Жанр: Любовные романы
Чья-то любимая
...ого платья.
Я не давала ей никаких режиссерских советов, она все чувствовала сама. Может
быть, таким образом она выражала мне свое презрение, демонстрируя нам всем,
насколько она выше всех нас, вместе взятых. И игра ее была изумительной,
просто необыкновенной. Когда мы просматривали отснятый материал, все
плакали. И я тоже. Я ощущала полную свою беспомощность; нет ничего
удивительного, что Оуэн хотел именно эту женщину, наделенную таким талантом.
И беспомощность моя только усилилась, когда все стали воздавать мне должное
за то, что так играть заставила Шерри я. Бобби повсюду рассказывала, как я
разорвала на Шерри платье. И меня возносили до небес как героиню, которая
сумела победить Шерри. А на самом-то деле я в тот самый момент вспомнила
Оуэна и это мне помогло. Я была далека от мысли, что именно мой поступок был
причиной такого великолепного перевоплощения Шерри. То, что случилось,
только еще очевиднее доказало мне, что у меня нет достаточной силы или
достаточных знаний, чтобы режиссировать игру Шерри.
Оуэна я не видела еще два дня. Я и до сих пор не знаю, чем он все то время
занимался. До встречи с ним я извела себя, впадая то в ярость, то в
оцепенение. Я заготовила, а потом отвергла — все у себя в голове — резкие
слова, настолько красноречивые, что они превзошли бы Геттисбургское
обращение. Мне надо было поговорить с Оуэном не только о нас самих.
Накопилась уйма проблем, связанных с постановкой фильма. У меня для них
просто не хватало времени. И тем не менее, я никак не могла заставить себя
ему позвонить. А ведь его надо было еще и найти. У меня просто рука не
поднималась взять телефонную трубку. Видимо, надо было, чтобы Оуэн откуда-то
как-то возник сам.
По ночам я засыпала прямо в ванне с водой или где-нибудь у комода, а подчас
и на полу перед постелью. В руке или на коленях у меня оказывался сценарий
или записная книжка с адресами, и потом я никак не могла вспомнить, зачем я
эти адреса искала. Единственный человек, кому я позвонила, был Джо Перси. А
он так безжалостно поносил Оуэна, доказывая свою прозорливость и правоту
данных им Оуэну оценок, что я в конце концов разозлилась. Джо считал, что он
все это предугадал еще в тот раз, когда увидел, как Оуэн сидел на корточках
перед моим креслом в ресторане Элен.
— Я все знал с самого начала, — говорил он, раз двадцать повторив
одно и то же.
Можно было спорить, что Джо был здорово пьян.
— Мы все это знали, — изрекал Джо. — Это знал Пит Свит. Мы
знали, что он так и поступит.
— Перестань! — сказала я. — Мне вовсе ни к чему слышать,
какой ты самодовольный. Разумеется, ни ты, ни Пит даже не пытаетесь что-
нибудь сделать сейчас. Куда легче осуждать прошлое.
— Мы кое-что делаем, — сказал Джо, защищаясь.
— Верно, — сказала я. — Вы оба спите с самыми сговорчивыми
бабами. Они для вас как машины для удовлетворения сексуальных потребностей.
А наблюдать за мною с Оуэном — для вас все равно, что следить за футбольным
матчем. Быть защитником на поле ты не можешь, но зато ты всегда знаешь, в
чем его ошибки.
Еще немного поговорив с Джо в таком же тоне, я повесила трубку и сразу сняла
ее с аппарата, чтобы Джо не мог мне перезвонить. А потом заплакала, и так, в
слезах, и заснула: я настолько устала, что глаза мои сомкнулись, наверное,
сразу же после одного-двух рыданий.
Через несколько часов я проснулась и, перезвонив Джо, попросила у него
прощения. Я была несправедлива к нему и зря негодовала на то, что он никак
не может мне помочь сделать Оуэна по-настоящему цивилизованным. Но,
насколько я сама могла понять, меня в Оуэне привлекало именно все самое
скверное. И единственное, что мне с ним удавалось, так это удерживать его в
достаточно жестких рамках. Я даже в открытую лгала ему, убеждая его, что он
талантлив. А никаких талантов у него на самом деле не было. Оуэн был
прожектером, но все его проекты были незрелыми и непрофессиональными. Даже и
сейчас у него, вероятно, где-то в подсознании созрел очередной запутанный
план: он будет спать с Шерри до тех пор, пока она совсем на нем не
свихнется, а потом заставит ее дать ему права на постановку ее следующего
фильма, или еще что-нибудь в том же духе. Все это было полнейшей чепухой.
