Жанр: Любовные романы
Весенние мелодии
...они летели, обнявшись, сквозь теплую, нежную тьму, а в конце вспыхнуло
новое солнце, облило их золотом новорожденных лучей, и тогда тьма мягко
опустила их на невидимый и мягкий, как пух, песок времени, укутала плащом
вечности и оставила отдыхать.
Она помнила, как они лежали утром, в полусне, ошеломленные, вычерпанные до
дна, измученные и счастливые, не в силах разомкнуть объятий. Как ни странно,
лес, трава и солнце остались на месте, хотя в принципе этого не могло быть.
И еще помнила бессвязные ночные слова. Самые бестолковые слова на свете —
это разговор двух влюбленных...
— Джеки?
— Мм?
— Я тебя люблю.
— И я тебя.
— Джеки?
— А?
— Ты моя женщина.
— Да.
— И ты всегда будешь со мной.
— Всегда.
— А я всегда буду с тобой, потому что я — твой.
— Мой. Твоя. Ох до чего же здорово...
Полежали, помолчали, остывая.
— Джеки?
— А?
— Я тебя... тебе не больно... ну...
— Рик!
— Что?
— Я тебя люблю.
Как правило, разговоры всех на свете влюбленных довольно бессодержательны на
вид, хотя на самом деле полны глубочайшего смысла. Просто это смысл только
для двоих.
Джеки О'Брайен проснулась, словно от удара. Полежала немного, пытаясь
понять, что происходит.
Вероятно, просто жара. Неимоверная для весны духота, вот голова и
разболелась. Говорят, нельзя спать на закате. Сейчас еще не закат, но дело к
вечеру. Солнце стало красноватым и каким-то зловещим. Джеки резко села на
постели, стараясь не поддаваться нахлынувшей панике.
Жара — это полбеды. Страшнее и труднее — наступившая тишина. Птицы не пели.
Цикады и кузнечики не звенели. Кажется, даже листва не шелестела — возможно,
потому, что вокруг стояли лишь сосны и могучие ели.
Джеки передернула плечами. Ощущение тревоги нахлынуло, словно волна. Она не
знала, как с ним справиться.
Что-то назревало...
13
Рик и Сэм подъехали к своему дому в мрачном молчании. Во-первых, их, судя по
всему, ждала нешуточная битва с мамой Каллахан, во-вторых... гроза,
наверное, собиралась. Было тяжко и душно.
Дейрдре Каллахан птицей метнулась с крыльца. Все, что они собирались
сказать, было несущественно. Куда важнее — и страшнее — было то, что мама
Каллахан выглядела на все свои шестьдесят два.
Она упала на грудь растерявшемуся Сэму и обняла его за шею руками.
— Сэм... О, Сэм!
— Голубка моя, Дейрдре... что с тобой?!
— Идиот несчастный! Ненавижу тебя. Зачем я сказала
да
, ведь епископ спрашивал, был же шанс...
— Родная моя, прости, ты же знаешь, такая работа. Не всегда и не все
можно сказать сразу...
— Прости меня, Сэмми!
— Что?!
— Я — старая дура.
Рик испытал примерно то же, что испытывает ковбой, получивший копытом в
грудь. Мама Дейрдре просит прощения?! Не иначе мир перевернулся.
Сэм Каллахан осторожно гладил жену по плечу.
— Родная, что с тобой?
— Сэм... Я столько уже перевоображала...
— Конечно, я все тебе сейчас...
— Сэм, что-то происходит. Я не знаю, что именно... но что-то давит мне
на сердце. Рики...
— Мам, ты извини, что так...
— Я все знаю. Нет! Я ничего не знаю! Я не понимаю, что творится. Сэм...
Рик... Я боюсь!
Даже сержант, сидевший за рулем, громко вздохнул. Миссис Каллахан внушала
всему личному составу огромное уважение — и огромный же трепет, но уж
представить ее испуганной...
— Сэм...
