Жанр: Любовные романы
Ласковые имена
... а на вечер я планирую небольшую
вечеринку. Хлопья можешь принести с собой, — добавила Аврора, заметив,
что у него осталось еще полчашки. Затем, похрустев по легкой паутинке,
которая выложилась из хлопьев на полу кухни, она направилась наверх в свою
спальню.
Через несколько часов, когда уже занимался вечер, она, сидя в своем
эркерчике с рюмкой виски, слушала воркотню Генерала, завязывавшего галстук.
Это был красный галстук, который она сама ему купила несколько дней назад;
он очень шел к его костюму цвета древесного угля.
— Зачем мне надевать костюм и галстук, если мы собираемся играть в
покер? — спросил он. — Альберто и Вернон наверняка не станут
наряжаться.
— Я рада слышать, что ты называешь их по именам, — сказала Аврора,
глядя в темнеющий двор. — Это многообещающее начало.
— Ты не ответила на мой вопрос. Почему я единственный, кто должен
одеваться?
— Ты не один, — возразила Аврора. — Я намерена облачиться в
великолепный наряд, и сделаю это совсем скоро. А ты, Гектор, хозяин; мне
кажется, это положение, которым тебе надо бы гордиться. Кроме того, в
костюме ты выглядишь довольно привлекательно, а в спортивной одежде —
смешно. Если ты не возражаешь, в нашей новой жизни ты станешь тем, кто
всегда нарядно одет.
— Черт возьми, пока мне в этой новой жизни не нравится ничего. Ты,
кажется, считаешь, что приятно, когда рядом будет крутиться трое мужчин?
— Четверо, когда будет приезжать Тревор. Не считая тех, с кем я могу
еще познакомиться.
— Я знаю, что мои дни сочтены, — угрюмо сказал Генерал, надевая
пиджак. Его мрачность из злобной превратилась в отрешенно-благородную.
— Я знаю, что ты стараешься от меня избавиться, — продолжал
он. — Я чувствую, когда меня хотят выжить. Тебе не надо притворяться.
Ты знаешь, наши солдаты никогда не умирают... они просто растворяются. Мне
кажется, мой долг теперь в том, чтобы просто раствориться в темноте улицы.
— Господи Иисусе! — воскликнула Аврора. — Никогда не ожидала,
что такие речи будут звучать в моей спальне.
— Да, ты права, — стоически согласился Генерал.
— Напротив, это чушь собачья, если мне будет позволено вульгарно
выразиться. Ты прекрасно знаешь, как я тяжело меняю основные условия своей
жизни.
— Ох, — сказал Генерал.
— Гектор, тебе не помешает завести себе нескольких друзей, даже если
это будут другие мои поклонники. Ты слишком долго не видел никого, кроме
своего шофера и своих псов.
— Ну хорошо, попытаюсь, — пообещал Генерал, стоя перед зеркалом по
стойке смирно. — Я просто не понимаю, Аврора, что ты делаешь. Я никогда
не понимаю, что ты делаешь, и я никогда не пойму, чего ты хочешь. Ты для
меня — сплошная тайна.
— Хоть это радует, — заметила Аврора, отвечая ему улыбкой.
Генерал молча смотрел на нее, все еще выполняя команду смирно.
— Отличная выправка, — похвалила Аврора. — Почему бы тебе не
спуститься за льдом? Наши гости вот-вот прибудут, а мне еще придется
задержаться.
Позднее, взглянув в окно, она увидела, как к дому одновременно подъезжают
два
линкольна
: старый и новый. Она подняла раму повыше, чтобы разглядеть
прибывших и услышать, что они будут говорить. Альберто, она могла это
видеть, нес в своих руках охапку цветов. Увидев позади себя Вернона, а
впереди у дверей — Генерала, он растерялся. Инстинкт подсказывал ему
ощетиниться, но он был не уверен, что для этого был подходящий момент. По
торжественному случаю Вернон надел стетсон. Аврора с улыбкой ждала, и
наконец увидела, что Генерал сходит с крыльца, протягивая руку для
приветствия.
— Заходите, джентльмены, — пригласил он их своим хриплым голосом.
Вернон снял свой стетсон, и джентльмены вошли.
