Жанр: Любовные романы
Робкое дыхание
...ое?
— Не очень, — ответила она, стараясь не пугаться.
Но боль становилась все сильнее.
— Надо позвонить твоему врачу, — сказал ей Георгос. — Ты,
конечно, не знаешь его номера?
— Наизусть не помню, — выдавила она, крепко стиснув зубы. —
Но... у меня записано... там в записной книжке... на столике в холле... на
букву X... Хендерсон.
— Иду звонить.
Как ей не хотелось, чтобы он уходил, но Иви понимала, что это необходимо.
Минуты тянулись нескончаемо. Только увидев в дверях Георгоса, она немного
расслабилась. Он подошел к ней своей быстрой уверенной походкой и взял ее
руки в свои. Какой он сильный, словно в легком тумане подумала она. И
добрый. А она так ошибалась, так ужасно ошибалась...
— Пожалуйста, не волнуйся, — ласково начал он, — но доктор
хочет, чтобы тебя отвезли в больницу. Он уже выслал
скорую
и встретит тебя
там. Они скоро приедут. Я разбудил Эмилию. Она одевается и поедет с тобой.
— А ты не мог бы со мной поехать? — робко спросила она.
Ее просьба, казалось, ошарашила его.
— Ты хочешь, чтобы с тобой поехал я?
Глаза ее заволоклись слезами.
— Да. Я думаю, с тобой мне будет не так страшно. Пожалуйста, скажи, что
поедешь. Обещай, что не оставишь меня. Обещай.
— Обещаю. — Он крепко стиснул ее руки.
— Спасибо тебе, — прошептала она и закрыла глаза.
Ребенка она потеряла. И Георгосу пришлось ее оставить — в операционную его
не пустили.
Но через два часа, когда Иви перевезли в обычную палату, он сидел там.
Вскочив на ноги при виде каталки с ней и в угрюмом молчании наблюдая, как ее
приподнимают и укладывают поудобнее на кровать, он подождал, пока врач и
сестра вышли из палаты.
— Тебе следовало уйти, Георгос, — сказала она дрожащим голосом,
как только они остались наедине. — Наверное, ты страшно устал.
— Свою усталость я как-нибудь переживу, Иви. А обещание есть
обещание. — Он подтащил к кровати стул. — Дома я бы все равно не
уснул. Как ты себя чувствуешь?
Ее голова поникла, демонстрируя покорность судьбе.
— Нормально, наверное.
— Не старайся быть храброй, солнышко. Если хочется плакать — плачь. Я
не против. Мне самому впору заплакать.
— Тебе, Георгос? — На него взглянули ее удивленные глаза.
Вид у него, действительно был удрученный. И не просто удрученный, а какой-то
взъерошенный. Ее взгляд медленно прошелся от помятой одежды до заросшего
щетиной подбородка и покрасневших глаз.
— Я знаю, — устало сказал он и провел пятерней по всклокоченным
волосам. — И выгляжу ужасно.
— Измученно ты выглядишь. Тебе, правда, надо ехать домой.
— Нет, — твердо сказал он, — я останусь. Установилось
недолгое молчание. Иви прикрыла глаза. Ее не оставляло тяжелое чувство, что
она каким-то образом предала Леонидаса. Может, ей надо было предупредить
врача о болезни своей матери? О том, что она неспособна доносить ребенка до
срока. Если бы она заранее об этом сказала, ничего бы не случилось, все
можно было бы предотвратить. Иви тоненько и горестно заскулила.
— Надеюсь, ты не обвиняешь себя во всем, что случилось?
У Георгоса был строгий голос, и Иви быстро открыла глаза. Она не могла ни
подтвердить, ни отрицать его предположение. Что она чувствовала? Вину?
Отчаяние?
— Я поговорил с доктором, — продолжил Георгос, — он сказал,
что так обычно и бывает, если что-то не ладится с развитием зародыша. Во
время твоего последнего визита к нему у него возникли кое-какие подозрения,
поэтому тебе и назначили ультразвуковое исследование, но говорить ничего не
стали, чтобы тебя не пугать.
— Моя мать страдала хроническими выкидышами. — Иви выглядела
совсем несчастной. — Может, и я такая же?
— Маловероятно.
— Но возможно. — Эта мысль приводила ее в ужас, потому что ей
всегда хотелось иметь кучу детей.
