Жанр: Любовные романы
Французов ручей
Уже несколько десятилетий книги известной английской писательницы Дафны Дю
Морье (1907 — 1989) пользуются огромным успехом во всем мире.
Писательница — мастер психологического портрета и увлекательного,
захватывающего сюжета — создает в своих произведениях таинственную,
напряженную атмосферу. За свою долгую жизнь она написала множество романов,
рассказов, несколько пьес и эссе.
Когда с моря вдоль Хелфорда дует восточный ветер, сияющие воды реки мутнеют
и покрываются рябью, а у песчаного берега вскипают мелкие сердитые буруны.
Невысокие волны захлестывают отмели даже во время отлива; болотные птицы с
шумом поднимаются в воздух и, перекликаясь на лету, движутся к илистым
верховьям. И только чайки с криками носятся над водой, то и дело ныряя вниз
в поисках корма, и их серые перья искрятся от соленых брызг.
Тяжелые валы бегут по проливу, огибая мыс Лизард, и с силой врываются в
устье реки; мутный поток, смешанный с прибоем и донными морскими водами,
раздувшийся от недавних дождей и почерневший от ила, мчится вперед, унося с
собой сухие ветки, соломинки, скопившийся за зиму мусор, листья, слишком
рано опавшие с деревьев, мертвых птенцов и лепестки цветов.
Пусто на рейде в эту пору — восточный ветер не дает кораблям удержаться на
якоре, и, если бы не домики, притулившиеся у Хелфордской переправы, да не
коттеджи, разбросанные там и сям у Порт-Наваса, река выглядела бы точь-в-
точь так же, как в незапамятные, давно минувшие времена.
Ничто не нарушало тогда величия этих холмов и долин, ни одна постройка не
оскверняла пустынные поля и дикие скалы, ни одна труба не виднелась над
высокими кронами леса. Ближайшая деревушка, тоже носившая название Хелфорд и
состоявшая всего из нескольких домиков, совершенно не влияла на жизнь реки,
отданной в полное распоряжение птиц: кроншнепов, травников, кайр и тупиков.
Ни одно судно не осмеливалось заплывать выше по течению, и поверхность тихой
заводи, образовавшейся невдалеке от Константайна и Гвика, оставалась всегда
спокойной и гладкой.
Мало кто знал в те дни об этой реке, разве что моряки, находившие здесь
приют, когда юго-западные ветры выносили их из пролива и прибивали к берегу;
места эти казались им чересчур суровыми и неприветливыми, пугали их своей
тишиной, и, как только ветер менял направление, они не мешкая поднимали
паруса и выходили в открытое море. В деревню они почти не заглядывали,
считая ее жителей глуповатыми и замкнутыми, а бродить по лесам и шлепать,
словно болотные птицы, по грязи этим людям, истосковавшимся по домашнему
теплу и женской ласке, было и вовсе ни к чему. Так и бежал Хелфорд, никому
не ведомый, никем не узнанный, среди лесов и холмов, по которым никогда не
ступала нога человека, храня ото всех свое колдовское очарование и дремотную
летнюю красоту.
Зато теперь... Каких только звуков не услышишь теперь на его берегах!
Оставляя позади пенный след, снуют по воде прогулочные катера; непрерывно
мелькают яхты; вялые, пресыщенные туристы, разомлевшие от окружающих красот,
прочесывают отмели, вооружившись сачком для ловли креветок. Кое-кто,
усевшись в пыхтящий автомобильчик, едет по скользкой, тряской, неровной
дороге до деревни и, круто свернув в конце направо, выходит у старинной
постройки, принадлежавшей некогда усадьбе Нэврон, а теперь занимаемой семьей
фермера. Следы былого великолепия сохранились здесь и поныне: в конце загона
видны остатки усадебного двора, а у новенького сарая, подпирая его рифленую
крышу, стоят две увитые плющом и поросшие лишайником колонны, в свое время,
видимо, украшавшие парадный вход.