Аврора полюбовалась вечером, потом встала, бросила халат на кровать и пошла
в гардеробную выбирать себе платье на вечер, а потом, когда она его выбрала
и подобрала подходящие бусы, она достала щетку и постояла перед Ренуаром,
причесываясь и глядя на двух молодых женщин в желтых шляпах. Как всегда, ей
пришло в голову, что их веселость казалась значительно спокойнее, чем когда-
либо была ее собственная. Затем фигуры двух женщин стали неясными, и картина
сделалась открытым окном ее памяти: выглянув в него, Аврора увидела себя
счастливой — с матерью в Париже, в Тревором на яхте, с Редьярдом во мхах
Чарлстона. Ей казалось, что все тогда было счастьем, и лишь потом столько
было сказано или сделано.
Вскоре мгла, застилавшая ей глаза, рассеялась, две простые молодые женщины
вновь заулыбались ей из своего розового и желтого далека. Она вытерла щеки,
кончив одеваться, весело спустилась к своим кавалерам, которые весь вечер
думали, как она безмерно восхитительна.
КНИГА II
ДОЧЬ МИССИС ГРИНУЭЙ1971—1976 Первым любовником Эммы был ее банкир, крупный печальный житель Айовы по
имени Сэм Бернс. Своим грустным видом он немного напоминал таксу. Когда
наметилась их любовная связь, он был женат двадцать шесть лет.
— Значит тебе вдвое легче оправдаться, — пошутила Эмма. — Я
замужем всего одиннадцать лет.
Когда они раздевались, она всегда разговаривала с Сэмом, опасаясь, что иначе
он может передумать и выйти из комнаты своей неуклюжей походкой. Но
упоминание о его семейной жизни оказалось ошибкой. Оно сделало его еще более
грустным. Он был первым вице-президентом небольшого провинциального банка в
Де-Мойне, очень любил своих жену, детей и внуков. Он и сам не знал, почему
проводит время для ланча в постели с женой своего клиента.
Должно быть, Бог
нас всех создал грешниками
, однажды сказал он. Но потом ему пришло в
голову, что его жена Дотти никогда бы не стала грешить, во всяком случае,
тем способом, каким только что кончил грешить он, — и его большие брови
нахмурились.
— Не думай об этом, Сэм, — сказала Эмма. — Это не так
безнравственно, как рассказывают.
— Я всю свою жизнь был банкиром, — задумчиво сказал Сэм.
— Ты и сейчас банкир. О чем ты говоришь?
Он молча сжал ее. Он имел в виду, что больше недостоин своей профессии;
теперь он чувствовал себя прелюбодеем, и это ощущение часто не покидало его
целыми днями. Всю свою жизнь он был исполнен сознания долга, поддерживал
респектабельность, и лишь для того, чтобы совершенно лишиться ее на
пятьдесят втором году и спать с женой своего клиента. По крайней мере, его
покойным родителям никогда не придется узнать об этом, даже если бы он был
уличен и опозорен. Но это станет известно его жене и детям. Иногда, когда
его маленькие внучки Джесси и Джинни возились на его коленях, он чувствовал
себя недостойным их, и от отвращения к самому себе был готов расплакаться. В
такие моменты он начинал слишком громко смеяться, досаждая этим всем
домочадцам.
— Тише, дедушка, как ты шумишь, — говорила Джесси, затыкая
пальцами уши.
Сэм думал об Эмме как о жене клиента, хотя по всем действительным намерениям
его клиенткой была она сама. Флэп Гортон давно махнул на это рукой, с тех
пор как принял позу недоступного ученого. Все счета и финансовые
распоряжения, например приобретение необходимой ссуды для выкупа дома, он
доверил жене. Правда, его поза не мешала ему постоянно выражать недовольство
ее неспособностью поддерживать семейный бюджет в равновесии.
Их споры из-за денег были яростными и полными горечи, в них выливалось все
разочарование друг другом. Когда спор начинался, Томми и Тедди хватали
первый попавшийся баскетбольный мяч или скейтборд и убегали из дома. По
прошествии нескольких лет, когда Эмма и Флэп исчерпали все свои доводы в
спорах, даже из-за денег, ее самым отчетливым воспоминанием о жизни в Де-
Мойне была одна картина: она сидит на кухне за столом, пытаясь успокоиться и
чувствуя вину перед мальчиками, которых видит за окном. Томми часто лежит на
траве у дорожки перед домом, отказываясь играть, в напряженном ожидании,
когда это кончится и он сможет вернуться домой к своим журналам по научной
фантастике и к занятиям минералогией. Тедди, еще более несчастный маленький
мальчик, жаждущий любви так сильно, что он выпивает ее как воду. Он ведет
мяч ужасно и делает, как обычно, неудачные броски мячом по кольцу, который
пролетает в двух футах от его ободка; либо в одиночестве объезжает круг за
кругом на своем скейтборде. И все это под холодным небом Айовы.
