Жанр: Любовные романы
Чья-то любимая
...у закату, счастливые и откормленные.
Джилл внимательно посмотрела на пальму, будто бы собираясь на нее влезть.
— Ты слишком уравновешенный, — добавила она, словно эта мысль
пришла ей в голову только сейчас. — Все, что ты говоришь, хорошо
взвешено. Я бы с этим не ужилась.
Невзирая ни на что, она одарила меня поцелуем и начала спускаться с холма.
В понедельник рано утром, когда я готовил себе кофе и перебирал в уме, какую
ложь мне изобрести, вдруг зазвонил телефон. Звонила Марта Лундсгаарде, женщина-
резак, работающая у старого Аарона. Официально она называлась публицисткой,
но в общем и целом она была именно женщина-резак.
— Похоже, на
Уорнерз
вам разрешают спать допоздна, — сказала
она.
На часах было полвосьмого. Ее голосом можно было бы стричь ногти.
— Привет, Марта, — сказал я. — Вы правы. Здесь спешить не
любят.
— И почему это у меня не может быть такой расслабленной жизни? —
сказала Марта. — Мисс Пил говорит, что вы в Нью-Йорке будете жить у
нее. Мистер Монд считает, что это выглядит не очень-то прилично.
— Джилл немножко нервничает, — сказал я. — Я же — ее старый
друг. И выступаю в роли успокоительного лекарства.
— Мы ей достанем настоящее лекарство, какой-нибудь
валиум
, —
сказала Марта. — Мистер Монд считает, что, может быть, вам лучше
остановиться в каком-нибудь другом месте.
— Например, у себя дома, вы хотите сказать?
— Где вам будет угодно, — сказала Марта.
— Марта, у меня горит на плите завтрак, — сказал я. — Мне
кажется, лучше бы вы обговорили все это с Джилл.
На другом конце провода наступило молчание. Марта выбирала, какой из резаков
ей применить. Точно так, как до того я выбирал, какую ложь мне придумать для
Пейдж.
— Вы ведь старше, — произнесла Марта. — И могли бы дать Джилл
добрый совет. Она не понимает, что такое реклама в прессе.
— Ох, мне надо бежать — горит яичница, — сказал я.
Когда я пил вторую чашку кофе, вошла Джилл. Она очень мило причесала волосы
и надела синий свитер, отделанный снизу белыми ленточками. Джилл выглядела
свежей и совершенно невозмутимой.
— Марта — доносчица, — сообщила Джилл. Она налила себе немножко
кофе и достала из холодильника мой последний грейпфрут.
— Мне не надо грейпфрута, — сказал я. Но Джилл все равно положила
передо мной половинку, а вторую съела сама.
— Ну, что же ты ей сказала?
— Я ей сказала, что любой человек может делить свою комнату с кем
хочет, — произнесла Джилл. — В этом отношении она не очень-то
может мне навредить. Если моя картина провалится, я смогу впустить к себе в
комнату Кинг Конга, и всем будет наплевать. А если картина получится, никто
даже и рта раскрыть не осмелится, хотя бы какое-то время. И потому мне можно
делать все, что я хочу.
Джилл все прекрасно продумала. Те, кто кидает в людей резаки, не кидает их в
режиссеров, крепко стоящих на ногах. Вот когда режиссеры спотыкаются, тогда-
то и в них начинают лететь резаки. Марте просто придется выждать другой,
более благоприятный случай и, разумеется, именно это она и сделает. За
двадцать лет, проведенных ею у Аарона Мондшиема, она стала отличным
продолжением своего босса. Марта жила для сражений, и она никогда ничего не
забывала.
— Ну, ладно, — сказал я. — Мы будем вместе в одной комнате.
Но если картина получится хорошо, я надеюсь, ты перейдешь в другую студию.
Мне совсем не хочется всю жизнь каждый день нервничать из-за Марты
Лундсгаарде.
Джилл в этот момент разворачивала мою утреннюю газету.
— Увидим, — сказала она.
Пейдж нравилось ставить свою машину ко мне в гараж, подальше от чужих глаз.
