира. Она стала одной из них. Я увидел, как она обернулась и
поглядела на Анну. Я уловил выражение ее глаз — в них не было ужаса, страха
или отвращения. Все они смотрели на Анну с восхищением, зная и понимая, что
с ней происходит. До меня дошло — они чувствовали и разделяли пережитое ею,
принимая это как должное. Она не одинока.
Они перевели свой взгляд на меня, и лица их сразу изменились, вместо любви и
сопричастности я ощутил жалость. Анна не стала прощаться со мной, только на
секунду положила мне руку на плечо. Затем ворота в стене отворились и мы
расстались. Солнце уже не стояло над головой. Оно начало клониться к западу.
Откуда-то снизу выплыла вереница белых облаков. Я повернулся спиной к Монте-
Верита.
До деревни я добрался вечером. Луна еще не взошла. Часа через два она
появится из-за восточной горной гряды и осветит все небо. Люди из долины
собрались и ждали. Их было человек триста, если не больше. Они разбились на
группы и встали около домов. Все были вооружены: кто ружьями и гранатами,
кто — по старинке — пиками и топорами. Они зажгли костры на улице между
хижинами и принесли с собой продовольствие. Одни из них стояли, другие
сидели перед кострами. Они ели, пили, курили и переговаривались. Некоторые
привели с собой собак и крепко держали их за поводки.
Хозяин нашего дома стоял в дверях вместе с сыном. Они тоже были вооружены —
мальчишка держал в руках пику, за поясом у него поблескивал нож.
Мужчина угрюмо и тупо поглядел на меня.
— Ваш друг умер, — сказал он. — Он мертв уже несколько часов.
Оттолкнув его, я вошел в спальню. Там горели свечи: одна у изголовья
постели, другая — в ногах. Я наклонился над Виктором и взял его за руку.
Хозяин солгал мне. Виктор еще дышал. Ощутив, что я дотронулся до его руки,
он открыл глаза.
— Ты видел ее? — спросил он.
— Да, — ответил я.
— Я знал, что так будет, — сказал он, — я чувствовал, что это
случится.
Она моя жена, и я любил ее все эти годы, но она позволила увидеть себя
только тебе. Хотя теперь уже поздно ревновать.
Свечи слабо горели. Он не мог видеть тени у дверей, не слышал ни разговоров,
ни перешептываний за окнами.
— Ты передал ей мое письмо? — спросил он.
— Да, она получила его, — отозвался я, — она просила тебя ни
о чем не беспокоиться, не волноваться. Она здорова. С ней все в порядке.
Виктор улыбнулся. Он по-прежнему держал меня за руку.
— Итак, это правда, — проговорил он, — все мои мечты о Монте-
Верита. Она счастлива и спокойна, и она никогда не состарится, не утратит
своей красоты.
Скажи мне, ее волосы, глаза, улыбка остались прежними?
— Да, они все те же, — подтвердил я. — Анна всегда будет
самой красивой женщиной из всех, кого мы знали.
Он промолчал. И, пока я ждал, стоя около него, до меня вдруг донесся
призывный звук рога, ему начал вторить другой, а затем еще один. Я услышал
шум, беспокойные движения — они вешали себе на плечи ружья, гасили костры и
были готовы двинуться в путь. Громко залаяли собаки, собравшиеся возбужденно
засмеялись.
Закладка в соц.сетях
