Жанр: Любовные романы
Дневники няни
... что захмелела от жары и алкоголя, но мой фиолетовый зад не
вмещается в узкие пластиковые стульчики. Поэтому я сажусь на пол в
нескольких футах от стола с тортами, куда пришел Грейер, чтобы переждать,
пока от дохнет его вбрасывающая рука. Вокруг нас так лихорадочно суетятся
официанты и прочая наемная сила, что мне приходится не спускать глаз с
Грейера. Тот увлеченно украшает уже четвертый торт. Я прислоняю голову к
стене и с гордостью наблюдаю, как он смело хватает спринклеры и серебряные
шарики, в то время как другие дети, словно готовящиеся к операции хирурги,
ждут, чтобы няни, сгрудившиеся за их спинами, подали им тубы с глазурью.
Постепенно бурная деятельность Грейера замедляется. Он уставился
остекленевшими глазами на центральное украшение: черную с оранжевым
картонку. Липкие ручонки неподвижно лежат на столе. Лицо покрыто мелкими
капельками пота: должно быть, он просто плавится от жары в этом костюме. Я
подкрадываюсь ближе и шепчу ему на ухо:
— Эй, приятель, почему бы тебе не отдохнуть от тортов и немного не
прогуляться со мной?
Он ложится лбом на стол, едва не задев свой сладкий шедевр.
— Пойдем, Гров, — зову я, обнимая его и отползая на коленях к
стене. Расстегиваю его капюшон и вытираю салфеткой грим, капающий со лба, и
глазурь с ладошек.
— Хочу ловить зубами яблоко, — бормочет он, когда я кладу его себе
на колени.
— Конечно, но сначала полежи немножко. Закрой глазки и помолчи.
Я снова прикладываюсь к стакану, после чего все окружающее теряет резкие
очертания. Одновременно обмахиваю себя и Грейера проспектом, найденным под
ближайшим шкафом. Очевидно, Грейер задремал: маленькое тельце заметно
потяжелело. Закрыв глаза, я пытаюсь представить себя в этой комнате, во
главе длинного стола с подчиненными, но перед глазами так и вертится сцена
совета директоров, проводимого Тинки-Винки.
Должно быть, я тоже забылась, потому что вдруг вижу миссис N. в норковом
костюме Лаа-Лаа, пытающуюся убедить меня позволить ей потолковать с
компашкой Г.С. насчет
этой истории со шлюхой
, поскольку ее призвание —
определение границ
. Тут на сцене появляется мистер N., танцующий под
мелодию
Монстр Мэш
. Он снимает голову и оказывается моим Г.С, требующим
отвести его в ванную. Я просыпаюсь.
— Няня, хочу писать!
Монстр Мэш
сверлит уши. Я наконец различаю часы, полускрытые искусственной
паутиной.
Половина, дьявол его побери, десятого. Ладно, что теперь? Двадцать минут до
квартиры N., десять — чтобы избавиться от этой штуки, и еще двадцать, чтобы
добраться до
Соловья
? Ведь он все еще будет там, верно?
— О'кей! Пора сворачиваться. Найдем ванную и направимся домой!
— Няня, я не могу так быстро!
Я подхватываю едва волочащего ноги Грейера, сажаю на свой фиолетовый
загорбок и лавирую между павшими и ранеными, находящимися в разных стадиях
гипергликемии.
— Скорее, скорее. Не знаете, где ванная? — осведомляюсь я у
миниатюрной индианки в костюме очередного телепузика, пытающейся утешить
такого же телепузика поменьше, которому, по всей видимости, так и не удалось
откусить привязанный за нитку пончик. Бедняга истерически орет, и оглушенная
няня тычет пальцем в бесконечную очередь, исчезающую за углом. Я
осматриваюсь в поисках уединенного растения в горшке побольше размером,
готовясь заодно объяснить, что
это просто игра такая
. Но Грейер показывает
куда-то в сторону.
— Ванная комната там, в офисе папы.
Я ставлю его на ноги, требую показать дорогу и при этом бежать так,
будто
за нами гонятся
.
Он мчится по пустому коридору, прижимая ручонки к известному месту. Здесь
почти совсем темно, и приходите; бежать, чтобы не упустить его из виду.
Наконец он толкает какую-то дверь, я лечу следом и едва не сбиваю с ног
застывшего в дверях малыша.
— Привет, Грейер!
Мы оба растерянно моргаем. Мистер N. включает лампу, а навстречу к нам идет
она — в черных чулках, короткой юбочке и котелке. Я сразу же узнаю ее.
— Здравствуйте, няня, — говорит она, заправляя выбившиеся из-под
котелка рыжие волосы.
Мы с Грейером безмолвствуем.
Мистер N. выходит из-за стола, наспех приводя себя в порядок и украдкой
вытирая помаду с губ.
— Поздоровайся, Грейер.
— Мне нравится твой костюм, — жизнерадостно объявляет она, прежде
чем Грейер успевает ответить. — Помнишь, я — Чикаго, потому что там наш
самый большой рынок сбыта!
— На ней нет трусиков, — тихо говорит он, показывая на ее сетчатые
ноги и вопросительно взирая на меня.