— Дейрдре! Приди в себя! У нас с твоим сыном есть много что
порассказать, но это не значит...
— Пейдж пропала.
— Что?
— Пейдж. Я знаю, вы оба ее не любите, но постарайтесь судить здраво. Ее
нигде нет. Дома заперты собаки. Она не звонила и не приходила.
— Наверняка подсматривает за кем-нибудь...
— Сэм, она всегда берет с собой собак. И потом, они не скулят и не
гавкают, они воют.
— Мать, ну ты и...
— Сэм Каллахан! Никто из моей родни не был истериком или сумасшедшим.
Но никто из нас не плевал на предчувствия — судьбу нельзя обманывать и
сердить. Собаки Пейдж воют... ПО ПОКОЙНИКУ!!!
— Дейрдре...
— Пожалуйста, Сэм...
Никто и никогда, будучи в здравом уме, не решился бы сказать — или даже
подумать — что детектив Каллахан-старший способен поддаться женской
истерике. Точно так же никто бы в жизни не предположил, что жена детектива
Каллахана склонна к этим самым истерикам. Вероятно, именно поэтому Сэм и
принял следующее решение:
— Садись в машину, мать. Джонни, в
Сосны
.
Полицейская машина рванула с места. Навстречу ей наползала от леса огромная,
желто-бурая и лиловая туча.
Патрульный у восемнадцатого коттеджа был искренне удивлен.
— Сэр, здесь никого не было, клянусь матерью. Я приехал, послал Джека
на тот угол, а сам не спускал глаз с дома. В коттедже тихо и пусто. Ни
одного чужого.
— А своих? Местных?
— Тоже никого. Никого вообще, сэр.
Сэм заворчал, словно просыпающийся вулкан.
— Рики? Ствол наизготовку. Пошли.
— Сэм...
— Мать, ты здесь исключительно по блату, так что сиди и не свисти.
Сержант — смотреть в оба.
Рик привычно передернул затвор. Голова стала чистой, светлой и просторной —
наверное, у шаолиньских мудрецов это называется
освободить сознание
. У
американских полицейских это называется иначе. Служить и защищать.
Они с отцом шли вдвоем, как положено, как учат в полицейской академии. Один
впереди, другой чуть наискосок сзади. Прикрытие.
Сэм склонился над замком, поколдовал секунду...
Дверь знакомого Рику коттеджа распахнулась бесшумно, словно открывая путь в
преисподнюю. На улице стало стремительно темнеть...
Полицейские не испытывают ровно никаких эмоций, когда входят в подобные
подозрительные места. Эмоции — это излишество. В подобных ситуациях
требуется четко мыслить и здраво рассуждать.
Рик шел за отцом, одновременно просматривая все уголки и закоулки темного,
пустого коттеджа. Кухня — никого. Чулан — никого. Ванная и туалет —
никого...
Сэм Каллахан бесшумно и легко взлетел по лестнице на второй этаж.
— Рик, прикрой!..
Запертая комната... Стенной шкаф... Спальня...
Острый, тревожный запах. Рик превратился в боевую машину, отключил все
эмоции.
Запах крови.
Сэм ударил по выключателю. Свет залил комнату.
Кровать, тумбочка, трюмо у стены, два стула. Темный ковер на полу.
Рик машинально отметил: ковер был светлым. Он же заходил сюда, когда Джеки
была в обмороке. Дурная полицейская привычка — если есть возможность,
загляни везде, где успеешь.
Ковер был светлым. Теперь он темный.
— Папа! Не наступай!!!
Даже удивительно, что в ней оказалось столько крови. Сама она была очень
маленькая. Настолько, что они с Сэмом даже не заметили ее сразу.
Пейдж Бартолби больше никогда не будет шпионить и сплетничать. Она вообще
больше — не будет.
Пейдж убили жестоко и как-то неестественно. Рика едва не вырвало, хоть он и
привык ко всякому за эти десять лет.
