Жанр: Любовные романы
Обманы
... одновременно в
международном издании "Геральд трибюн",
напечатанном в Париже, "Ди вельт" в Германии и в "Нью-Йорк тайме". В течение
нескольких часов после публикации буря
телефонных звонков, шепотков и негодования пронеслась по ресторанам, клубам,
каждой художественной и антикварной
галерее Лондона. Сабрину рано утром разбудил отчаянный звонок Николса с
новостями.
- Меня интересует, дорогая Стефания, не замешаны ли мы в этом? Я
вспоминаю, что встречал несколько раз Карpa,
но никогда ничего не покупал у него. Сабрина, да тут в списке несколько
экземпляров фарфора, приобретенные у него!
- Какого фарфора, Николс?
Он зачитал описания. Танцовщицы, животные, фигурки птиц. Мейсенского аиста
не было. Конечно, нет, запись, и
накладная были уничтожены вскоре после того, как аист разбился. Где-то в книгах
в "Вэстбридже" в числе десятков других
галерей вписан и "Амбассадор", но в истории, рассказанной Майклом и Джоли,
"Амбассадор" не упоминался. И не было
причины их связывать. Теперь, когда история мультимиллионера Макса Стуйвезанта с
его личной коллекцией произведений
искусства, контрабандной сетью, сделками с изготовителями подделок, убийством на
Средиземном море прогремела
повсюду своими сенсационными заголовками, кто обратил бы внимание на такую
маленькую деталь: имя прекрасной леди
Сабрины Лонгворт в списке убитых?
- Мы не замешаны, - сказала Сабрина. - Фарфор, который Сабрина покупала у
Карра, был настоящим. Она
говорила, что проверила его происхождение.
- Но вы уверены? - настаивал Николс. - Мне не хочется на вас давить,
Стефания, я знаю, что воскрешаю тяжелые
воспоминания...
- Николс, я повторяю вам еще раз. Мы в этом не замешаны. Никакой опасности
нет. Но слухи могут оказаться
смертельными, и если я когда-нибудь услышу, что вы подвергаете сомнению
репутацию "Амбассадора" или чистоплотность
его сделок, я, не колеблясь, расторгну наше партнерство и выкуплю вашу долю. Это
должно вас успокоить.
- Боже правый, Стефания, у меня и в мыслях не было предполагать... Я
доверял Сабрине, я ею восхищался. Но она
была на этой яхте, я должен был проверить...
- Вот и проверили. Так что в дальнейшем обсуждении нет смысла.
- Никакого. Конечно, никакого. Вы сегодня будете в магазине?
- Конечно.
Она каждый день приходила в свой кабинет, нагоняя работу за пропущенные
три последних месяца, корпела над
отчетами об аукционах, готовилась к тому времени, когда снова начнет заниматься
покупкой и работами по созданию
интерьеров. Она знала, что забрела в неизвестную страну между прошлым и будущим,
что строит барьер между ее
сегодняшней жизнью и работой и воспоминаниями о сестре, муже, детях, доме. Она
жила одним днем. Планировать будущее
означало, что с прошлым покончено навсегда. Она знала это, но все еще ей было
легче жить настоящим.
Оливия Шассон была частью настоящего, и она позвонила, приглашая ее на
обед.
- Это будет очень скромный прием. Я была подругой и покровительницей
работы Сабрины и хочу узнать вас так же
хорошо, как знала ее.
- Мне очень жаль. Я обедаю с другом...
- Приводите его с собой, дорогая. Полагаю, что он будет себя удобно
чувствовать с нами.
"Нашего ли он круга?" - про себя перевела вопрос Сабрина.
- Его зовут Дмитрий Каррас...
- О, международные банки. Мы встречались на поминках после похорон
Сабрины, у нас несколько общих друзей.
Приводите его, пожалуйста.
За столом в доме Оливии на Белграйв-сквер собралось на обед четырнадцать
человек. Они радостно приветствовали
Сабрину, им хотелось побыстрее выразить свои соболезнования, чтобы можно было
расспросить ее подробно о скандале с
контрабандой и подделками: в утренних газетах появилось продолжение статьи.