У нее был коричневый
мерседес
с откидным верхом. А у меня был
морган
, с
правым рулем, довольно древний, но все еще вполне крепкий, чтобы возить меня
ежедневно с холмов в Бербенк. В те дни я работал над эпизодом для
телепостановки под названием
Линейный монтер
. Это был не очень
многообещающий сериал, написанный по балладе Глена Кэмпбелла. В нем
рассказывалось об одном мощном парне, который работал в телефонной компании,
ликвидируя разрывы на линиях. Для этого надо было часто лазить на столбы и
работать под напряжением.
В эпизоде, которым я тогда был занят, угрозе попасть под высокое напряжение
подвергался милый черный медвежонок. У меня этот медвежонок оказался в очень
рискованной ситуации, и теперь я раздумывал, как бы его из этой ситуации
вызволить. Разумеется, если бы в передаче
Семейный час
американские дети
вдруг увидели, как от электрического тока погибает милый медвежонок, у них у
всех сердце бы сжалось от жалости. Я уже подумывал, как кончить этот самый
эпизод по-хорошему и перейти к другому, в котором банда ненормальных чудаков
похищает этого линейного монтера и требует за него выкуп. А выкуп весьма
своеобразный — они требуют, чтобы телефонная компания предоставила всем в
Америке бесплатное телефонное обслуживание сроком на одну неделю. Иначе они
этого линейного монтера убьют. Когда я писал такие отчаянные сцены, мне
требовалось их тщательно обдумывать. Однако медвежата не очень-то
стимулировали мое вдохновение.
Мой
морган
и я, взбираясь на холм по извилистым дорогам, добрались от
Уорнерз
до моего дома и въехали в гараж, устроенный под первым этажом.
Оказавшись в тени, подальше от палящего солнца, я решил не вылезать и
подождать Пейдж в машине. Можно было бы пройти в дом, что-нибудь выпить и
подождать ее там. Но если я посижу в машине, решил я, то, может быть, смогу
себя заставить подольше думать о медвежонке. Вероятно, в идеале его могла бы
спасти какая-нибудь умница-птичка, но только птичка достаточно больших
размеров, чтобы она сумела стащить бедного медвежонка с этой электрической
проволоки и кинуть в озеро или еще куда-нибудь. Однако вся трудность
состояла в том, что такими большими птицами, которым было бы под силу
улететь, неся в клюве медвежонка, могли быть только кондоры и орлы, а ни те,
ни другие особым дружелюбием не славятся.
И все же у этой идеи были свои возможности. Благодаря тому, что кондорам
сейчас грозит полное исчезновение, упомянуть именно их было бы как раз
кстати. Допустим, что есть очень дружелюбный кондор. Скажем, его когда-то
сшибла машина, но спасла и выходила какая-нибудь маленькая старушка из
Энцино. Ну что-нибудь в этом роде. Допустим, тот кондор захотел показать
всей цивилизации, как он благодарен этим маленьким старушкам. Даже невзирая
на то, что большие бизнесмены отправляются в леса и строят свои предприятия
в местах, где гнездятся кондоры. К тому же, если уж мы будем рассказывать
про кондора, можно было бы попробовать и найти такого строителя предприятий,
который бы стал спонсором этого фильма. И совсем неплохо было бы назвать
такую строительную компанию как-нибудь так:
Кондорский кондоминимум
.
В общем, мне показалось, что эта идея может во что-то вылиться. Ну, кто еще
придумает, как кондору пришло в голову спасти медвежонка от электрического
тока? Конечно, это было нелепо. Но ничуть не более того, что, по моим
представлениям, вот-вот должно было случиться со мной.
Пока я вымучивал решение ситуации с кондором, во двор въехала Пейдж. Возле
моего
моргана
остановился
мерседес
с откидным верхом. Я нажал на кнопку
дистанционного управления и за ним тихо закрылись двери гаража, более или
менее надежно скрыв нас от любых взоров. Правда, при этом мы оказались в
полной темноте. Поскольку я сидел с правой стороны своей машины, а Пейдж — с
левой стороны своей, мы находились довольно близко друг от друга. Я протянул
руку и Пейдж ее взяла. В гараже было ничуть не темнее, чем в кинотеатре, и
когда у меня глаза немножко пообвыкли, я огляделся.
— Почему ты всегда такой спокойный? — спросила Пейдж. —
Абсолютно всегда.
На Пейдж был костюм для тенниса.
— Потому что на своем веку я переделал уйму всяких дел, — сказал
я. — Я действительно сделал очень много дел, и ни одно из них меня не
прикончило. Может, это и дало мне чувство безмятежности.