Маленькая, сухонькая Пейдж лежала в кровати, накрытая с головой пушистым
покрывалом. Ее голова была почти полностью отделена от тела. На лице застыло
выражение смертного ужаса. Кровь, видимо, почти полностью вытекла, пропитав
простыню и ковер.
Папа Сэм, видевший за свою жизнь несравненно больше, мрачно и страшно
выматерился и бережно закрыл Пейдж глаза. Рик, плававший в тумане дурноты,
отметил, как осторожно, почти нежно сделал это его отец, который на
протяжении последних двадцати лет терпеть не мог Пейдж Бартолби.
Они спустились вниз, и вот тут все и случилось.
Улица была перегорожена полицией, но машину Шона здесь, понятное дело,
знали, так что он доехал до самой калитки.
Рик замер на месте, не спуская с Шона абсолютно безумных глаз. Старший брат
вылез из машины и глупо хихикнул.
— Рик, я буквально на полчаса отлучился, просто... там дерево упало, мы
объезжали...
Сэм Каллахан и Дейрдре, все полицейские, которые крутились в коттедже и саду
вокруг него — все они ничего не смогли сделать.
Рик Каллахан прыгнул за руль ближайшего автомобиля и рванул с места так, что
в воздухе запахло паленой резиной.
Несколько минут спустя за ним рванул второй автомобиль.
Сэм Каллахан в отличие от своего сына точно знал, что в первой машине оружия
нет.
Трудно дышать. Трудно открывать глаза. Чертов свет. Чертово солнце.
Духота сводит с ума. Духота убивает.
Дома не легче, дома убивают стены.
Если бы не эта белобрысая сучка, все было бы намного легче и проще. Жизнь
была бы прекрасна и легка, потому что все было бы на месте. Господин был бы
доволен...
Когда мы познакомились, Адди было восемнадцать. Она была девственницей — о,
благословенный жест подземных владык! Мне досталась девственница!
На самом деле я много знаю об этом. В частности то, что это совершенно
безразлично — кровь черного кота или белой собаки, девственницы или
отъявленной шлюхи... Я пробовал разное. Со шлюхами получалось даже лучше,
особенно с дешевыми.
Потому что их никто не искал!
А потом появилась Адди. В моей жизни впервые появилась женщина, которую я
хотел воистину! Я мог бы жрать песок у нее под ногами, я мог бы вылизывать
ее пот...
Она согласилась стать моей женой, потому что только идиотка откажется выйти
за чековую книжку с суммой... которая у меня там обозначена. И еще — моя
Адди была красавицей... Но только для меня. Остальные, идиоты, считали, что
заячья губа и врожденное косоглазие не могут украсить женщину...
Да ведь ее красота вовсе не в этом!
Я знал, что изнутри моя Адди все равно напоминает перламутровую розу. Все
эти складочки и переливы, алая кровь... ах, я был вне себя от одной только
мысли, что совсем скоро все эти жемчуга и рубины будут моими, безраздельно и
беспредельно моими...
Она оказалась плохой девочкой. Злой девчонкой.
Зря я пошел у нее на поводу. Не стоило заказывать свадьбу у этой кошмарной
туши в розовом. Что она может понимать в истинной красоте?
Моя девочка... она была так невинна, что подчинилась моим капризам. Я
венчался с ней на Смерть — не на жизнь. Понимать это она не понимала, но мое
желание выполнила. Нашу свадьбу готовила эта белобрысая девка — о, я сразу
почувствовал в ней иную силу. Она, правда, вряд ли знает о ней — такая же
дура, как и все остальные.
Потом все шло отлично. Просто прекрасно. Я приобщил Адди к нашим таинствам.
Она познала многое, многому ей предстояло научиться. Возможно, здесь есть и
моя ошибка — я очень давил на нее. Она испугалась — и побежала не в полицию,
не в собственный дом, о нет. Она побежала к этой поганой ирландке!
Джеки О'Брайен украла у меня жену! Слышите?! Именно она, эта белокурая
шлюха, спрятала мою нежную Адди, а потом помогла ей уехать черт знает куда —
я измучился весь, пока нашел ее где-то в глуши Айовы...