Они обсуждали это со смехом, приберегаемым для случаев падения сильных, но
звучала в их словах и
настороженность, потому что все они были собирателями, вкладывавшими немалые
деньги в искусство и антиквариат, а
никто не знал, какие откровения появятся в следующей статье.
За консоме они расспрашивали Сабрину о том, как отличать подделки. Она
отвечала коротко, описывая типы глин,
глазурей, красок и рисунка. Объясняла, как иногда можно в ультрафиолетовом свете
различить фальшивое или двойное
глазирование, но не всегда, по мере улучшения глазурей этот способ все менее и
менее надежен.
- Многое здесь зависит от интуиции, - сказала она. - Если вы долго
изучаете детали, вы проникаетесь ощущением
стиля и способа обработки, которое часто позволяет отличить оригинал от
подделки. - Какую-то долю минуты она
поколебалась, а затем плавно продолжила: - Просто путем осмотра. Хотя обычно
сначала мы проверяем происхождение
предмета, ищем приметы, которые помогают нам сказать клиентам, является ли он
оригиналом или подделкой. По моему
опыту, очень немногие подделки долго остаются нераскрытыми.
Ее тихий чистый голос захватил всеобщее внимание.
- Потрясающе, - проговорил кто-то, пока она вслушивалась в отзвук своих
слов. - Но разве не этим занимался
Макс?
Дмитрий положил ладонь ей на руку, но Сабрина в этом не нуждалась. Она
вздернула голову и холодно обвела
глазами стол.
- Я не буду обсуждать ни Макса Стуйвезанта, ни его действия.
- Ну, знаете ли! - произнес тот же голос, но его прервали другие тихие
голоса:
- Не глупи, ее сестра...
- Несколько недель назад...
- Как можно было вспоминать об этом... Сильный голос Оливии перекрыл все
шепотки.
- Стефания моя гостья, а не наемный эксперт по искусству. Мы рады
приветствовать ее в Лондоне. - Она
повернулась к сидевшей по правую руку Сабрине. - Моя дорогая, вы больше не
должны отвечать ни на какие вопросы.
Хотите еще немного вина?
Сабрина и Дмитрий обменялись улыбками.
- Вы мне запретили отвечать, - сказала она.
За столом раздался смех, кто-то спросил о новой игре в Монте-Карло, а
Дмитрий стал рассказывать Сабрине о вилле,
которую он только что купил под Афинами рядом с виллами своих сестер и их семей.
Она молча слушала, расслабившись,
успокоенная его присутствием. Он напоминал ей Гарта своей манерой тихо говорить,
готовностью помочь ей, если
понадобится, но, не навязывая себя. Даже свет в его глазах... Но нет, ни у кого
не было такого света в глазах, как у Гарта.
- Там восхитительно, - говорил Дмитрий о своей вилле. - Воздух напоен
свежестью и цветами. Никто не
сплетничает и не говорит о делах. Там музыка, рассказы о богах, богинях и
прошлой славе. Мы притворяемся, что нынешнее
время не существует. Может быть, соберетесь когда-нибудь посмотреть своими
глазами? Она улыбнулась:
- Может, когда-нибудь.
После кофе с коньяком Оливия пригласила ее и Дмитрия осмотреть свою
художественную галерею.
- Я хочу ее расширить и переделать, - сказала она. - Сделать лучше
освещение. Я хочу, Стефания, чтобы это
сделали вы.
Они стояли в дверях и смотрели вдоль длинной сводчатой комнаты.
- Сабрина годами пилила меня, чтобы я ее осовременила, но до сих пор мне
было все равно. Но для моих новых
скульптур все это не пойдет.
- А какого рода они? - спросил Дмитрий.
- Современные. Высотой десять, пятнадцать, двадцать футов. Честно говоря,
они выглядят как кошмар
водопроводчика и пьяный бред столяра, но я это говорю только своим. Эксперты
считают, что это настоящее искусство и
прекрасное вложение капитала. Какой-то музей в Бостоне уже предложил назвать их
Шассоновским собранием, если я
завещаю их ему. Что бы вы с ними сделали?