— Не спеши с выводами, лучше потом спроси у врача.
— Хорошо, — вздохнула она и вновь погрузилась в унылое молчание.
— Расскажи мне о своей матери, Иви, — попросил Георгос немного
погодя. — Я знаю о ней только то, что она умерла незадолго до того, как
ты пришла жить к брату. Он говорил еще что-то насчет того, что отчим силой
пытался заставить тебя стать его женой. Это правда?
Она кивнула.
— Он ведь тоже был итальянцем, отчим-то. Родного отца мама встретила,
когда училась в школе. Он у них преподавал.
— Готов поспорить, что родителям мамы это не понравилось.
— Ее родители погибли при землетрясении в Италии. Ее отослали в Грецию
к тетке и дяде. Видимо, она была немного бунтаркой, и они не смогли ее
контролировать. Во всяком случае, через год после окончания школы она вышла
замуж, а через девять месяцев после свадьбы родилась я. Кажется, при моем
рождении с мамой что-то случилось, после меня у нее были два выкидыша, и
врачи запретили ей рожать.
— Но она все равно пыталась?
— Уже не с моим отцом. Он скончался от сердечного приступа, и она вышла
за его троюродного брата. Он-то и хотел сына. Бедная мама каждый год
пыталась родить ребенка, и каждый год его теряла. Я спорила с отчимом,
кричала, что он убьет маму.
Когда мне было шестнадцать, у мамы случился уже пятый выкидыш, мы с ним по-
настоящему поругались. Он сказал, что женщины существуют для того, чтобы
рожать бамбинос, и, если мать не может родить ему хоть одного, он найдет
себе женщину помоложе, которая это сможет. И ни с того ни с сего он... он
попытался меня... ну, ты понимаешь. Я его оттолкнула, схватила нож и
сказала, что, если он еще хоть раз ко мне сунется, я его убью.
— Я сам бы с удовольствием убил этого ублюдка, — проворчал
Георгос. — Больше он не лез?
— Нет, пока мама была жива и даже после он не пытался взять меня силой.
Решил, что я выйду за него замуж. Когда я сказала, что лучше умру, он запер
меня в спальне, заколотил досками окно и пообещал оставить меня без пищи и
воды, пока я не одумаюсь.
— И что ты сделала?
— У меня ушла на это вся ночь, но мне удалось оторвать пару досок с
окна. Я вылезла и побежала к Леонидасу — он жил в соседнем доме, ты знаешь.
— Да, знаю. И что сделал брат?
— Сказал, что я могу поселиться у него, пока не решу, как жить дальше.
— А отчим? Он ведь так этого не оставил!
— Налетел как ураган, вопил и стучал, но Леонидас вел себя просто
великолепно. — Иви широко улыбнулась при этом воспоминании. — Взял
старое ружье, которое даже не стреляло, и направил его прямо в голову
отчима. И пригрозил, что расплющит его мозги, если он только раз осмелится
подойти ко мне.
— Боже правый! Это Леонидас так сказал!
— Именно.
— О великая сила любви! — пробормотал Георгос. — И что же
дальше было?
— Больше я его действительно не видела. Говорят, он куда-то уехал.
— Смею сказать, ты по нему не скучала.
— Да уж.
Георгос покачал головой.
— Никак не могу поверить: мой слабый нежный братец угрожает кому-то
физической расправой!
Иви печально улыбнулась.
— Наверное, надо тебе сказать, что произошло, когда отчим ушел...
— Конечно скажи.
— Он потерял сознание. Мне пришлось втащить его в дом и положить в
постель.
Кивок Георгоса был столь же сух, как и его голос.
— Вот это больше похоже на того Леонидаса, каким я его знал и любил.
Сердце Иви дрогнуло, она взглянула на Георгоса внезапно затуманившимися
глазами.
— Ты ведь любил его, правда?
— Очень.
— И он тебя тоже, Георгос.
— Надеюсь, что так, Иви. Очень на это надеюсь.
— Он был необычным человеком.
— Очень необычным.
— И его уже нет, — тихо заплакала она. — И ребенка его нет.
Это несправедливо, просто несправедливо.
— Жизнь к нему не была справедлива, — с усталым вздохом согласился
Георгос.
— Я так любила его.
— Да... я знаю.