Кухня с каменным полом, куда турист заходит, чтобы выпить чашку чаю,
составляла когда-то часть обеденного зала, а лестничный пролет, заложенный
кирпичом, некогда вел на галерею. Прочие детали усадьбы были, наверное,
снесены, а может быть, разрушились сами собой. Так или иначе, прямоугольное
здание фермы, хотя и приятное на вид, мало чем напоминает прежний,
запечатленный на старинных гравюрах Нэврон, построенный в форме буквы Е. Что
касается сада и парка — их, конечно, давно нет и в помине.
Расправившись с чаем и десертом, турист благодушно поглядывает по сторонам,
даже не подозревая о женщине, которая много лет назад, в такую же летнюю
пору стояла на этом месте и так же, как он, запрокинув голову и подставив
лицо солнцу, любовалась блеском воды за деревьями.
Отзвуки былых времен не долетают до туриста, заглушенные привычным шумом
деревенского двора: звяканьем ведер, мычанием коров, грубыми голосами
фермера и его сына, окликающих друг друга издалека; он не слышит тихого
свиста, доносящегося из темной чащи, не видит человека, который стоит у
кромки леса, поднеся руки ко рту, и второго, осторожно крадущегося вдоль
стены спящего дома, не видит, как наверху распахивается окно и Дона,
наклонившись вперед и не поправляя упавших на лицо локонов, пристально
вглядывается в темноту, тихонько постукивая пальцами по подоконнику.
Все так же несет свои воды река, все так же шелестят под теплым ветерком
деревья, сорочаи все так же роются в иле, выискивая корм, протяжно кричат
кроншнепы, и только люди, жившие в те далекие времена, давно уже покоятся в
земле — имена их забылись, надгробные плиты заросли лишайником, надписи на
них стерлись.
Крыльцо, на котором когда-то ровно в полночь, улыбаясь в тусклом мерцании
свечей и сжимая в руке шпагу, стоял человек, развалилось под копытами
домашних животных.
Вздувшаяся от нескончаемых зимних дождей река кажется унылой и неприглядной,
когда фермерские дети бродят весной по ее берегам и собирают первоцвет и
подснежники, разгребая тяжелыми от грязи сапогами сухой валежник и
прошлогодние листья.
И хотя деревья по-прежнему дружной гурьбой сбегают к воде, а мох все так же
сочно зеленеет у пристани, где Дона некогда разводила костер и, глядя поверх
языков пламени, улыбалась своему возлюбленному, — корабли больше не
заплывают в эту заводь, не тянутся к небу высокие мачты, не гремят,
опускаясь, якорные цепи, не витает в воздухе крепкий табачный дух, не
разносится над водой веселый чужеземный говор.
Одинокий путешественник, бросивший свою яхту на причале в Хелфорде и на
надувной лодке, под протяжные крики козодоев, отправившийся летней ночью
вверх по реке, замедляет ход и останавливается, добравшись до устья ручья:
что-то загадочное, колдовское, витающее над этим местом, удерживает его.
Впервые забравшись так далеко, он оглядывается на спасительную яхту,
застывшую у причала, на широкую реку за своей спиной и замирает, подняв
весла, пораженный безмолвием открывшейся перед ним узкой извилистой протоки.
Сам не зная почему, он чувствует себя здесь чужим, посторонним, пришельцем
из другого мира. Боязливо и неуверенно начинает он продвигаться вперед вдоль
левого берега; весла удивительно гулко шлепают по воде, будя странное эхо в
кустах на противоположной стороне. Путешественник медленно плывет дальше,
берега сужаются, деревья все ближе подступают к ручью, и какое-то неясное
томление, какая-то истома неожиданно охватывают его.
Вокруг ни души. Чей же шепот доносится до него с отмели? Что за человек
притаился там, под деревом — в руке у него шпага, пряжки туфель блестят в
лунном свете? И кто эта закутанная в плащ темноволосая женщина, стоящая
рядом? Нет, он ошибся: это всего лишь тени, дрожащие на земле, всего лишь
шелест листьев в ветвях да шорох встрепенувшейся в кустах птицы. Отчего же
он вдруг растерялся, что испугало его, что помешало ему плыть дальше, в
верховья, почему он вдруг решил, что дорога туда для него закрыта? Он
разворачивает лодку носом к пристани и гребет вниз по течению, а шорох и
шелест настойчиво следуют за ним по пятам: вот простучали по лесу чьи-то
торопливые шаги, вот долетел издалека чей-то зов, чей-то свист, обрывок
странной чужеземной песни. Путешественник пристально вглядывается в темноту;
тени перед его глазами сгущаются, делаются резче, складываются в силуэт
легкого, изящного сказочного корабля, словно приплывшего к нему из прошлого.