— Давай трахнемся прямо в машине, — сказала Пейдж, сменив тему
разговора.
— Здорово сказано! — заметил я, на мгновение почувствовав даже
отвращение к той, которая была плодом моего собственного воспитания. В конце
концов, такой вульгарности эту девицу научил я сам — было время, когда Пейдж
это было нужно, так же как другим нужны тонизирующие напитки. Ее художник не
очень-то научил ее, как выражать мысли словами. Престон, у которого никакой
своей языковой манеры не было вообще, мог просветить ее еще меньше. И
показать Пейдж, насколько поступки зависят от слов, выпало на долю мне.
— Да нет, я действительно хочу трахнуться здесь, — сказала
Пейдж. — Я эту машину купила только что; не знаю, может, сиденья не
всегда будут так здорово пахнуть.
Мерседес
Пейдж действительно был в употреблении не больше недели. Престон
подарил его жене на день рождения, чтобы отпраздновать большое событие — его
комедия ужасов под названием
Гардения вурдалаков
сделала за первый месяц
проката такие сборы, что все были просто потрясены. Дорогие кожаные сиденья
мерседеса
и впрямь выглядели шикарно, и так же, разумеется, выглядела сама
Пейдж. Исходивший от нее запах вобрал в себя солнце, пот и чистоту кожи.
— Пейдж, я ведь мужчина толстый, — сказал я.
— Ну и что? Заднее сиденье очень поместительное, — сказала
она. — И к тому же, можно не закрывать двери.
И, для пущего моего удовольствия, она встала на переднее сиденье во весь
рост и начала стаскивать с себя теннисный костюм, что было достаточно
сексапильно уже само по себе. Но Пейдж стаскивала его с себя так, как, по-
видимому, умеют делать только молодые девицы. Она проделывала какие-то
движения и проявляла большое нетерпение. Все это, разумеется, совершалось
без малейшей стыдливости, как будто бы раньше никто никогда не считал, что в
раздевании есть нечто романтическое. Правда, это было в те времена, когда
считалось, что немало романтического есть и в самом сексе. У Пейдж и ее
молодых друзей отношение к сексу стало таким же обыденным, как, скажем, у
меня — к теплой ванне. Для них это было просто еще одним повседневным
житейским упражнением. Свет свечей, и всякие там цветы не представляли для
них никакого интереса. А такие вещи, как сознание вины или раскаяние, их
абсолютно не трогали. Они воспринимали секс без всяких рассуждений, как я,
например, пью хороший виски. Если же к ним проявляли хоть чуточку нежности,
это вызывало искреннее удивление, как будто бы в обычный напиток добавили
нечто совсем необычное.
— Послушай-ка, я ведь говорю серьезно, — произнесла Пейдж, ставя
одну ногу на дверцу машины, чтобы снять носок. — Я буду в полном
порядке.
Это было ее любимое выражение —
полный порядок
. Каждый раз, когда Пейдж
казалось, что ей чего-то очень хочется, она говорила:
Будет полный порядок,
да?
К своим желаниям Пейдж относилась столь же беззастенчиво, как и к
своему молодому телу. Все вокруг нее было либо
в полном порядке
, либо
отвратительно. Пейдж еще не достигла того возраста, когда человек замечает,
что в реальной жизни многое находится где-то между тем и другим.
Беглые высказывания Пейдж о
полном порядке
все время казались мне
пикантными. Для этого была своя причина. И я не замедлил сделать все, чтобы
выражение
в полном порядке
у нее закрепилось. Похоже, что как только ей в
голову приходила какая-нибудь фантазия, тело Пейдж начинало тут же
приспосабливаться к ее смелым замыслам. Я втиснулся на заднее сиденье рядом
с Пейдж, и столь отлично пахнущие кожаные сиденья тут же стали такими
скользкими от пота, что будь у нас хоть чуточку побольше места, мы бы
немедленно скатились прямо на холодный цементный пол гаража. С моей точки
зрения, все было далеко не в полном порядке. Однако Пейдж умудрилась встать
на дыбы, зацепившись одной ногой за переднее сиденье. В темноте гаража ее
глаза светились.