Свен Бантинг был любовником Шерри целых четыре года. Вполне возможно, для
Шерри он был своего рода злым гением. Но несмотря ни на что, очень быстро
стало ясно, что когда дело касалось фильмов, Свен никоим образом влиять на
Шерри не мог. Шерри просто переступала через него. И точно также поступит
она и с Оуэном, дайте только срок. И окажется, что мозги будут запудрены не
у нее, а у него самого.
Получилось так, что Свен вернулся в Голливуд даже до того, как я снова
увидела Оуэна. Я стояла в вестибюле мотеля, снова и снова пытаясь втолковать
Голдину Эдвардзу, почему я не могу его полюбить. Наш с Голдином разговор
очень бы понравился какому-нибудь мрачному юмористу. Он бы принял во
внимание мое весьма неуравновешенное состояние, и то, что мы с Эдвардсом
питали друг к другу большую симпатию, и то, что я была совершенно вымотана.
Не оставил бы этот юморист без внимания и то, что на самом-то деле Голдин
был на редкость милым человеком, и не любить его, хоть чуточку, было почти
невозможно. Наверное, я в тот момент изо всех сил старалась объяснить
Голдину, что не могу с ним спать, что у нас никогда ничего, на мой взгляд,
не получится. Разумеется, он только терпеливо издавал какие-то звуки,
пытаясь убедить меня не принимать окончательных решений. Голдин знал, что в
конце концов ему удастся меня уговорить. Я же изыскивала возможность
покончить с этим разговором, чтобы поскорее уйти к себе и заснуть в ванне. К
этому времени я физически ощущала мешки у себя под глазами. И вдруг в этот
самый момент из лимузина выбрался Свен. Он со всех ног кинулся в мотель. На
нем была полосатая австралийская рубашка для игры в регби, грязные джинсы и
сандалии. Свен бежал стремглав, бросился к лифту, но увидел меня и подошел.
Рот у него был широко открыт; он тяжело дышал, словно бегом бежал всю дорогу
от Голливуда до съемочного городка.
— Джилл, мать твою, что тут происходит? — спросил Свен. —
Никак не могу в это поверить. У Шерри целых три дня снята трубка. Я ей
послал не меньше пятидесяти телеграмм, а она так и не ответила. Она что,
заболела? Или же с ней что-то случилось?
Я слегка толкнула Голдина в бок — уходите, мол. Он меня поцеловал и ушел.
— Нет, Свен, Шерри в полном порядке, — сказала я. — По правде
говоря, мне кажется, у нее роман с Оуэном.
Свен побледнел. Было ясно, что я подтвердила самые страшные его опасения. Он
перестал задыхаться и потер лицо, уже давно небритое.
— И это при Винкине? — спросил он. — Как она могла, когда
здесь Винкин? Винкин меня любит.
— Конечно, я это знаю, — сказала я. — Он мне сказал, что вы
его самый лучший друг.
Свен бросил взгляд на свой лимузин, словно раздумывая, стоит ли ему сесть в
машину и сразу же уехать. Потом он улыбнулся.
— Игры и развлечения, — сказал он и снова направился к лифту.
Он даже нажал кнопку вызова, но подниматься наверх ему на самом деле вовсе
не хотелось. Лифт открылся, из него вышла пожилая дама, а Свен все стоял и
стоял. Лифт закрылся, и Свен вернулся ко мне.
— Как вы считаете — надо мне его отлупить? — спросил он. —
Как вы думаете, это как-то ее вразумит?
— Возможно, если вы победите, — сказала я. — Но я думаю, это
вам не удастся.
— Я тоже так думаю, — сказал Свен в какой-то задумчивости. —
У меня ничего не вышло и в тот, первый раз. И кроме того, это очень
расстроит Винкина. Его так легко расстроить. Шерри просто не понимает этого
ребенка. Вы не хотите поужинать?
— По-видимому, не хотите, — добавил он, хотя я даже не успела ему
ответить.
Мы поели вместе — что еще было делать? Мне не хотелось приглашать его к себе
в комнату. А оставлять его в вестибюле одного было бы жестоко, он находился
в таком смятении и так страдал.