О, я нашел ее. Она уже не была под влиянием белобрысой дряни и потому даже
не сопротивлялась. Мы уехали из дома вместе... Она была тихая и молчаливая.
Плакать я ей не разрешил.
Я сказал моей милой женушке Адди, что прощаю ее и дарю ей подарок. Это
лучшее, что я могу для нее сделать. Она не понимала этого, дурочка. Ведь мы
обвенчаны по законам моей церкви, и она принадлежит моему господину...
Когда я достал нож, она даже не кричала. Только закрыла лицо руками.
Я очень ее любил...
Эта старуха вообще здесь ни при чем. Она просто была излишне любопытна.
Впрочем, мир мало потерял с ее уходом.
Сучка! Я иду к тебе!
Джеки вскочила с кровати, потому что ей почудился какой-то звук.
Звук был неправильным — здесь, в этом земном раю не могло и не должно было
быть таких звуков.
Словно кто-то провел железом по стеклу...
Паника вновь вернулась, скрутила тугим жгутом внутренности. Ужас лишал сил,
мешал двигаться, не давал мыслить здраво.
Это все гроза, просто гроза собирается... Вот уже и первые капли ударили по
траве...
Дождь. Стена дождя. Ветви по лицу. Мокрая трава в ноги. Не пускает. Держит.
Ветер.
Почему так холодно? Почему так страшно? Почему так тяжело идти? Нет, бежать.
Куда я бегу?
Запах. Тяжелый, сладкий, тошнотворный запах, пробивающийся даже сквозь ветер, дождь и сырую листву.
Это кровь. Откуда здесь кровь...
Она на руках, на одежде, на сырых ветках, на мокрой траве, она везде. Дождь
смывает ее, но кровь все равно повсюду. Вот что чувствовала та леди, жена
Макбета... Бедняжка! Выносить этот запах...
Я бегу, спотыкаюсь, тяну за собой мертвое тело. Бледные, забрызганные грязью
ноги мертвой девушки то и дело цепляются за кусты и камни, и тогда я злюсь.
Она такая тяжелая и неудобная, эта дурочка! Она все портит. Работа была
выполнена безукоризненно. Сначала — бечевка, впившаяся в горло. Хрип.
Содрогание тела, из которого уходит жизнь. Потом — два удара ножом. Кровь из
перерезанных вен на руках. Все идеально. А главное — точно так, как это мне
явилось во сне. Всего два удара ножом — и моя Адди воспарила красавицей,
свободная от уродства собственной плоти.
Проклятье! Не всё! Я едва не забыл самое главное.
Я опускаюсь на колени перед телом. Одним движением рву мокрое платье от
ворота до самого низа. Вынимаю из кармана нож.
Это очень просто, потому что она больше не орет и не дергается, она ведь уже
мертвая.
Потом я складываю ее в чемодан — вуаля. Нет больше громоздкой оболочки моей
Адди, есть лишь наша любовь, скрепленная кровью. А сучке я отомщу. Она
лишила меня этой любви на долгие три года...
Красавица и Чудовище. Старая, старая сказка.
Жаль только, что у его сказки не будет счастливого конца...
Я хочу, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Ты и я. И нет ни времени, ни
пространства. Только мы.
Так и будет. Мы всегда будем вместе.
Обещай мне. Обещай, что всегда будешь любить меня так, как сегодня.
Люби меня. Пожалуйста, люби меня сейчас!
Не сейчас. Я не могу.
Я прошу тебя.
Не сейчас. Сейчас тебе придется уйти.
Я не могу без тебя. Я умру без тебя.
Если ты останешься, я причиню тебе боль.
Ты не можешь причинить мне боль.
Но я это сделаю.
Нет!..
Проклятая сучка! Я больше не слышу мою Адди! Она отравила ее мозг, заставила
ее усомниться. О, как она поплатится за это!