Томми, который сам был полон напряжения, мог жить в такой натянутой
обстановке. Ему было достаточно улечься на своей койке и читать, не отвечая
на вопросы и не откликаясь на просьбы. Но Тедди были нужны руки, которые
обнимали бы его, уши, слушающие его. Он хотел, чтобы все, кто жил в доме,
нежно любили друг друга. Эмма знала об этом. Жажда любви, переполнявшая ее
сына, мучила ее в то время, как ее брак угасал. Томми не испытывал
потребности в иллюзиях, а Тедди они были нужны, и все его надежды были на
мать.
К счастью для всей семьи, первые пять-шесть лет, когда мальчики были еще
очень маленькие, Эмма с Флэпом были счастливы друг с другом. Хотя бы это
делало им честь. Какое-то время их совместная жизнь еще обладала некоторой
активностью, благодаря которой им удалось перебраться из Хьюстона в Де-Мойн,
где Флэп преподавал шесть лет. На шестой год он получил постоянную
должность, хотя так и не закончил свою книгу о Шелли. Они купили себе дом и
прожили в нем два года, когда Эмма вдруг обнаружила, что хочет соблазнить
Сэма Бернса, своего кредитора по закладной. За эти два года что-то
пошатнулось. Флэп спокойно начал свою карьеру и столкнулся с неудачей. Он
всегда ее ожидал и легко с ней смирился. В обстановке научной жизни она была
столь же обычной и удобной, как его комнатные туфли и курительная трубка. Но
он ненавидел Эмму за то, что она позволила ей произойти. Именно Эмма должна
была требовать от него удачи. Она была обязана подталкивать его, пилить, при
необходимости — кусаться. Вместо этого она предоставила его самому себе,
хотя и знала, что он предпочтет просто сидеть за книгой, пить кофе и
разговаривать о литературе, или, как это позднее у него вошло в привычку,
трахать студенток.
Эмма также знала, что ей полагалось делать, но заставлять Флэпа добиваться
успеха, а самой при этом воспитывать двух мальчиков было ей не по силам.
Жаль конечно, но это вообще было ей не по нутру. Флэп неправильно понял ее с
самого начала. Она тоже любила сидеть и читать. Еще она любила петь песни со
своими мальчиками и говорить с ними о жизни, пить вино, есть шоколад,
выращивать цветы, готовить пять-шесть блюд, которые ей действительно
удавались, смотреть кино и телевизор, а временами заниматься любовью, —
и все это без какой-либо определенной последовательности. К тому же
преуспевающие ученые всегда казались ей противными, а неудачники иногда
бывали довольно милыми. Она знала, каким несносным станет Флэп, если
добьется успеха, и надеялась на некую середину — положение, которое
позволило бы ему оставаться дружелюбным и спокойным и немного склонным к
домоседству, чтобы он охотно проводил время с мальчиками, а иногда — и с
ней.
Позднее она думала, что книги о Шелли было бы достаточно. Одной книги как
раз хватило бы. В собственном мнении он утвердился бы навсегда. Но он
слишком долго занимался деталями, продолжал читать, доводил до блеска, в
результате так и не дописав последние две главы. Флэп опубликовал три
статьи, которых хватило для получения постоянной должности, но на том дело и
кончилось. Эмма была слишком горда, чтобы его упрекать, она никогда бы не
стала его пилить. Ненавидя ее за гордость, Флэп в отместку стал придираться
к тому, как она тратит деньги. Вскоре вся активность, которая еще
сохранялась в их отношениях, была направлена на деньги; единственной формой
общения стали теперь споры из-за денег. Все прочее, включая секс, сделалось
безличным, механическим, бессловесным. Флэп уходил в библиотеку,
факультетский клуб, в свой офис, встречался со студентами и коллегами. Центр
его эмоциональной жизни сместился. Шесть или восемь месяцев Эмма не обращала
на это внимания, а потом ей так до боли захотелось любви, что даже гордость
отступила.