- Забудьте про музей, - предложил Дмитрий. - Постройте детскую игровую
площадку Оливии Шассон. Оливия
расхохоталась и похлопала его по плечу:
- Вы ее профинансируете, а Стефания придумает, как она должна выглядеть.
- И назовите ее, - предложила Сабрина, - "Casher et chasser".
Дмитрий рассмеялся над тем, как она обыграла фамилию Оливии.
- Игра в прятки, - сказал он, а Оливия радостно заулыбалась.
- Замечательно, - проговорила она, - замечательно.
- Я чувствую, что не совсем потеряла Сабрину. Сразу после Нового года,
дорогая Стефания, начинайте переделку
галереи.
И она возвратилась к своим гостям, с удовольствием повторяя французские
слова. Дмитрий взял Сабрину за руку.
- Какая бессердечная женщина. Она не чувствует, что потеряла вашу сестру.
- Но ведь она и не потеряла, - сказала Сабрина, отняв руку, она пошла
вдоль галереи. - С небольшим перерывом
она видит черед собой женщину, которая выглядит так же, обращается с ней, как с
ровней, и поможет ей поменять
обстановку дома. Чего ей еще желать?
- Того самого человека, по сути.
- По сути? Большинство людей удовлетворяется внешностью.
Дмитрий последовал за ней, и они стали рассматривать шассоновское собрание
немецкой и французской живописи.
- Мне хотелось бы лучше узнать вас, если вы разрешите мне это. Вы
необыкновенная женщина.
Сабрина отвернулась от мрачного портрета давно умершего торговца шерстью и
посмотрела в живую теплоту глаз
Дмитрия.
- Мы с вами обедали три раза, - сказал он, - но не стали ближе, чем когда
я увидел вас впервые.
- Я надеюсь, мы друзья, - тихо ответила она.
- Друзья. Конечно. Я хочу гораздо большего, как вы догадываетесь. Но я не
тороплюсь.
- Как осмотрительно, - сухо пробормотала она, - если учесть, что я еще
замужем.
- Мне не нужно напоминать об этом. Вы все еще влюблены в своего мужа.
Она застыла, потом отвернулась и двинулась к выходу.
- Думаю, нам не следует это обсуждать.
- Пожалуйста, - он взял ее за руку, - я прошу прощения. Мы такие разные,
так по-разному воспринимаем друг
друга. Знаете, в каком-то смысле я всю свою жизнь думал о вас. Одно памятное
утро. И с тех пор вы навсегда врезались мне
в память, я никогда не забывал ни вас, ни вашей сестры.
Они медленно шли по галерее, и постепенно напряжение отпустило Сабрину.
Дмитрий рассказывал о себе, особенно о
репортере, который как бы усыновил его и его сестер, после того как
сфотографировал их в посольстве.
- У него не было детей, и мы стали его семьей. Он устроил моего отца на
новую работу, отправил нас в школу, помог
мне получить стипендию в Кембридже, даже пытался найти мне жену. - Дмитрий
улыбнулся. - В этом он не преуспел.
Они приближались к концу галереи.
- Я знаю, что остался в вашем прошлом, - сказал Дмитрий. - Но вы должны
понять, что вы и ваша сестра снились
мне с детства, пронизали всю мою жизнь, неожиданно появляясь, когда я меньше
всего вас ждал... иногда, извините меня, в
очень неподходящее время.
- Вы имеете в виду, когда вы были с другими женщинами?
- Даже тогда.
Он продолжал говорить, но Сабрина больше его не слушала. Он описал ее сны
о Гарте, и его слова вернули этот сон:
прикосновение Гарта к ее руке, его губы на ее губах, его спокойный голос, его
полные желания глаза, обращенные к ней,
теплоту их тел, когда они лежали рядом после акта любви. Одиночество нахлынуло
на Сабрину, она ощутила себя
потерянной.
"О любовь моя, моя милая любовь, я тоскую по тебе, ты мне нужен, я не могу
вынести..."- Она подавила в себе этот
молчаливый крик и снова стала прислушиваться к Дмитрию.
- ...ваша красота и мужество,- говорил он.- И ваша радость жизни.