Джеки торопливо вытащила из кармана куртки телефон — и едва не заплакала от бессилия. Батарея села.
Она боялась выглянуть в окно — вот в чем все дело. Она ходила по комнате как
заведенная и боялась посмотреть на улицу.
А потом ужас и тьма стали совершенно невыносимыми — и Джеки О'Брайен на
ватных ногах пошла к двери. Молча отомкнула замок. Открыла дверь. Вышла на
деревянное крылечко...
Это было леденящее и зловещее, но одновременно и совершенно нереальное
зрелище. Дом Каллаханов стоял немного под горой, так что дорога появлялась
как бы сверху... И сейчас посередине этой дороги стоял Черный Человек в
черном дождевике и капюшоне, надвинутом на глаза. Солнце — последнее,
предгрозовое — светило ему в спину, и потому Джеки был виден только силуэт:
черный, страшный, фантастический.
Джеки прислонилась к притолоке, потому что ноги отказывались ее держать.
Оставалось надеяться на чудо... Оно и произошло, и Джеки потеряла сознание.
Честно говоря, потом она просто ничего не помнила. Помнила разве что, как
черная фигура медленно двинулась к ней, а еще помнила, как ползла от нее
прочь — ноги не держали, и Джеки упала практически сразу.
Потом было очень больно — Черный Человек схватил ее за волосы и держал, и
тащил, а потом Джеки перестала соображать.
В голове гудело. Ужасный, низкий гул с отдельными вкраплениями высоких
частот. Эффект поразительный — сильно тошнит.
Еще тошнило от запаха. Это даже не запах. Это вонь. Она скользкая на ощупь,
ее можно потрогать.
Пила в мозгу взвизгнула особенно мерзко, желудок Джеки подпрыгнул к самому
горлу.
Она попыталась приоткрыть глаза, но желудок сказал категорическое
нет
.
Тогда Джеки решила двигаться медленно. Миллиметр за миллиметром.
Сквозь пелену и красноватую дымку проступали неясные очертания чего-то
геометрического грязно-бурого цвета. Чуть левее находилось что-то
дрыгающееся, ярко-оранжевое, несомненно живое. Вокруг оранжевого колебались
тени — тоже бурые, но более темного оттенка.
Еще было неудобно лежать. Голова упиралась во что-то острое и холодное,
руки... рук, пожалуй, вовсе не было.
Еще было холодно. Не везде, а как-то частями. Животу холодно, ногам — нет.
Рук она не чувствовала, глазам было горячо, а губы — холодные и ватные, как
после наркоза.
В университете — от большого ума, не иначе — они с подружками решили на себе
проверить, что чувствуют пациенты, принявшие дозу наркоза и отходящие от
него. Ощущения оказались на удивление мерзкими. Джеки не хотела бы испытать
их вновь, но вот — пришлось.
Она попыталась восстановить в памяти то, что произошло... Когда? Откуда
бурое, острое и оранжевое? Чем так отвратительно воняет? Чьи это тени?
Потом откуда-то из глубин сознания вылущился не то свист, не то змеиный шип,
не то детский кошмар из снов. Голос, похожий на радужную жижу на поверхности
болота. Голос, подобный тухлому мясу. Или даже тухлой рыбе.
— Зашевелилась, сучка?
Интересно, к кому это он обращается?
Секундой позже мир стремительно ворвался в рассудок Джеки, властно приказав
ей вернуться и прийти в себя. Что-то или кто-то резко мотнул ее вверх и
вперед, потом пол рванулся ей навстречу, желудок перестал бороться за жизнь,
и Джеки вырвало. Как ни странно, после мучительного спазма, вывернувшего ее
наизнанку, стало легче и неясные тени обрели имя.
Лучше бы они этого не делали.
Джеки О'Брайен подалась назад, задохнулась собственным вскриком.
Оранжевое — огонь, костер, пожар — короче, горела хижина Рика Каллахана.
Вонь — от человека в черном дождевике. От него пахло кровью, потом и
смертью.