— Ты меня забросил, — как-то закричала она в разгар ссоры из-за
кондиционера. — Сейчас лето. Почему ты остаешься там целыми днями?
— Это моя работа.
— Какая работа? Какая работа? Лето. Ты мог бы читать здесь.
— Тебе не приходило в голову, какая ты неинтеллектуальная? Ты просто
ненавидишь университеты. Ты это замечала?
— Да, мне это известно. По крайней мере, я ненавижу факультеты. Я их
терпеть не могу, потому что в них царит скука.
— Какая ты самонадеянная, — Флэп был задет за живое. — Кто же
там скучает?
— Каждый преподаватель в этом чертовом университете. Они просто не
сознаются. По крайней мере, я же не скрываю, когда мне скучно.
— То есть всегда, — заметил он.
— Не всегда.
— Если бы ты хоть притворялась немного повеселее, ты была бы
привлекательнее.
— А зачем мне притворяться?
— Ради мальчиков.
— Заткнись. Я мальчиков вижу не шесть минут в неделю. Когда я с ними, я
не скучаю. Они меня ободряют. Если бы тебя это интересовало, они бы и тебя
ободрили.
— Моя скука и у моих коллег гораздо культурнее твоей веселости.
— Так и сиди с ней, ученый дерьмовый. Мне не нужно быть культурной в
собственной спальне.
На этом месте Флэп ушел. Он замкнулся в своей профессии и стал реже
ссориться с женой. Томми, не по годам развитой, одиннадцатилетний начитанный
мальчик, заметил это и стал упрекать свою мать в отдалении отца.
— Сколько в тебе злости, — заметил он однажды утром. — Мне
кажется, это из-за тебя папа от нас так отошел.
Эмма остановилась и посмотрела на него.
— Как тебе понравится, если я в тебя запущу этим блином?
Но Томми не отступал, по крайней мере, в эти несколько минут.
— Мы с братом тоже здесь живем. И у нас есть право на собственное
мнение.
— Я рада, что ты признаешь в нем своего брата. Обычно ты этого не
делаешь. Учитывая, как ты относишься к Тедди, у тебя мало оснований
рассуждать о чьей-то злости, ты не согласен?
— Ну, это разные вещи, — возразил Томми. Спор его увлекал.
— В чем же разница?
— Тедди слишком мал, чтобы уйти. Ему приходится с этим мириться. А папе
— нет.
Эмма улыбнулась.
— Ты настоящий внук своей бабушки. Это меткое замечание. Возможно, мы
могли бы договориться. Ты постараешься быть подобрее к Тедди, а я — к папе.
Томми покачал головой.
— Так не пойдет. Этот парень чересчур меня раздражает.
— Тогда ешь свой завтрак и не цепляйся ко мне.
Вначале фигура Сэма и его печальный вид очаровали Эмму. Когда она приходила
в банк, его крупное лицо всегда оживлялось. С тех пор, как она активно кого-
нибудь желала, прошло столько лет, что ей потребовалось долгое время на то,
чтобы распознать свои чувства, а затем — еще восемь месяцев ушло на то,
чтобы решиться на какие-то действия в связи с этим. Она встречала его жену,
маленькую коренастую болтливую, чрезвычайно занятую собой женщину по имени
Дотти, возглавлявшую половину общественных и благотворительных организаций
Де-Мойна. Она, казалось, могла уделить Сэму немного своего времени, и в
целом была так довольна собой, что Эмма никогда не испытывала угрызений
совести, соблазнив ее мужа. Было очевидно, что Дотти не будет сокрушаться,
если у нее на несколько часов отнимут Сэма.
Восемь месяцев Эмма с ним флиртовала. Она не могла сравниться в кокетстве со
своей матерью. У нее не было других занятий романтического или
эмоционального свойства, но находилось множество причин для посещения банка.
Сэм Бернс понятия не имел, что с ним флиртуют, но он явно оживлялся, когда
молодая миссис Гортон на минутку заходила в банк, чтобы с ним поздороваться.
Его секретарша, Анджела, сознавала это немного лучше, но она никогда бы не
заподозрила Эмму в подлинно темных намерениях.