Наверное, я всегда любил вас, потому что вы
показали мне все это, когда я был молод, а с тех пор я ни у кого их так и не
видел. Я всегда надеялся, что когда-нибудь
встречу вас и дам вам такую же мечту под стать моей. Я никогда не думал, что
найду вас через трагедию.
Внезапно Сабрина ощутила, что ее хоронит под собой его настойчивое желание
вернуть прошлое. "Мне надо уйти от
этого. Я не могу дышать, я не могу думать... Я хочу свою сестру. Я хочу свою
семью. Я хочу Гарта".
- Стефания, что случилось? Я сказал что-то не то? Учащенно дыша, она
пыталась улыбнуться.
- Слишком много разговоров о прошлом в тот момент, когда я стараюсь
построить новую жизнь. Давайте вернемся к
остальным.
- Но подождите, мы ведь друзья? Если я пообещаю не говорить о прошлом, мы
остаемся ими?
- Да. Конечно.
"Ну почему все на меня давят? Почему хотят приспособить к своим
собственным желаниям? Почему не дадут
возможности быть самой собой? Я приспособилась бы под желания Гарта, потому что
он никогда этого не требовал. Даже не
просил. И не попросит".
- Конечно, мы друзья, - произнесла она, возвращаясь на вечер. Но она тут
же забыла о нем из-за приближавшегося
дня свадьбы Габриэль. Чтобы заставить себя не думать о Гарте, она старалась
сконцентрироваться на деталях, с которыми
великолепно справилась бы одна миссис Тиркелл. И когда начали собираться гости,
она поняла, что ей удалось создать
обстановку, которая восхитит Габриэль, но не позволит выбросить из головы Гарта.
В гостиной, где мягко сияли белые свечи в серебряных канделябрах и,
мерцая, бросали свет на букеты лиловых
орхидей и белых роз из оранжерей Оливии, сидели в бархатных креслах пятьдесят
гостей и слушали разыгрываемые на арфе
и пианино дуэты.
- В точности как это бы сделала Сабрина, - повторяли гости снова и снова.
- Как изумительно вы сохраняете живым ее дух.
На Габриэль было нечто цвета слоновой кости и атласный плащ, отделанный
золотым шитьем. Она стояла у большого
зеркала в спальне Сабрины и любовалась собой.
- Это самое близкое к белому, что можно было изобразить, не притворяясь,
что я девственница. Но чувствую себя
девственной. Правда, глупо?
- Нет, - сказала Сабрина, одетая в коралловый бархат. - Ты выглядишь
прелестно. Как будто стоишь на пороге
мира.
- Но я так себя и чувствую! Как ты смогла догадаться? Ох, какая я глупая,
прости меня, Стефания. Ты должна
выслушивать мои сентиментальные восторги, когда твой собственный брак...
- Габи! Я буду сколько угодно слушать твои восторги, если пообещаешь не
говорить о моем браке.
- Это справедливо. Но теперь я чувствую себя виноватой.
- Тогда я сбегаю вниз к миссис Тиркелл на пару слов. Думаю, через пять
минут пора начинать.
В гостиной Брукс стоял перед камином, обрамленным белым и лиловым, и
спокойно обозревал комнату. Рядом с ним
стоял его парижский друг. Александра сидела в первом ряду. На следующий день она
уезжала в Рио к Антонио, и тремя
днями позже, в рождественский вечер, они должны были пожениться.
"Я окружена романтической любовью, - подумала Сабрина. - Годами никто не
женился. Все только разводились. А
теперь мой дом наполнился любовью и свадьбами". Слова эти мучительно зазвучали в
ней, и ей захотелось отослать всех из
дома, свернуться клубочком в тишине своей комнаты и перебирать свои
воспоминания, одно за другим, как фотографии,
которые нельзя отобрать.
"Скоро. Скоро они все разойдутся".
Она стояла во время церемонии рядом с Габриэль, слушая традиционные слова
и ответы и думая о Гарте.