— Вы не знали, что она заставляет меня платить ренту? — спросил
он. — Она говорит, так велит ей ее бухгалтер, но на самом деле этому
бухгалтеру такое и в голову не приходит. За то, что она со мной спит, я
должен платить ей ренту! Можно в такое поверить? С тех пор, как я перестал
выступать в своей телепрограмме и покончил со своей врачебной практикой
психиатра, я только тем и занимаюсь, что трачу деньги на Шерри. Дерьмо! Когда-
то я стоил целых полмиллиона, а теперь я посчитаю за счастье, если у меня в
руках окажется хотя бы пять тысяч. Шерри просто высасывает деньги из
любовников. Она утверждает, что при нашей динамической жизни мне нельзя быть
без нее. Но знаете что? Она чудовищно жадная. Никогда не потратит ни цента,
разве что на эти ее проклятые шляпные булавки.
— Может быть, вам есть смысл украсть у нее эту коллекцию и потребовать
за нее выкуп, — сказала я. Я настолько устала, что мне хотелось сразу и
смеяться и плакать. — А иначе вы очень скоро разоритесь.
— Я и так разорен, — сказал Свен. — Уже давно, несколько
месяцев я совсем без денег. Она бы могла дать мне какое-нибудь дело в этом
фильме, но она этого не сделала. Думаю, никакой любви между нами больше
нет, — сказал Свен, теребя свою бороду.
Глаза его смотрели куда-то вдаль, на нечто невидимое для меня, на какую-то
сцену между ним и Шерри, в прошлом или в будущем, кто знает? Какой бы
получился фильм, если бы кто-нибудь сумел снять те сцены, которые мысленно
прокручивают у себя в голове люди, думая о своих любимых. Лично я уже целых
три дня представляла себе мысленно, что и как я скажу Оуэну. И таких сцен
через мое сознание уже прошло столько, что и запомнить их все было просто
невозможно. Конечно же, та реальная сцена, которая в конце концов
разыграется при нашей неизбежной встрече лицом к лицу, наверняка не будет
похожа ни на одну из мысленно прокрученных мною. Когда это наконец-то
случится, все перепутается, и, конечно же, окажется, что я совсем не так уж
и права. Даже наоборот — вероятнее всего окажется, что во всем виновата
именно я: он увлекся Шерри только потому, что я не очень-то хорошая
партнерша в постели; или выяснится еще что-нибудь в этом духе.
— Однако, мне сдается, что у вас тоже есть свои проблемы, — сказал
Свен.
Чтобы это до него дошло, понадобилось немало времени. Но, по крайней мере,
было ясно, что люди вокруг меня на деле оказываются не совсем уж таким
дерьмом, как я порой думаю. У меня вдруг возникло острое желание сразу же
встать изо стола и уйти, пока мое сочувствие к Свену не подавит во мне
воспоминания о его жестоких и весьма неблаговидных поступках, свидетельницей
коих я была, не говоря уж о том, что иногда он проявлял грубость по
отношению ко мне лично.
— По сути дела, — заметил Свен, — мне кажется, мы с вами
оказались в одной лодке. Только вы человек очень хороший и все будут на
вашей стороне. На моей же не будет никого, и не потому, что я этого
заслуживаю. Я ведь, знаете, был не очень-то счастливым победителем. Если ты
оказываешься победителем в битве с Шерри, то обязательно что-нибудь
случится. Вы сами подумайте — послать все это ко всем чертям, к чему
утруждать себя и быть милым и хорошим, к чему тратить на это такое дорогое
время! Ведь как весело, когда можно прищемить кому-то хвост, особенно
потому, что большинство людей именно этого и заслуживает!
— Все как раз наоборот, — сказала я. — Большинство людей
заслуживает того, чтобы с ними обращались по-хорошему.
— На самом деле это не так, — сказал Свен. — Вы просто
сентиментальны. Большинство людей горят желанием вытереть о вас ноги, если
вы сами не сделаете этого с ними. А как только у них появляется больше
власти, чем у вас, они сразу же садятся вам на шею. Я это знаю, потому что я
вот-вот стану жертвой этой потаскухи, мать ее так!