— И никогда его не забуду.
— Да... знаю.
Горестные нотки в его голосе растревожили ее совесть. Он ведь тоже,
страдает. Нельзя так раскисать. Леонидасу бы это не понравилось. Он
ненавидел безотрадность во всяком ее проявлении. И ненавидел ненависть,
сожалея, что люди не могут просто любить друг друга уже за то, что они люди.
Она протянула руку и взяла Георгоса за ту руку, которая была ближе к ней. От
ее неожиданного прикосновения он вскинул голову.
— Георгос, не печалься. Во всем этом есть хоть одно хорошее — мы с
тобой подружились. Смотри, сегодня я ни разу не заикнулась и совсем на тебя
не сержусь.
Он смотрел и смотрел на нее, так пристально и так долго, что у нее начало
мутиться в голове. И тут до нее дошло, в чем дело. У нее уже нет ребенка
Леонидаса и причин привечать ее в их доме больше не существует. Дружба
немного запоздала.
Она отдернула руку, острая боль тревоги кольнула ее в сердце.
— Что? Что случилось?
— Ничего...
— Не притворяйся передо мной, Иви. У тебя все на лице написано. Что
тебя вдруг обеспокоило?
— Я подумала... подумала, что же мне теперь делать? — горестно
призналась она. — Где я буду жить?
— Как где? По-прежнему в Павлиди-холле, конечно.
— И вовсе не
конечно
, Георгос. Больше нет причин жить у вас, больше
нет причин быть твоей женой.
— Какую ерунду ты несешь! — Он встал и заходил по комнате, явно
разволновавшись. Наконец остановился и поглядел на нее. Вчера ее бы затрясло
от этой мрачной хмурости, но теперь она знала: Георгос совсем не такой, в
шкуре волка жил ягненок, жесткая хватка скрывала нежное сердце.
— Мать из меня душу вытряхнет, если ты уйдешь от нас. И Эмилия с ней
заодно. Ты осветила весь дом, Иви, словно весенний день после зимнего мрака.
Ты не покинешь нас, я не позволю!
Иви не могла прийти в себя от этого неожиданного страстного взрыва.
— Когда ты совсем поправишься, можно подыскать тебе работу, — не
останавливался он. — Или ты предпочитаешь поступить в университет? Ты
успела сдать выпускные экзамены?
Иви кивнула, хотя ее школьные успехи не относились к предмету ее гордости.
Ока бы справилась с экзаменами лучше, если бы почаще бывала в школе. Она
пропустила больше занятий, чем кто-либо в их классе.
— Ну тогда порядок. Больше не мели чепухи насчет ухода из дома. Должно
быть, считаешь меня бессердечным ублюдком, если вообразила, будто я вышвырну
тебя в такое время. Имей ко мне сострадание, Иви, прежде чем предполагать
подобное. А если Рита все узнает? Тогда за мою жизнь и ломаного гроша никто
не даст.
Иви улыбнулась в ответ вялой улыбкой, окончившейся зевком.
— Я просто эгоист, — спохватился Георгос, — напустился на
тебя, когда ты, должно быть, до смерти хочешь спать. А ты тоже, хороша —
сказала бы, чтобы я заткнулся и убирался.
Ей удалось еще раз слабо улыбнуться.
— Заткнись и убирайся.
Он подошел и поцеловал ее в щеку.
— А теперь спи. И не тревожься. Я присмотрю за тобой. Я обещал брату...
7
— Какой-то сумасшедший дом! — воскликнула Рита. — Можно
подумать, что Рождество завтра, а не через неделю. Все кинулись сюда
покупать подарки. Наверное, стоило пойти в какой-нибудь торговый дом
подальше от центра. Погляди, Иви, вон кафетерий и есть свободные столики.
Давай немного посидим. Меня ноги больше не держат.
— И меня тоже, — согласилась Иви. — Вот уж не думала, что
покупка фотокамеры для Георгоса станет проблемой и что они такие дорогие.
Иви с Ритой пробились к столику у стены и уселись, радуясь, что можно
избавиться от пакетов и дать отдых усталым ногам. Официантка поспешила к
ним, с облегчением услышав, что они хотят только кофе с мороженым.
— Что ты волнуешься о деньгах, Иви, — заметила Рита, когда
официантка удалилась. — Разве Георгос не открыл на твое имя счет для
ежедневных расходов?