"Я забрала это у тебя, - говорила она ему, - такую же церемонию,
достоинство, тайну, веру, все у тебя отняла. Это
одна из самых плохих вещей, которые я с тобой сделала. Я превратила это в твоих
глазах в злую шутку. И я никогда до сих
пор этого не понимала. Мне хотелось, чтобы здесь стояли мы с тобой и произносили
эти слова. Я обещала бы тебе, что
вместе с тобой построю брак, не игру, не развлечение, не короткое приключение. Я
обещаю тебе навсегда мое сердце, мою
руку, мою любовь, но ты так далеко и так сердишься..."
- Стефания, - сказала Александра, - с тобой все в порядке?
Она обернулась. Брукс и Габриэль, рука об руку, уже женатые,
приветствовали своих гостей. Она извинилась:
- Я, кажется, позволила своим мыслям взять над собой верх.
Александра обняла ее.
- Ты так бледна. Что я могу для тебя сделать?
- Помоги мне всех накормить и поддержать разговор легким и приятным.
- Я имею в виду, что мне сделать, чтобы ты была счастливой?
На мгновенье Сабрина позволила себе прислониться лбом к плечу Александры.
Потом она выпрямилась и улыбнулась:
- Почаще возвращайся в Лондон. Так хорошо будет ждать этого. И они пошли
вниз присмотреть за свадебным
пиром.
Глава 24
Гарт находился в университетской библиотеке, когда глаза его наткнулись на
заголовок в "Нью-Йорк тайме" от 17
декабря. Выхватив газету из аккуратной библиотечной раскладки, он уселся в
уголке зала периодики в кресло и медленно
стал читать. Сердце его сильно забилось. Здесь точными словами Майкла Бернарда
была представлена вся история
ухищрений и соперничества, притворства и гигантских денег, краж произведений
искусства и их подделывания - всего, что
привело к убийству Макса Стуйвезанта и его жены.
Гарт в третий раз перечитывал статью, и все равно не верил в реальность
происшедшего. Он читал о смерти своей
жены, но ее имя не упоминалось. Он узнавал о ее любовнике, который даже не знал
ее настоящего имени. Он читал о жизни
и смерти женщины, которую, как оказалось, не знал.
Недавно он рассказывал Клиффу, как она выглядела на их свадьбе. Это он
помнил очень отчетливо. И помнил их
первые совместные годы, когда дети были маленькими и они становились семьей. Но
когда он пытался вспомнить последний
год, все ускользало от него. Единственным образом, стоявшим у него перед
глазами, была женщина, с которой он прожил
три последних месяца.
И он больше не мог игнорировать правду. Он любил ее со страстью, которую
не мог ни потушить, ни сдержать, хотя
все еще боролся с ней, ночь за ночью до изнеможения меряя шагами холодную
гостиную.
О какой из них он горевал? Об обеих. Он больше не пытался ничего отрицать.
Столько людей спрашивали его, когда
вернется Стефания, что он стал уклоняться от неделовых контактов, которые она
так старательно организовывала, и
погрузился в работу и общение с детьми. Он лично руководил тремя новыми
исследовательскими направлениями в своей
лаборатории, ежедневно встречался с архитекторами и подрядчиками по
строительству Института генетики, подготавливал с
Ллойдом Страусом предварительную программу церемонии его закладки, назначенной
на март, вел еще один
дополнительный семинар для студентов последнего курса и собирал материал для
доклада об иммунной системе человека.
Он заставлял себя жить день за днем, не позволяя думать ни о чем, кроме работы.
А дома он занимал себя занятиями с Пенни и Клиффом: длинные переходы на
лыжах в приозерных парках Эванстона
и Чикаго, походы в кино и на хоккей, игры со словами за круглым обеденным
столом, помощь им с домашними заданиями и
работа над проектами благоустройства местности вокруг дома, лежавшей много лет в
небрежении. Но он отказывался
говорить с ними об их матери.
- Мы скоро поговорим о ней. Еще не время. Сожалею, я не более счастлив,
чем вы. Вам надо просто верить мне.
Чего он ждал? Он не знал. Но проходили день за днем, а Гарт все не
раскрывал ее обман, он знал, что чем глубже
корни, тем более настоящим все становится. Это он только сейчас понял, так же
как ранее это поняла Сабрина.