Доказательства его слов были очевидны. Съемочная группа явно выражала резкое
неодобрение случившемуся. Люди заходили сюда поесть, объединяясь по два-три
человека. Никто из них не подошел ко мне, не сказал ни единой шутки; никому
не хотелось со мною просто поболтать. Свен всегда обращался с людьми как с
ничтожным дерьмом. Так как же это я решилась сидеть с ним за одним столом?
Время шло и шло, и мне становилось все труднее объяснить это даже себе
самой. Существовала какая-то идиотская причина, возможно, просто я
ненавидела весь этот бедлам и гробовую тишину, царившие сейчас в моей
комнате, не знаю. Но я все сидела и сидела рядом со Свеном, хотя уже давно
прошел тот момент, когда можно было найти какой-то предлог и уйти. При
очевидной моей усталости и предлога-то не понадобилось бы.
Ко всему прочему, оказалось, что я здорово опьянела. Думаю, выпила я не
очень много. Но в сочетании с усталостью и расстроенными нервами, этого было
более чем достаточно. А потом, к моему удивлению и ужасу, Свен попытался
меня совратить. Мы с ним просидели вместе часа три. Как я понимаю, в нашей
профессии это считается достаточно долгим сроком при общении мужчины и
женщины. И вдруг я обнаружила уже у дверей своей комнаты, что Свен пытается
меня поцеловать. Я совершенно онемела и одеревенела, не в силах вымолвить ни
звука или начать как-то действовать. Словно вдруг зациклились все приводные
механизмы, управляющие моей речью. У меня еще хватило ума, чтобы увернуться
от его поцелуев, да и то как-то замедленно, и Свен поцеловал меня где-то
повыше глаза. В голове у меня вертелась только одна мысль — Боже, неужели он
не знает, что именно этого-то ей и надо? Но, разумеется, Свен этого не знал.
И сейчас он пытался меня соблазнить только потому, что находится в Техасе, а
его подружка уже больше ему не принадлежит, а он сам просто не знает, что же
ему с собой делать.
При всем при этом я была не настолько трезвой, чтобы понять, что же он,
действительно, с собою сделал. Ну и что, к чему мне волноваться? Весь мотель
битком набит беспокойными запутавшимися мужчинами, и Свен среди них был
вовсе не в худшем положении. Наверное, он прошел через холл и вышел на
улицу. А, может, провел ночь в аэропорту. Насколько я знаю, он на следующее
же утро уехал. А до этого они с Шерри дико поругались, причем через закрытую
дверь, которую она так и не пожелала открыть. Я увидела Свена только
несколько месяцев спустя, случайно наткнувшись на него в гостиной отеля
Поло
.
В середине той ночи я вдруг на какой-то краткий миг проснулась. Я была
полуодета, возбуждена и проснулась — Боже мой! Неужели я спала со Свеном? Я
сумела убедить себя, что этого не произошло только благодаря пронесшемуся у
меня в мозгу воспоминанию о том, как, войдя в комнату, я тщательно почистила
зубы, и что, пока я их чистила, никого, кроме меня, в комнате не было.
Значит, переспать с ним я не могла, а мое сексуальное возбуждение,
наверняка, было вызвано каким-то сновидением. Хотя мне никак не удавалось
вспомнить, что или кого я увидела во сне.
Выпила я не так много, и меня не рвало, но утром все-таки подташнивало. И
именно утром, когда я стояла в ванной и в раздумье созерцала свои немытые
волосы, вернулся Оуэн.
ГЛАВА 3
В то утро сбор съемочной группы был назначен чуть позже обычного: мы меняли
место съемочной площадки. Услышав, что открылась дверь, я подумала, что
вошла горничная. Меня очень беспокоило, что и здоровье мое и мой вид
становились все хуже и хуже. Когда я пять недель назад уезжала сюда из
Голливуда, я была в отличной форме. А сейчас я выглядела так, словно все эти
пять недель находилась на войне. Говоря по правде, мне даже пришло в голову,
что, возможно, Оуэн ушел от меня именно потому, что я столько работала и
позволила себе так скверно выглядеть. Потом я вернулась в спальню и стала
искать спортивную рубашку. И тут я увидела Оуэна, который сам искал в шкафу
рубашку. Он повернулся ко мне, держа рубашку в руке, как раз в тот момент,
когда я вошла в комнату. Мы увидели друг друга более или менее одновременно.