— Видишь, я ведь тебе говорила, — произнесла Пейдж, плотно смыкая
вокруг меня руки и ноги, чтобы я не мог двигаться. Равновесие у меня в этот
момент было слишком непрочным, и позволить себе разговаривать я не мог. Почему-
то мне было немножко грустно. Пейдж была просто чудесная, честное слово —
совершенно невинная и безо всякого порока. Ей надо было лишь трахаться на
заднем сиденье, где и когда ей только вздумается. На какое-то время тело
Пейдж прильнуло к моему, как рыбье. И потому я подумал, что какого-то
порядка
я все-таки добился. Глядя на отдыхающую Пейдж, я решил, что мне
грустно за нее, а не за себя. Я испытывал те же чувства, что вызывают стихи
Китса. В свои двадцать пять лет, Пейдж была настолько идеальна, какой уже не
будет больше никогда. Ей бы не меняться, не стареть, не терять румянца, не
уставать, не раздражаться. И именно мысль о том, что ей тоже придется пройти
через все это, и навеяла на меня грусть. Мне хотелось, чтобы жизнь, хотя бы
на этот раз, сделала исключение.
Когда мне удалось выкарабкаться, оказалось, что в спешке, когда я так хотел
ублажить Пейдж, я сбросил один свой ботинок под
мерседес
и теперь не мог
его достать. Я стоял в собственном гараже, без обуви и без брюк, и
чувствовал, что для такой глупости я уже слишком стар.
Пейдж вылезла из машины, вся потная и беззаботная, и заглянула под машину в
поисках моего башмака.
— Ты чуточку подожди, — сказала она. — В конце концов, он от
меня не ускользнет.
Она откинула мокрые волосы и поднялась по ступенькам ко мне в кухню, неся в
одной руке свой купальник-бикини. Когда я вошел в кухню, Пейдж сидела на
табуретке, за обе щеки уплетая крекер с арахисовым маслом. Она набрала номер
телефона, чтобы справиться у горничной о своем годовалом сынишке. На ее
молодые грудки налипло несколько моих седых волос, и, разговаривая, она
небрежно смела их рукой. Когда я, без ботинок и с расстегнутой ширинкой,
неуклюже вошел в комнату, Пейдж одарила меня счастливой улыбкой.
— Кажется, он сегодня сказал какое-то слово, — сказала она,
положив трубку. — Правда, по-испански. Мне надо уделять ему больше
времени.
— Вот теперь у тебя и будет такая возможность, — сообщил я. —
Мне надо на этой неделе поехать в Нью-Йорк.
Пейдж взглянула на меня поверх банки с арахисовым маслом — это была одна из
вещей, навязанных мне Джилл.
— Я не хочу, чтобы ты ехал, — сказала Пейдж. — Престон куда-
то надолго собирается.
Потом она нахмурилась, как будто ей вдруг пришла в голову какая-то мысль.
— Ты ведь никогда никуда не ездишь, — сказала она.
Я обнял ее, надеясь, что это поможет мне избежать лжи. Но Пейдж небрежно
сбросила мою руку и столь же небрежно запустила свою ко мне в штаны и
схватила мой член. При этом она продолжала жевать крекер с арахисовым
маслом. Взгляд Пейдж был глубоко созерцательным настолько же, насколько и ее
ласка, коли на то пошло. И то и другое показывало, что Пейдж настроилась
провести небольшое исследование.
— Ты когда-нибудь от той женщины какие-нибудь известия
получаешь? — спросила Пейдж.
— От какой женщины? — произнес я, полагая, что она имеет в виду
Джилл.
— От той, которая устраивала вечеринку, где мы с тобой
познакомились, — ответила Пейдж. — Ты еще, бывало, оставался ночью
у нее спать, когда слишком напивался. Ее звали Петси, не помню фамилию.
Пейдж имела в виду Петси Фэйрчайльд, мою старую-старую подружку, муж которой
— теперь, правда, уже бывший — был по-на-сто-я-ще-му архитектором,
создававшим кинозвезд. И именно в доме у Петси я познакомился с Пейдж, да и
не только с ней, но и со многими из ее предшественниц.
— О, Петси, — произнес я. — Она ушла от мужа и сейчас живет в
Мендосино со своими девочками.
Я очень обрадовался, что Пейдж подумала вовсе не о Джилл. Совершенно
неожиданно ее ласка вдруг, к счастью для нас обоих, возымела свое действие.