Тихая печаль теперь постоянно была на лицах Пенни и Клиффа, даже когда их
хвалили в школе или они приносили
домой хорошие отметки. Даже их споры стали какими-то приглушенными. Они начинали
время от времени ссориться, но
всегда сразу же прекращали, будто боясь потерять друг друга, как потеряли свою
мать. Они уже не бросались каждый день за
почтой в надежде найти там письмо от нее, но Гарт знал, что они ей писали, по
крайней мере, дважды, и не удивился, когда
за обедом в тот же самый день, когда он увидел статью в "Нью-Йорк таймс", Клифф
объявил, что они завтра отправляются за
подарками.
- Если мы их отправим завтра, успеют они прийти в Лондон к Рождеству?
- Возможно. Если они будут маленькими, мы можем их послать авиапочтой, и
тогда недели будет достаточно. Но
впритык.
- Почему ты не сказал нам раньше, сколько это займет времени? -
требовательно спросила Пенни. - Ты же больше
нас знаешь об этом! Ты не хочешь, чтобы мы покупали ей подарки!
- Может, и так, - сказал он, пытаясь быть честным под их обвиняющими
взглядами. - Может быть, я считаю, что
Рождество мы должны справлять только здесь.
- Ты вредный, - прямо заявила Пенни. - По-моему, это просто ужасно.
Но позже, когда он зашел пожелать ей спокойной ночи, он застал в ее
комнате Клиффа, и они оба обняли его.
- Мы не считаем тебя ужасным, - проговорила Пенни. - Мы думаем, ты так же
плачешь про себя, как и мы. Да,
папочка?
- Да, любимая.
- Клифф сказал, что мы не должны тебя терзать, но почему мамочка не пишет
нам? И почему домой не
возвращается?
- Она делает то, что мы оба сочли наилучшим, Пенни.
- Но если ты так считаешь, почему же ты плачешь про себя?
- Потому что часто мы не можем иметь то, что хотим.
- Если очень хочешь, то можешь, - сказал Клифф.
- Послушайте, вы оба... - Гарт услышал в своем голосе нетерпеливый гнев и
замолчал. "Оставьте меня в покое, -
молча молил он своих детей, которые не делали ничего плохого и так же, как он,
нуждались в утешении. - Я не могу
говорить об этом, я едва могу думать об этом. Я люблю ее. Мгновения не проходит,
чтобы я не звал ее. Но между нами
больше чем океан, и я не вижу никакого пути преодолеть его".
Но ничего этого он не мог произнести вслух.
- Послушайте, - мягко сказал он, - у нас с вашей матерью есть проблемы, о
которых я все еще не могу с вами
говорить. Вы имеете право узнать о них, как только я сам в них разберусь, но
сейчас все, что я могу вам сказать, это то, что
они разделяют нас, как сломанный мост. То, что мы чувствуем, не так важно, както,
что разрушилось внутри нас. Можете вы
это понять?
- Нет, - ответили они хором. Гарт вздохнул.
- Меня это не удивляет. - Он обнял их обоих и крепко прижал к себе,
ощущая, как они зарываются в него, как бы
прячась ото всего. Он наклонил к ним голову, и голос его зазвучал тихо и
напряженно:
- Я знаю, что плохо все это объясняю, и мне очень жаль. Я сожалею о
сделанных ошибках, о тех случаях, когда я
казался вам жестоким, но, дорогие мои, я не знаю, что делать. Я понимаю, что
делаю только все тяжелее для вас, не объясняя
ничего, но объяснить, не могу. Пока не могу. Можете вы просто поверить мне на
слово, что это так? Можете вы поверить,
что я расскажу вам, сколько смогу и как только смогу? Пожалуйста, поверьте в
это, поверьте мне. Я очень в этом нуждаюсь.
И мне нужна ваша любовь. Потому что, вы знаете, я вас люблю. Больше, чем коголибо
на свете...
- Больше, чем маму? - требовательно спросил Клифф.
- Ох, Клифф, - пожурила его Пенни и положила руку Гарту на щеку, став на
короткий миг женщиной, утешающей
мужчину. - Не плачь, папочка. Мы подождем, пока ты нам не расскажешь. Но... - и
она снова стала маленькой девочкой,
- я просто хочу, чтобы мамочка приехала домой.