И в этот миг лицо его из веселого сразу сделалось мрачным. Меня это ужасно
огорчило, словно при виде меня у Оуэна испортился весь день, который иначе
мог бы быть просто прекрасным. То, что я оказалась в комнате тогда, когда
должна была быть на съемках, помешало его совершенно безобидному желанию
сменить рубашку. Оуэну это не понравилось.
И если лицо Оуэна как зеркало отражало его душу, то душа у него была
абсолютно неблагодарной. Мне тут же захотелось прикрыть свое оголенное тело,
и, отступив в ванную, я завернулась в большое полотенце.
Я решила, что вообще из ванной не выйду. Зачем лишние переживания, если от
одного моего вида он чувствует себя несчастным? Да, по сути, он никогда
особо и не стремился связываться со мной, если не считать самого начала
наших отношений. Зачем мне его мучить?
Нет, подумала я, к чертовой матери! Мы, по крайней мере, могли бы
поговорить. И, поплотнее закутавшись в полотенце, я вышла из ванной.
— Я не знал, что ты здесь, — сказал Оуэн.
— Если бы тебя хоть сколько-нибудь интересовало, как идут съемки, и их
график, ты бы это знал, — сказала я. — Ты собираешься работать
дальше или же нет?
При виде Оуэна я ощутила нечто вроде паралича. Я не испытывала ни малейшего
желания выплеснуть на него все те сотни горьких слов, которые накопились у
меня в душе.
— Собираюсь, — сказал Оуэн в ответ на мой вопрос. — Конечно!
Я чувствовала, что мне следует быть чрезвычайно осторожной — не надо
смотреть ему в глаза, не надо задавать никаких прямых вопросов. Кроме того,
я прямо физически ощущала беспорядок, царящий у меня в комнате. На всех
стульях лежали кипы сценариев, или одежды, или еще черт знает чего. Не
говоря уже о грудах шмотья и бумаг, валявшихся на полу. И потому мне было
ужасно трудно придумать, как и где начать достойный разговор. Кроме кровати,
в комнате ни одного другого чистого места не было.
— Ну, и когда же ты намереваешься снова посетить съемочную
площадку? — спросила я.
На самом-то деле, мне хотелось, чтобы разговор начал он, а не я. Я
надеялась, что он сам скажет что-нибудь точное и ясное. Мне было
безразлично, что именно он скажет — пусть это будет самое для меня
неприятное. Лишь бы все стало ясно, и я бы, наконец, знала, что к чему.
Иногда слова из Оуэна приходилось вытягивать, как вытягивают из глубокого
колодца бадью с водой. Для этого надо было много-много раз раскрутить
лебедку. Оуэн сейчас спит с королевой Америки: вне сомнения, это
обстоятельство должно придать ему достаточно духа, чтобы говорить со мной
безо всяких обиняков.
Но нет, так не получилось. Оуэн молча стоял возле шкафа, держа в руке две
безобразные рубашки в цветочек — словно само мое присутствие начисто
разрушило его планы, которые иначе было бы так несложно осуществить: выбрать
из двух безобразных рубашек одну. Я с тоской в сердце поняла, что взываю к
Всевышнему, умоляя его заставить этого человека заговорить первым, чтобы мне
не надо было этого делать самой. Мне казалось, что голосовые связки, нет не
только они, но все органы внутри меня совершенно онемели. Если сейчас же ни
он, ни я не заговорим, нам придется простоять тут весь день, посреди
разбросанных останков нашей совместной жизни. Наконец, я подошла к постели и
села на ее край.
— Ты не собираешься со мной разговаривать? — сказала я. — Я
вовсе не хочу, чтобы ты передо мной извинялся или развеял ту святую веру,
что ты внушил Шерри. Ничего такого мне не нужно. Мне бы хотелось только
одного — чтобы ты мог мне сказать, что происходит. И тогда, возможно, я
сумела бы как-то перестроить свою жизнь, чтобы мне не было больно.
Оуэн стал еще мрачнее, будто бы он знал, что именно этого я и потребую. Я
начала бояться, что, вероятно, сошла с ума, или, по крайней мере, поступаю
абсолютно не так, как все. Может, я была единственным человеческим
существом, которое ни на миг не перестанет думать. Может, у других людей
мозги включаются и отключаются, как светофоры на перекрестках.
— Я собирался на съемочную площадку, — наконец произнес
Оуэн. — Мы разошлись.
В моем гадком сердце колыхнулась надежда.