— Только ты, милая, заставляешь его краснеть от смущения, —
сказала она Эмме. — Я всегда радуюсь, когда ты приходишь. Он
избавляется от грусти легче, чем любой другой мужчина из тех, кого я знаю. Я
этого мужчину видела таким подавленным, что он едва мог мне диктовать.
Эмма подружилась с Анджелой. Она была не болтлива. Вообще-то вначале Эмма
какое-то время не была уверена в успехе своего кокетства. Казалось, не
найдется способа завлечь столь крупного печального респектабельного мужчину
из банка в незаконную постель. И даже если ей удастся выманить его из банка,
где найти эту незаконную постель? Эмма говорила себе, что это несерьезно,
что ей нужно лишь внимание, сознание, что кто-то может приободриться, когда
она входит в комнату. Но вообще-то это была неправда. Ее домашняя
сексуальная жизнь скатилась до уровня, который в прежние времена она оценила
бы как невероятно низкий. Флэп сделал счастливое открытие: новое поколение
студенток, которых он учил, придавало сексу не больше нравственного
значения, чем, например, принятию горячей ванны. Более того, поскольку он
был по натуре ленив, его порадовало то, что, как выяснилось, ему даже не
надо разыскивать этих студенток — в неряшливой одежде, достигшие брачного
возраста, двадцатилетние девушки с удовольствием останавливали свой выбор на
нем. Часто для совращения достаточно было зайти в комнату, может быть,
послушать несколько записей и покурить с ними травки. Он быстро
пристрастился к студенткам и все реже обращался к своей жене — только под
действием алкоголя, либо чувства вины.
Эмма знала, что у Флэпа более сильные сексуальные побуждения, чем он
расходует дома, но ни о чем его не расспрашивала. В собственной постели она
ощущала свою подчиненность, что само по себе было унизительно. Она не хотела
отягощать ситуации, выказывая ревность. Прошел год, половину этого времени
она чувствовала отчаяние, но так маскировала его различного рода
деятельностью, что, как ей казалось, никто его не замечал. Она говорила
себе, что надо воспринимать вещи как они есть: ей нужен любовник. Но она
жила в районе среднего класса, в городе, населенном средним классом, и у нее
на руках было двое мальчиков, которых надо растить, и дом, о котором надо
заботиться. Где взять время на любовника и как его найти в таком месте? Она
понимала, что Сэм Бернс — глупая фантазия. Его было невозможно вытащить из
банка, а если бы это и удалось, это его слишком напугало бы — ни один
мужчина по своему виду не был настолько не склонен к супружеской измене.
И Эмма поставила крест на этой фантазии, а потом и на всех фантазиях. У нее
стали опускаться руки; она сказала себе, что от этого плана надо
отступиться. Затем однажды в ноябре она сидела в банке, болтая с Сэмом и
Анджелой, а потом Сэм надел пальто, объявив, что должен поехать посмотреть
принадлежащий банку дом, который будет выставлен на продажу. Эмма оживилась.
Тут же она изобрела подругу, которая собирается переезжать в Де-Мойн и
которой, возможно, потребуется как раз такой дом. Сэм Бернс был очень рад
взять ее с собой; ему и самому этого хотелось, но он никогда бы не смог
выдумать подходящий повод для приглашения.
Было очень холодно, и оба они ужасно нервничали. В доме не было мебели. По
его глазам Эмма понимала, что он хочет ее. Она также знала, что решать ей.
Они молча обходили пустой дом, и в конце концов неуклюже столкнулись. Она не
знала, что делать. Сэм был чересчур высок, до него было не дотянуться. Потом
он встал на колени, чтобы осмотреть поломанный плинтус, и Эмма, подошла к
нему и положила свои холодные ладони на его лицо. Несколько минут они
целовались, неловко сидя на корточках; Эмма не давала ему встать, опасаясь,
что он убежит. Они занимались любовью в холодном углу, подстелив свои
пальто. Эмма испытала глубокое удовлетворение; как она и ожидала, у нее было
ощущение, словно ее обнимает громадный нерешительный медведь. На обратном
пути Сэм замирал от ужаса, он был уверен, что об этом эпизоде узнают все.