— Открыл. Чековую книжку я надежно спрятала в ящик комода в спальне.
Рита нахмурилась.
— Звучит так, будто ты ее еще не открывала.
— Так оно и есть. А зачем? Все, что я только могла пожелать из одежды и
косметики, Георгос уже купил. Все полки в моей ванной заставлены туалетными
принадлежностями. Всякий раз, как мы с Алис идем в кино, она платит за меня,
а ты всегда настаиваешь на том, чтобы заплатить за все, что мы едим и пьем
по субботам.
Это стало для них своего рода традицией — проводить субботы вместе. Иногда
они просто отправлялись в Ритину квартиру, чтобы съесть там ланч и пару
часиков поболтать, но чаще Иви сопровождала Риту в ее хождении по магазинам.
Она, по мнению Иви, была просто магазиноманкой.
— Нет, честно, Рита, мне просто неловко от той суммы, которую определил
мне Георгос. Это куда больше, чем я думала, даже когда ждала ребенка. Может,
попросить Георгоса забрать часть денег?
— Бог ты мой, да ни в коем случае! — встрепенулась Рита. — Он
ужасно разозлится. Он обожает думать, что должным образом заботится о тебе.
И ему бы хотелось, чтобы деньги ты тратила.
— Но не на то, чтобы ему же покупать рождественский подарок, — не
сдавалась Иви. — Это как-то странно.
— Тогда где же ты раздобыла четыреста долларов, которые только что
истратила на камеру?
— Я их заработала.
— Заработала? Как?
— Глажкой.
— Глажкой?
— Ну да, я уговорила Эмилию платить мне за то белье, что она обычно
отсылала. А потом я бросила в почтовые ящики на нашей улице рекламные
объявления, составив конкуренцию местным службам глажки. У меня уже четыре
постоянных клиента. За последний месяц это выходит в среднем долларов
полтораста в неделю.
Рита смотрела на нее потрясенным взглядом.
— А Георгос об этом знает?
— Нет, не знает. И не должен знать. А то разозлится до посинения.
— Да нет, тут не посинением пахнет, — сухо заметила Рита. —
Ты ведь, кажется, еще не видела его не слишком довольным.
— Это совершенно не то, смею тебя уверить.
— Не представляю, чтобы у того Георгоса, в кого он за последние месяцы
превратился, взялись силы бушевать до посинения, до почернения или как там
еще. Что с ним происходит, Рита? Он все еще переживает потерю брата и его
ребенка? Алис очень переживает, я знаю. Ходит как в воду опущенная. Эмилия —
единственный человек в доме, кто бывает бодр и весел. Я иногда злюсь на нее.
Неужели им не приходит в голову, что мне тоже грустно, что я так же не, если
не сильнее, ощущаю эту потерю? Состояние Алис мне еще понятно, в ее возрасте
трудно меняться. Но Георгос — совсем другое дело. Он-то может собой
управлять, а никогда не улыбнется, не засмеется, Домой приходит только есть,
работать и спать. А когда разговаривает, еле цедит слова. И пьет не хуже
сапожника. Эмилию это очень беспокоит.
— А тебя, Иви? — тихо спросила Рита. — Тебя разве не
беспокоит? Тебя ведь волнует, что с ним происходит?
— Конечно! Я к нему очень привязалась. Хотелось бы, чтобы и он мог
сказать это о себе.
Мне казалось, в ту ночь, когда я потеряла ребенка, мы начали понимать друг
друга. В ту ночь он был таким нежным, Рита, и так поразительно меня
поддержал. Я думала... — В некотором замешательстве она покачала
головой. — Я так обрадовалась, что мы наконец стали друзьями. Леонидас
это бы одобрил. Но теперь... теперь я вижу, что никогда не стану другом
Георгосу. Для него я просто объект, за который он отвечает, не более. И так
будет всегда.
— Ну этого бы я не сказала...
Сухой, знающий тон Риты озадачивал. Она хотела что-то сказать, но тут им
принесли кофе с мороженым. Мгновение было упущено, зато Иви получила
несколько секунд на обдумывание того, что могла бы иметь в виду Рита.
Неужели? Иви замерла, не дыша. Ее округлившиеся глаза встретились с холодным
взглядом Риты. Так же холодна была и ее улыбка.