Да и не было причин, чтобы вышло по-другому, потому что ведь глыб я не
ворочал. Пейдж же, которая, по всей видимости, не раз испытывала в своей
жизни преждевременную эякуляцию, так никогда и не осознала, что я мог
держаться с ней более или менее на равных только потому, что глыбы ворочать
мне приходилось очень-очень редко. В
мерседесе
же я весь сосредоточился на
том, чтобы не свалиться в расщелину между сиденьями. Примерно в то же самое
время, когда оживление Пейдж достигло пика, мой ум уже освободился и от
эмоций и от желания. И я снова погрузился в размышления над медвежонком,
правда, пока еще не совсем осознанно.
Возраст может оказаться неожиданной удачей. Семя несколько медлит в стволе,
но ствол тем не менее поднимается быстро. Холодный язык Пейдж еще хранил на
себе вкус арахисового масла. Она уперлась локтями о край древней
посудомоечной машины покойной Клаудии. Машина эта была марки
мейтаг
,
вероятно, одна из самых первых моделей. А Пейдж обвила своими загорелыми
ногами мои старые толстые ляжки и подняла свои бедра. Она вся сжималась и
мычала, и визжала, и вздыхала. Близко от меня стояла солонка. Я насыпал
Пейдж на соски немножко соли и медленно ее слизывал, пока соски не стали
красными, как малина.
— О, как прекрасно, — прошептала Пейдж. — Как это прекрасно!
Наверху, над ее трепещущими грудками, за окном своей кухни я мог видеть
покрытые молочной дымкой холмы. Я ее действительно любил, по-особому, но
достаточно сильно для того, чтобы мне хотелось снова увидеть ее здесь,
увидеть, как она беззаботно вгрызается в оставленную Джилл банку с
арахисовым маслом. Пейдж ушла на полчаса позже, чем задумала. При этом она,
по-видимому, уже не хотела говорить про Нью-Йорк. Я вскользь упомянул о каком-
то тексте, который мне надо было писать. Упомянул настолько вскользь, что
Пейдж тут же решила на это время съездить в Тахое, повидать подружку. Мы
расстались в полном согласии; Пейдж посасывала кусочек лимона, который она
обнаружила у меня в холодильнике.
ГЛАВА 6
Джилл и в самом деле купила себе белый брючный костюм. Я никак не мог этому
поверить и так ей об этом и сказал.
— Не могу поверить, что ты купила этот брючный костюм, — сказал я.
— Замолчи, даже не хочу об этом говорить, — разозлилась Джилл.
Она стояла на тротуаре и с каким-то отчаянием смотрела на свое бунгало, как
будто никогда его больше не увидит. У большого белого лимузина ждал шофер,
держа для нас дверь нараспашку. Джилл заглянула внутрь автомобиля с таким
видом, с каким смотрят в бездну. И впрямь, внутри этот лимузин был не
намного меньше бездны. В таком лимузине чувствуешь себя все равно как в
кожаной синей пещере.
Сразу бросилось в глаза, что Джилл очень нервничает.
— Твой брючный костюм очень привлекателен, — сказал я со
значением.
— Я тебе велела про это заткнуться, — сказала Джилл. —
Ненавижу обсуждать тряпки.
Джилл была слишком возбуждена, и задирать ее я не стал. Но ничего серьезного
мне в голову не шло. Поэтому мы молчали. Нас везли в аэропорт. Напряжение
Джилл передалось и мне, и я тоже стал нервничать. Я вдруг решил, что совсем
некстати надел это свое спортивное охотничье пальто, да и новый красный
галстук тоже.
После долгого молчания мы в конце концов поднялись в Боинг-747. Места у нас
были в первом классе, а это все равно, что попасть в элегантную гостиную,
где грациозные горничные подают тебе разные напитки и соленый миндаль. Через
какое-то время эта элегантная гостиная вдруг взревела и поднялась в небо,
оставив под собой слой смога. Под нами расстилался голубой Тихий океан.
Джилл сжала мне руку.
— Я всегда жду, что самолет вот-вот рухнет, — сказала она. —
И именно тут это и бывает, если уж бывает.
— Раз, уж мы не стали говорить про тряпки, давай не будем говорить о
катастрофах, — попросил я.