Эмма сохраняла непринужденное спокойствие. Вернувшись в банк, она обсуждала
с Анджелой дом и разговаривала о своей вымышленной подруге, что получалось у
нее очень убедительно. Так она разговаривала, пока не заметила, что Сэму
удалось побороть испуг и заняться послеобеденной выпиской ссуд.
— Дорогая, ты действуешь на этого человека как тонизирующее
средство, — сказала Анджела, с удовольствием замечая, насколько он стал
счастливее по сравнению с утром того же дня. Все равно Анджела недолюбливала
болтливую маленькую Дотти, и ей нравилось, что миссис Гортон проявляет
некоторый интерес к этому заброшенному человеку, находящемуся под башмаком
жены.
— Хм, как медведь. Мне знакома такого рода привлекательность, —
сказала Аврора через несколько недель. Ей хватило двух телефонных
разговоров, чтобы заметить, что ее дочь уже не такая скучная, а в третий раз
она вытянула из Эммы признание.
— Деньги здесь, пожалуй, тоже что-то значат, — добавила
она. — Ворочая ими, даже самый унылый мужчина создает вокруг себя некую
ауру. Боже мой! Гектор болеет, а мне надо приспосабливаться к твоей
греховности. Как по-твоему, не слишком ли много от меня требуется?
На самом деле поступок Эммы ничуть ее не обеспокоил. Она уже несколько лет
ждала, что произойдет нечто подобное, но лелеяла надежду, что в роман будет
вовлечен какой-нибудь подходящий и, по возможности, полезный человек,
способный увезти Эмму и составить с ней тот брак, которого она заслуживает.
Очевидно, этого не случилось.
— Милая, у тебя явная склонность к невыгодным вариантам, — сказала
она. — Если бы не она, ты бы не выбрала старика. Очевидно, перспективы
такой любовной связи весьма проблематичны.
— А что с Генералом? — спросила Эмма, чтобы сменить тему.
— Он неисправим. Он вдыхает слишком много загрязненного воздуха во
время своих идиотских пробежек. Правда, в эти дни на своих пробежках он еле
передвигает ноги. А Вернон уже месяц в Шотландии, и это меня раздражает.
Если он собирается там задержаться, я вынуждена буду потребовать от него
забрать меня к себе. Альберто очень сдал. Магазин переходит к Альфредо. Я
тебе говорила, что мы здесь гибнем каждый в отдельности, а что ты делаешь,
чтобы нам помочь? Соблазняешь старикана. Мне придется это скрыть от Рози. С
тех пор, как умер Ройс, она расстраивается из-за любой мелочи.
— Маленького Бустера опять поймали на краже, — добавила
она. — Мне кажется, ему вскоре не миновать исправительной школы. Это
заставляет меня напомнить тебе об осторожности. Мне кажется, в таких
местечках, как Де-Мойн, прелюбодеек до сих пор забивают камнями.
Сэм Бернс смотрел в будущее не менее пессимистично. Он был убежден, что все
раскроется, ему придется развестись с женой и жениться на Эмме, а затем,
чтобы избежать позора, покинуть город. Он зашел в своей решимости так
далеко, что, в случае чего, подумывал отправиться в Омаху, где его старый
армейский приятель занимал пост президента небольшого солидного банка.
— Милая, мне в жизни ничего еще не сходило с рук просто так, —
сказал он как-то Эмме, изо всех сил дергая свое крупное ухо. — Я говорю
серьезно. Я совсем не умею строить хоть сколько-нибудь стоящие планы.
Однако он весьма ловко находил причины для посещения пустых домов, которые
банк собирался продавать. Однажды вечером, когда Флэп с мальчиками пошел на
баскетбольный матч, Эмма запихнула старый матрас в багажник автомобиля и
отвезла его в один из таких домов. Флэпу она сказала, что пожертвовала его
для продажи на благотворительной распродаже. В ближайшие полтора года, по
мере того, как одни дома медленно распродавались и на смену им приходили
новые, матрас перемещался из одного квартала в другой. Все дома были без
мебели и отопления. Эмма стала задумываться, как чудесно было бы заниматься
любовью в теплом помещении, например в большом меблированном номере отеля
или хотя бы там, где есть кресла и туалет с сильным напором воды.
Правда, однажды они задумали поехать в Чикаго, что помогло бы сменить
обстановку и достаточно изысканно провести время, но Дотти сумела помешать
этому, упав в людном месте и с
...Закладка в соц.сетях