Все это было не так страшно. Все это можно было пережить. Гораздо страшнее
оказалось узнать, что у него, у Черного Человека, человеческое лицо.
Мистер Баркли. Жених, тяготеющий к готике. Муж-садист, заставлявший свою
жену пить бычью кровь и избивавший ее каждый божий день в профилактических
целях.
Он смотрел на нее. И ухмылялся. Маленькие черные глазки маслено светились, в
уголках рта засохла слюна.
— Очнулась, маленькая ирландская шлюха? Это хорошо.
Он бросил в огонь ветку, поднес к губам бутылку и сделал глоток. Помотал
головой, зажмурился, потом громко рыгнул.
— Намечается кое-что интересное. Не так ли, барышня?
Джеки непроизвольно подалась назад, оттолкнулась ногами, поползла...
Связанные какой-то грязной тряпкой руки не позволяли закрыться, одернуть
задравшееся платье, сжаться в комок. Не позволяли защищаться.
Страх снова затопил ее всю, с головы до ног. Стало пусто в груди, холодно в
животе, руки и ноги превратились в ватные валики. Она чувствовала, что у нее
дрожат губы, дрожат постыдно и жалко, к тому же все сильнее. Это видел и
тот, кто смотрел на нее, ухмыляясь с той стороны костра.
Баркли неспешно поднялся, вразвалочку подошел к лежащей Джеки. Медленно
распахнул дождевик, расстегнул брюки, вытянул из них рубаху. От него
нестерпимо воняло потом и спиртным. Он слегка наклонился вперед.
— Говорят, ты любишь помогать девочкам? А мальчикам? Не хочешь помочь
безутешному вдовцу?
Он взялся за резинку трусов, и Джеки зажмурилась. Грубый хриплый хохот заставил ее вжаться в землю.
— Смотрите-ка, она боится смотреть! Небось у твоего любовничка и
смотреть не на что? Так поинтересуйся, как оно бывает у настоящих мужчин! Я
заскучал без женской ласки, скажу честно. С тех пор как бедная Адди покинула
меня...
Грубые жесткие руки бесцеремонно схватили Джеки проволокли по земле,
вздернули куда-то вверх, причиняя неимоверную боль, однако любая боль
отступала перед невыносимым животным ужасом, который испытывала несчастная
пленница.
Она оказалась распростертой на том самом столе, где всего пару часов назад
они с Шоном ели сосиски... Баркли навис над ней, и тогда она закричала
истошно и жалобно, как загнанный заяц, как раненый зверек, а потом вслепую
ударила ногами...
Баркли отлетел в сторону и разразился грязными проклятиями.
— Сучка! Ничего. Сейчас ты узнаешь. А ну, ноги шире!
Джеки брыкалась и извивалась изо всех сил. Отчаяние придало ей сил, но шансы
были слишком неравны. Ужас и боль парализовали ее движения, Баркли без труда
сорвал с нее легкое платье, навалился всем телом...
Боль парализовала, не давала двигаться. Баркли наклонился совсем близко к
ней, дохнул в лицо омерзительной вонью. Джеки плюнула ему в глаза и изо всей
силы ударила лбом в ухмыляющуюся безумную рожу. Раздался дикий вой и новый
град ругательств, а в следующий миг окровавленный маньяк рванул на ней
трусики с такой силой, что просто сорвал их с девушки. К радостному вою
добавилось мерзкое торопливое хихиканье.
Джеки выгнулась в руках насильника, взвыла из последних сил.
Жесткая, грубая рука больно ухватила ее за грудь...
А потом наступил конец света.
Рик Каллахан домчал до нужного места с такой скоростью, что это проняло даже
гнавшегося за ним отца. На самом краю дороги машина остановилась, и молодой
человек выскочил, не потрудившись открыть дверцы. Рик рванул вперед, даже не
посмотрев, нет ли в машине оружия.
В этот момент из глубины леса до него донесся женский крик. А может быть, и
не женский. Рику приходилось слышать, как кричат зайцы, по весне попадающие
под колеса автомобилей. Крик был очень похож.