— Разошлись? — спросила я. — После трех дней? О чем ты
говоришь?
— Шлюха, — с горечью произнес Оуэн, имея в виду Шерри.
Но это вряд ли можно было воспринимать как объяснение. Не успела я попросить
Оуэна высказаться более ясно, как он оказался поверх меня. Ощутив на своем
лице его дыхание, я сразу почувствовала, как во мне разом пробудились все
упорно подавляемые мною эмоции — и любовь, и ненависть в равной мере. Я не
собиралась расплачиваться собою за отставку, полученную им только что от
другой. Но преимущество было на его стороне. Оуэн был гораздо крупнее и
сильнее меня.
И все же, если уж что-то я по-настоящему и умею, так это сопротивляться. На
сей раз мне помогло то, что, выходя из ванной, я завернулась в большое
полотенце, да еще обмотала его поплотнее, в два-три слоя. Крепко прижав руки
к бокам, я низко опустила подбородок, и Оуэну досталась лишь малая толика
моего тела. Он пришел в ярость, увидев, что я сжалась в комок, надежно
защищенный обмотанным вокруг него полотенцем. Оуэн с такой силой рванул на
себя полотенце, что оно лопнуло прямо у меня на голове.
— Что с тобой? — спросил он таким тоном, будто мое поведение было
не чем иным, как безмерным упрямством — как это я смею сопротивляться, когда
я ему так нужна!
Оуэн даже умудрился расстегнуть брюки и нужда его стала совершенно
очевидной, все было понятно без лишних слов. Однако самый факт, что у него
не было на мой счет никаких сомнений, только заставил мои тормоза работать
на всю мощь. Осознав, что вот так запросто разорвать обернутое вокруг меня
полотенце ему не удастся, Оуэн вдруг сел, ожидая того момента, когда я сама
попробую сделать это физическое усилие. Он по-прежнему пытался меня
поцеловать, хотя бы для того, чтобы я не начала говорить. Оуэн слишком
хорошо меня знал и понимал, что если я начну говорить, то разозлюсь еще
больше. В этом инстинкт его не обманывал. И если ему удастся побороть меня в
этом, то он сумеет овладеть мной целиком. А половой акт неминуемо приведет к
прощению, после чего все недоразумения будут забыты, и их причина покажется
слишком незначительной.
Оуэн попробовал просунуть руку под полотенце, но я ее перехватила и плотно
зажала.
— Ничего не выйдет, — сказала я. — Я хочу знать, что
произошло. Разве ты сам не понимаешь, какое свинство держать людей в таком
неведении? Я чуть было не сошла с ума, а ведь мне еще надо делать фильм.
— Ты кто мне — жена? — заорал он. — Не помню, чтобы мы
поженились!
Эта остроумная реплика была у Оуэна любимой. Он ее повторял все время. И
таким образом выбирался из любой ситуации, когда оказывался загнанным в
угол. Ведь мы же официально не женаты, малыш, и у тебя нет никакого права
задавать мне свои вопросы. Эта его линия защиты была настолько банальной,
что обычно я на какое-то мгновение замолкала и успокаивалась. На сей раз, не
успел он произнести эти свои избитые слова, как зазвонил телефон. Меня этот
звонок возмутил: я специально попросила телефонисток на коммутаторе ни с кем
до девяти утра меня не соединять, потому что я все еще надеялась, что каким-
нибудь чудом смогу поспать подольше. Телефон все трезвонил, и в конце концов
мне пришлось снять трубку.
— Оуэна здесь нет? — спросила Шерри.
— Есть, — сказала я, разозлившись на себя, что сразу не
догадалась, кто это звонит. Кто бы еще мог заставить телефонисток на
коммутаторе нарушить мое распоряжение!
— Скажите ему, чтобы он поторопился; я есть хочу, — сказала
она. — Минуточку, дайте я сама с ним поговорю.
Я повесила трубку, потом сняла ее с рычага, а сверху накрыла двумя
подушками.
У Оуэна эрекция прошла, но настроен он был очень воинственно, как маленький
мальчишка. Я поднялась с постели и подошла к нему.
— Видимо, твоя подруга не считает, что ваш с нею разрыв
окончательный, — сказала я. — Она сообщила мне, что хочет есть, и
желает, чтобы ты поторапливался. Тебе, на
...Закладка в соц.сетях