— Я вижу, тебя наконец осенило и в том и в другом смысле. Я наблюдала,
много ли на это потребуется времени.
— Но это... это же безумие, Рита! Я ему совершенно не интересна... я
все еще люблю Леонидаса, — торопливо закончила она в панике.
— Хорошо, что ты не стала лгать, будто Георгос тебе безразличен, —
сухо ответила Рита. — Иначе я бы подумала, что ты слепая, глухая и
бесчувственная. Он на редкость привлекателен и столь же сексуален.
Иви уставилась на секретаршу Георгоса. Неужели она так слепа? Неужели Рита тайно любит своего шефа?
— Нет, — протянула Рита, — я не влюблена в Георгоса. Он для
меня слишком молод и в нем слишком много плотского. Мне нравятся мужчины
постарше, из тех, кому в женщине важнее ум, чем тело. — Она улыбнулась,
видя, что Иви все еще в шоке. — Но ты совсем другое дело. Ты красива, и
в тебе тоже много плотского. Я отказываюсь верить, что гормоны твоей юности
не откликнулись на него чисто физически. А что касается Георгоса... если ты
думаешь, что твое чувственное цветущее тело его не привлекает, то подумай
получше, моя дорогая. По-моему, его настроение последнего времени не имеет
никакого отношения к горю, а вызвано невозможностью утолить желание.
Резко наклонив голову, Иви тянула кофе через соломинку. Ей было просто
необходимо остыть, не говоря уж о времени на размышление. Возможно, доводы
Риты не лишены оснований. Она признавала, что он красив, и чувствовала, как
ее тянет к нему, особенно когда она расстроена.
Но начисто физическом уровне? Она могла честно сказать: этого нет. А о ее
привлекательности для Георгоса... Иви уже убедилась, что в самом общем
смысле такое возможно, но вряд ли она причина его бессонных ночей. В
последние три месяца маленькие его путешествия приняли регулярный характер.
Вряд ли можно говорить о неутоленных желаниях.
Его страдания, считала она, совсем другого рода. Ее мысли обратились к
бывшей жене Георгоса. Она так и не расспросила Эмилию об этой женщине,
потеря ребёнка смешала все ее мысли и чувства. Теперь любопытство вновь
проклюнулось.
— Расскажи мне об Анне, Рита. Какая она была?
— Самая красивая женщина, которую я когда-либо встречала. Это на первый
взгляд. Но удивительный эффект — чем внимательнее на нее смотришь, тем менее
совершенной она кажется. Шик, блеск, если ты понимаешь, что я имею в виду.
Масса золотых волос, улыбка мисс Америки, пышный бюст, длинные ноги. Хоть
сейчас на обложку журнала. Но не глупа, отнюдь. У этой куколки острый как
бритва ум. Она играла Георгосом как кошка мышкой и приклеила его надежней
некуда. Он был без ума от нее до того самого дня, пока не обнаружил правду.
— Какую?
Рита нахмурилась.
— Может, мне не следовало бы тебе это говорить, хотя вряд ли он
догадывается, что я в курсе. Если вы у себя в кабинете ворошите грязное
белье, а секретарша сидит у самой двери, то голоса лучше не повышать.
— Рита, не тяни. Скажи, что она сделала.
— Принимала противозачаточные, вот что.
Ошеломленный вид Иви достаточно отражал ее чувства.
Рита вздохнула.
— Так вот Георгос и Анна с начала брака пытались завести ребенка. Когда
Анна не забеременела через год, она притворилась, что страшно огорчена,
сделала вид, что прошла проверку у врача и с ней все благополучно. Она даже
послала проверяться Георгоса. Результаты анализов свидетельствовали, что как
производитель он не хуже племенного жеребца. Он позвонил доктору Анны.
— И доктор сказал, что она принимает таблетки?
— Ну не совсем. Этого он не сделал, но его очевидное замешательство от
вопросов насторожило Георгоса, и он предпринял наступление на Анну. Под
градом его вопросов она наконец призналась, что все время пила таблетки. Тут-
то Георгос и сорвался окончательно. Он начал ее обзывать, а она в ответ
завопила, что не имела ни малейшего намерения портить фигуру, обзаведясь
отпрыском, а он просто дурак, если хочет, чтобы она это сделала.