Сердце его начинает отчаянно биться, он налегает на весла, и лодка стрелой
несется прочь по темной воде, подальше от этого непонятного наваждения.
Очутившись под защитой яхты, он снова бросает взгляд на ручей: полная луна,
сияющая и величественная, поднимается над верхушками деревьев, заливая ручей
волшебным блеском. Из зарослей папоротника на холмах долетают протяжные
крики козодоев; с легким плеском выпрыгивает из воды рыба. Яхта неспешно
разворачивается навстречу приливу, и ручей скрывается из виду.
Путешественник спускается в свою удобную, надежную каюту и начинает рыться в
книгах. Вскоре он находит то, что искал. Это карта Корнуолла — не слишком
точная и не слишком подробная, купленная по случаю в книжной лавке Труро.
Бумага пожелтела и выцвела, буквы расплылись от времени. Орфография типична
для прошлого века. Хелфорд обозначен достаточно четко, хорошо видны
Константайн и Гвик. Но путешественник ищет не их, он смотрит на тонкую
линию, отходящую вбок от главного русла, — короткий, извилистый
отрезок, тянущийся на запад, к долине. Под ним полустершаяся надпись —
Французов ручей.
Путешественник озадаченно разглядывает ее, пожимает плечами и сворачивает
карту. А затем укладывается в кровать и засыпает.
На пристани воцаряется тишина: не плещет вода под ветром, не кричат козодои.
Яхта спокойно покачивается на волнах, освещенная лунным светом.
Путешественник спит; тихие видения неслышно проносятся над его головой, и
прошлое, увиденное во сне, становится для него явью.
Из паутины и тлена медленно проступают тени забытых веков, они окружают его
и уводят за собой. Он слышит цокот копыт на аллеях Нэврона, видит, как
распахивается тяжелая дверь и бледный слуга испуганно смотрит на всадника,
закутанного в плащ. Он видит Дону, одетую в старое, поношенное платье, с
шалью на голове, стоящую на верхней ступеньке лестницы; видит корабль,
застывший в тихих водах ручья, и мужчину, который ходит по палубе, заложив
руки за спину и улыбаясь про себя загадочной улыбкой. Кухня фермерского дома
снова превращается в обеденный зал; кто-то осторожно крадется по лестнице,
зажав в руке нож; сверху доносится испуганный детский крик; тяжелый щит
обрушивается с галереи на крадущегося, и два надушенных, завитых спаниеля с
рычанием и визгом накидываются на распростертое тело.
В ночь летнего солнцестояния кто-то разводит костер на пустынном берегу и
двое — мужчина и женщина — смотрят, улыбаясь, в глаза друг другу,
соединенные общей тайной; а на рассвете, с первым приливом, из бухты
выплывает корабль — солнце яростно сияет с пронзительно-голубого неба, над
морем с криком носятся чайки.
Тени минувших времен теснятся над спящим, он узнает их, они становятся ему
близки и понятны, как близко и понятно ему теперь и это море, и этот
корабль, и стены Нэврона, и карета, тарахтящая по ухабистым дорогам
Корнуолла, и тот, далекий, нереальный, похожий на декорацию Лондон, где по
грязным булыжным мостовым разгуливают мальчики-факельщики, а пьяные
гогочущие щеголи толпятся на углу у таверны. Он видит Гарри в атласном
камзоле, который бредет наверх в сопровождении двух спаниелей, и Дону,
вдевающую в уши серьги с рубинами. Видит Уильяма с его крошечным ротиком на
узком неподвижном лице и "Ла Муэтт", стоящую на якоре в тесной извилистой
протоке, среди густых зарослей, наполненных криками цапель и кроншнепов.
Путешественник спит, мирно раскинувшись на кровати, и во сне его снова
воскресают те сладкие, безумные летние дни, когда ручей впервые предоставил
убежище изгнанникам и беглецам.
Закладка в соц.сетях