Я не очень-то привык путешествовать в первом классе огромных самолетов, или,
коли на то пошло, в любом классе любых самолетов, потому что последние
несколько лет никуда из Голливуда вообще не выезжал. На мое счастье, я
всегда быстро приспосабливаюсь к почти любой роскоши. До того, как мы
пролетели через Большой каньон, я выпил три рюмки водки с мартини, а после
этого настроение у меня стало таким, что я готов был приветствовать все, что
бы со мной ни случилось.
Оглянувшись вокруг, я сказал:
— С этого самолета мало кто пошлет свои фамилии в конвертики этого
журнала
Разнообразие
.
Остальные посетители этой гостиной были просторно размещены по ее периметру.
Как я заметил, единственной личностью, имевшей отношение к кино, здесь была
бывшая жена менеджера Мерилин Монро.
— Много ты знаешь, — произнесла Джилл. — Позади нас сидит
Бертолуччи.
На самолете Джилл вновь приобрела какую-то уверенность, как мне показалось.
По крайней мере, она начала перелистывать журналы. В данный момент у нее в
руках лежал
Спортс иллюстрейтед
, который я купил в газетном киоске
аэропорта. У меня в небольшом саквояже было с собой немало книг, но читать
не хотелось. Я попивал водку с мартини и смотрел, как подо мной проносится
Америка.
— Мне кажется, это не Бертолуччи, — сказал я, искоса бросив взгляд
на человека, сидевшего позади нас; на нем забавно смотрелись джинсы фирмы
Левис
. — Я думаю, это какой-нибудь остолоп юрист.
— Много ты знаешь, — повторила Джилл. — Ты хоть что-нибудь
знаешь про спортсменов?
— Был женат на спортсменке, — ответил я. — И в конечном
счете, немножечко ее узнал. Почему ты спрашиваешь?
— Наверняка, они очень отличаются от меня, — сказала Джилл. —
У них на первом месте тело, а не ум. Что видно уже по этим фотографиям.
Вскоре я погрузился в процесс поедания удивительно вкусного обеда. Пищу нам
принесли, когда мы летели над штатом Аризона, и подавали почти до самого
штата Огайо. Икра — над Каньоном, утка с апельсинами — над Скалистыми
горами, мясо, запеченное по-алясски, — где-то к востоку от реки
Миссисипи. Я без особого успеха попытался вспомнить, что было главным у
Клаудии, — тело или ум. И то и другое всегда одерживали верх надо мной,
так что я не знаю, какое это могло иметь значение.
— Конечно, ты слишком много думаешь, — заметил я, наслаждаясь
десертом.
— Предполагается, что эта ремарка должна помочь? — спросила Джилл.
К этому времени земля под нами стала совсем темной, и замигали огоньки, как
я подумал, там, где должны были находиться небольшие городки по берегам
Аллегейни. Джилл теперь расслабилась, а я стал нервничать, как-то помрачнел,
невзирая на все, что выпил и съел, и даже на бренди, который потягивал в
этот самый момент.
Чувство жалости к себе самому, свойственное мне в обычных условиях, как-то
всегда становится сильнее в сумерках. Иногда, безо всякой на то причины, я
вдруг погружаюсь в это чувство, как-будто жалость к себе — это плавательный
бассейн или же бегущая верховая волна.
Мое состояние жалости к себе было немедленно зарегистрировано на чутком
радаре Джилл. Она тут же пробудилась из своего крепкого сна и спросила:
— Что с тобой?
— Продолжай спать, — сказал я, встряхивая в бокале бренди. Мне
показалось, я произнес эти слова весьма весело и даже загадочно.
— Не трать на меня зря эти твои касабланковские жесты, — сказала
Джилл. — В любом случае, на меня Хэмфри Бонарт никогда не действовал.
Ты жалеешь, что не остался дома со своей девицей, да?
— Не так, чтобы уж очень с моей, — сказал я. — В конце
концов, моя девица здесь при мне. У меня такое чувство, будто бы я слишком
много раз побывал в гостях на этой вечеринке.
— Но ведь это м-о-я вечеринка, — сказала Джилл, и вид у нее был
слегка обиженный. — Я имею основания позволить себе думать, что прийти
в гости ко мне на вечеринку тебе было бы приятно.
— О, конечно же, приятно
...Закладка в соц.сетях