Иви поморщилась.
— Потом она заявила, что ребенок испортил бы им сексуальную жизнь, а
она его слишком для этого любит. Это была ошибка. Георгос в очень конкретных
выражениях пояснил, что она не имеет понятия о настоящей любви. Когда он
вечером вернется домой, лучше, если ее там не будет. Она вылетела из его
кабинета, грозя обобрать его до нитки. А он швырнул ей вслед, что будет
счастлив отдать ей все, что она захочет, лишь бы от нее избавиться и снова
почувствовать себя чистым.
Иви покачала головой.
— Бедный Георгос! Как же он обманулся! Видно, очень он ее любил, если
так бурно отреагировал.
— Да, Анна оставила в его сердце след.
— Надо думать, из-за нее-то он и поклялся больше никогда не жениться, — пробормотала Иви.
— Но он же женился, — заметила Рита. — На тебе.
— О, это совсем другое.
— Да, было. Но не обязательно, чтобы так оно и продолжалось. Ты можешь
сделать этот брак настоящим, если захочешь. Предложи Георгосу семью, которую
он всегда хотел. Он это не отвергнет. Я уверена.
Иви застыла и не столько от самого предложения Риты, сколько от того, как
оно отозвалось ней, особенно возможность иметь детей. После своего несчастья
она решила, что долго не сможет думать о ребенке, но сейчас именно о нем она
подумала прежде всего.
Оказывается, она очень хочет стать матерью, любить ребенка, заботиться о
нем. Она хотела этого всем сердцем. Но ребенок от Георгоса? Как ни тронули
ее откровения Риты о его первом браке, она не думала, что сочувствие к нему
зайдет так далеко, чтобы предложить себя ему в качестве матери его детей.
— Не такая уж это шокирующая мысль, к ней можно привыкнуть, —
самым будничным тоном произнесла Рита, словно подслушав ее сомнения. —
Обдумай немного. Ведь тебя не беспокоит, что бы сказал об этом Леонидас?
Он, как знала Иви, остался бы доволен. Не в его характере было ревновать,
или проявлять собственнические инстинкты, или лишать кого-то счастья. Если
бы она смогла каким-то образом построить свою жизнь с его младшим братом,
никто бы не обрадовался этому больше Леонидаса.
Но мешала ей не верность его памяти, а неспособность думать о Георгосе как о
своем любимом. Она не представляла себе любви без влюбленности. Романтик в
ней отвергал любой другой вариант, хотя она и признавала, что этот случай —
особый. И это тоже казалось правильным.
— Прости, мне не хочется быть жестокой, — продолжала Рита с
присущей ей практичностью, — но Леонидаса больше нет. Ты не можешь
строить жизнь на одних воспоминаниях. И ребенка от них не заимеешь. Тебе
нужен мужчина из плоти и крови. И едва ли ты найдешь плоть и кровь,
оформленную лучше, чем Георгос.
Увидев, что она вздрогнула, Рита нахмурилась.
— Не может же у тебя вызывать отвращение мысль о том, чтобы лечь в
постель с таким мужчиной?
— Не то чтобы отвращение, — дрожащим голосом призналась
Иви, — просто я не уверена, что смогу. Я... была в постели с Леонидасом
один-единственный раз, и не очень-то все прошло хорошо, хотя мы сильно
любили друг друга. Но ведь я была девушкой.
— Бог ты мой! Я и не знала. Глядя на тебя, это не подумаешь, мне
казалось, что до него у тебя были другие.
— Когда Леонидас меня приютил, мне исполнилось восемнадцать, —
потрясенно возразила Иви. — В вопросах морали ее воспитывали очень
строго, мать не раз внушала ей, что порядочная девушка не отдастся мужчине
без сильной любви, а лучше всего — после свадьбы. — Мне и сейчас только
двадцать, — добавила она.
— Ты выглядишь старше, — заметила Рита, переводя взгляд с лица Иви
на ее грудь.
Иви покраснела, откровенный взгляд подруги смущал ее.
— Это материнское наследие, — бормотнула она. — Итальянские
девушки созревают рано.
Рита сухо рассмеялась.
— Не стоит этого стесняться. Господи, да я бы отдала передний зуб за
половину твоего бюста.
— А я бы отдала передний зуб, чтоб мой
...Закладка в соц.сетях