Потом от озера донесся еще один крик, а затем жуткий гогот.
Наверное, так будут хохотать на кладбищах упыри, когда придет конец света...
Рик не успел рассердиться на Шона, не успел сказать хоть что-то маме, не
успел выслушать отца. Сейчас все это было несущественно, особенно после
того, как он услышал крик Джеки О'Брайен. В этот момент Рик вообще перестал
размышлять о чем-либо.
Он просто повернулся и кинулся на крик. Внизу вставало оранжевое зарево
пожара... А не все ли равно, где вас застигает конец света?
У Джеки перехватило дыхание — во-первых, от вони, исходящей от Баркли, во-
вторых, потому что он навалился на нее всей своей тяжестью. Кричать она
больше не могла, оставалось только умереть.
В этот миг мир стал рушиться с таким грохотом и треском, что оставалось
только закрыть глаза.
А потом неведомая сила смела Баркли с Джеки, освободила ее руки и ноги и
ушла гулять смерчем по окружающему ландшафту. Джеки скатилась со стола,
больно ударилась о землю, но даже не заметила этого, скуля, поползла в какой-
то угол, подальше от огня. Ослепшая от слез, измученная, испуганная до
смерти зверушка. Не человек.
Чьи-то руки подхватили ее, и она стала слепо отбиваться, из последних сил
шлепая по воздуху и чему-то мягкому. С самой окраины сознания долетел до нее
совершенно неуместный в данный момент голос, который она хорошо знала:
— Джеки, это я, успокойся, бедная девочка, Джеки, ДЖЕКИ!!! Тихо. Не мешай Рику. Он работает...
Потом ее голые и грязные плечи накрыл чей-то пиджак. Нет, не чей-то. Дяди
Сэма.
И тогда Джеки поняла.
Конец света называется вовсе не Армагеддон.
Конец света носит имя
Рик Каллахан
.
...Отскок. Атака. Пируэт, вольт. Прими удар и продолжи его. Плохо. Ты не
паровой молот. Сколько можно махать кулаками и не устать? Ну, пусть полчаса.
Потом тебя сомнут. Еще раз.
Продолжи удар. Прими его на грудь, развернись в ту же сторону и проводи его
до конца. Поймай момент, когда он потеряет равновесие, и придай ему
дополнительное ускорение. Замечательно. Не останавливайся. Уходи в вольт.
Теперь обратный пируэт. Используй инерцию удара противника. Как бы он ни был
силен — действие всегда равно противодействию. Сколько бы он ни отдал сил
удару — ты всегда можешь вернуть ему столько же.
Пируэт. Мягче. Плохо. Ну и что, что лежит? Он же моргает. А должен
вырубиться. Еще раз.
Разминка окончена. К бою, господа офицеры. Даю установку. Офицер Каллахан,
на вас совершено нападение. Нападавших... ну, пусть будет пятеро. Отлично.
Очень хорошо. Плохо, Рик, плохо... держи удар! Хорошо. Очень хорошо.
На сегодня достаточно. Рик, можешь снять повязку с глаз...
Он перестал любить и ненавидеть, перестал чувствовать боль и блаженство,
превратился в слух и зрение, а еще в ветер и силу. В огонь и водопад. В
сухой лист и бешеного тигра.
Он танцевал со смертью, он это знал. Потому что смерть глядела на него из
безумных зрачков подонка, осмелившегося прикоснуться к его женщине.
Он был спокоен и холоден. Подонок сделал свой выбор. Он должен умереть.
Рик Каллахан, краса и гордость Особого отдела, боец от Бога, любимый ученик
маленького, пожилого и желчного Джона Ли, уроженца Китая, тридцать лет
проработавшего инструктором по рукопашному бою в криминальной полиции Лос-
Анджелеса.
Он двигался четко и почти бесшумно. Все его движения были стремительны и
экономичны, он б
Закладка в соц.сетях