Гарт поцеловал их и встал.
- Давайте ложитесь спать. Уже поздно. Я люблю вас обоих.
На следующий день Пенни и Клифф отправились за покупками, и когда Гарт
вернулся домой, передали ему два
маленьких пакетика, попросив, чтобы он их сразу отправил. Он не спросил, что в
них, а дети ему не сказали.
В последний день школьных занятий Пенни должна была показывать своих
кукол, и Гарт поспешил рано уйти из
университета, чтобы успеть.
В передней части комнаты на полу сидели по-турецки ученики других классов,
а сзади на складных стульях родители.
Гарт и Вивьен среди них. Пенни и Барбара Гудман находились за сценой вместе с
миссис Кейз, проверяя кукол перед тем,
как их одноклассники начнут представление.
После спектакля, пока Клифф заправлялся пуншем и печеньем, которыми угощал
комитет по еде из шестиклассников,
Пенни, стоя рядом с Гартом, с достоинством принимала поздравления от зрителей.
- Моя мама не могла быть сегодня здесь, - говорила она каждому. - В
Лондоне умерла ее сестра, и она должна
быть там, чтобы позаботиться о могиле и тому подобных вещах. Она хотела быть
здесь, но не смогла. Она помогала мне с
костюмами. Я их не сама делала. Мама мне помогала.
Вивьен принесла Гарту бумажный стаканчик с пуншем.
- На вкус ужасно, но пить можно. Стефания вернется?
- Нет.
Молча, он посмотрела на Пенни, занятую серьезным разговором с какой-то
родительницей о сестре-близнеце своей
матери.
- Этого недостаточно, - сердито сказал Гарт. - Нельзя восстановить
разрушенный брак только потому, что наши
дети несчастны.
- Ваш брак распался? - спросила Вивьен. - Кто бы мог подумать!
- Это даже не брак. - Он посмотрел на ее встревоженное лицо. - Простите,
Вивьен, я не могу говорить об этом.
Спасибо вам за пунш.
Он считал дни, сам не зная, чего ждет. Вместе с детьми он купил
рождественскую елку, не такую большую, как
обычно, "раз наша семья в этом году меньше", как сказала Пенни, и они украсили
ее, положив вниз завернутые пакеты с
подарками. Долорес пригласила их в загородный дом на лыжную прогулку, но Пенни и
Клифф отказались ехать.
- Я больше не буду кататься без мамы, - объявил Клифф.
Когда школа и университет закрылись на каникулы, они втроем провели целый
день, крася спальни на верхнем этаже.
- Вот удивится мамочка, - повторяла Пенни снова и снова. - Все теперь
такое яркое. Она ведь удивится?
И, наконец, хотя он отказался от всех других приглашений в гости, Гарт
уступил настойчивости Ната и Долорес
присоединиться к их ежегодному праздничному сборищу за три дня до Рождества. Он
посидел с Пенни и Клиффом, пока они
обедали, посмотрел, как они устроились в гостиной с книжками, телевизором и
воздушной кукурузой, и один направился к
дому Голднеров.
Как всегда, народу было много. Долорес решила соединить университет и
город в одну счастливую общину, и когда
Гарт пришел, он увидел, как она подводит местных адвокатов, страховых агентов,
владельцев магазинов и врачей к
маленькой группке сотрудников факультетов.
- Они жалуются, что им не о чем говорить друг с другом, - доверительно
сообщила она Гарту, поднося ему, бокал
вина, - но проходит полчаса, и они говорят о проблемах с канализацией, о школах
и болезнях голландского клена. Они
прекрасно проводят время, благодаря тому, что я их познакомила друг с другом,
потом расходятся в разные стороны и не
встречаются больше до следующего года в этом зале. Можете вы мне это объяснить?
Гарт посмеялся вместе с ней.
- Как часто, по-вашему, большинство из нас хотят оказаться в
непредсказуемой ситуации? Одного раза в год более
чем достаточно. Остальное время мы проводим с привычными людьми на привычных
местах. Поменьше неожиданностей.
- Неожиданности - это прекрасно, - з
...Закладка в соц.сетях