Мистер N. поспешно поднимает Грейера, не глядя ни на кого из присутствующих,
включая собственного сына, и. бросив:
Пора на покой, парень. Сейчас найдем
твою маму
, — направляется к выходу.
— Э... мы должны найти ванную. Грейер хочет... — пытаюсь объяснить я,
но он не оборачивается.
Я смотрю на мисс Чикаго, но она уже протискивается мимо и удаляется, стуча
каблуками, в противоположном направлении.
Мать твою!
Янехочуничегознатьянехочуничегознатьянехочуничего-знать!..
Хватаю рюмку с забытого на журнальном столике подноса с ледяной водкой и быстренько опрокидываю ее.
Слава Господу милосердному, уже через несколько минут семейка N. и я летим
по ФДР, а Грейер полностью отключился, положив голову мне на колени.
Подозреваю, что, когда мы выйдем, на сиденье окажется пятно, но, черт
возьми, я предупреждала!
Миссис N. откидывает голову на кожаный подголовник и закрывает глаза. Я
опускаю окно (всего на дюйм, не больше), чтобы подставить лицо свежему ветру
с Ист-Ривер. Я немного пьяна. Вернее, немного больше, чем немного.
Откуда-то издалека доносится нерешительный щебет миссис N.:
— Я говорила с матерью Райана, и она утверждает, что Колледжиет — одна
из лучших школ в стране. Завтра же позвоню и запишу Грейера на
собеседование. Кстати, она сказала, что они с Беном решили этим летом снять
домик в Нантакете. Уоллингтон и Сьюзен отдыхали там последние четыре года, и
Салли уверена, что это может оказаться приятным разнообразием после
Хэмптона. Она считает, что иногда полезно уехать подальше от Мейдстоуна, да
и детям необходимы новые впечатления. А у Кэролайн Хорнер там дом. Салли
говорит, что брат Бена отбывает на лето в Париж, так что ты можешь временно
воспользоваться его членством в теннисном клубе. И няня тоже может поехать!
Нэнни, не хотели бы вы провести несколько недель на океанском побережье?
Такой прекрасный отдых!
Я навостряю уши при упоминании своего имени — и с нескрываемым энтузиазмом
восклицаю:
— Совершенно верно! Прекрасный отдых! И так весело! В-Е-С-Е-Л-О!
Разумеется, я согласна.
Пытаясь оттопырить фиолетовые большие пальцы, я представляю себя наедине с
океаном и своим Гарвардом Страстным.
— Наааантакет! Пляж, волны и прибой. Как можно отказаться от этого?
Считайте, я уже подписалась.
Сквозь полуопущенные ресницы я вижу, как она вопросительно поднимает брови,
прежде чем повернуться к храпящему мистеру N.
— Что же, тогда... — Она закутывается в норку и возвещает мелькающему
за окном городу: — Значит, решено. Завтра же звоню риелтору.
Полчаса спустя мое такси со свистом летит назад по ФДР, в противоположном
направлении, к Хьюстон-стрит. Я придирчиво смотрю в зеркальце пудреницы,
выискивая остатки грима. Потом подаюсь вперед, и глаза слепят ярко-зеленые
циферки на часах таксиста. 10.24. Давай, давай, давай!
Сердце бешено стучит, и адреналин невероятно обостряет чувства. Я ощущаю
каждый толчок на каждой рытвине и обоняю дым от выкуренной сигареты
предыдущего пассажира. Сочетание сюрреалистического настроя вечера,
бесчисленных порций поглощенного мной спиртного и кожаных штанов, в которые
я втиснута, а также обещание потенциальной интрижки с Гарвардом Страстным
только усиливают эмоциональное напряжение. Передо мной, говоря без обиняков,
стоит нелегкая задача. Все принципы, какие у меня имелись ранее:
политические, моральные и т.д., — растаяли, утекли, похоронены.
Такси подъезжает к 13-й улице, останавливается на крайне сомнительном
отрезке Второй авеню, я швыряю водителю двадцать баксов и захожу внутрь.
Соловей
— одно из тех мест, куда я поклялась не совать носа с того дня,
как окончила школу. Пиво подают в пластиковых чашках, пьяные клиенты,
вооруженные
дротиками
, делают поход в туалет миссией почти невыполнимой, а
если вам все-таки удалось туда пробиться, дверь не закрывается. Словом, вы
оказываетесь в типичной выгребной яме, которую давно уже не выгребали.
Две секунды уходит на то, чтобы повертеть головой и обнаружить отсутствие
Гарварда Страстного. Думай. Думай. Они собирались начать с
Хаоса
.
— Такси!
Я выпархиваю на углу Западного Бродвея и занимаю очередь за людьми, которые,
как ни странно, явились сюда добровольно. Однако вскоре меня вместе со
стайкой скудно одетых девиц теснят за канаты, пока толпа распаленных парней
безуспешно штурмует вышибалу.
— Давайте-ка посмотрим ваше удостоверение личности.
Я лезу в сумочку и вручаю шестифутовому вышибале коробку с соком, пачку
печенья и пачку влажных салфеток. И только потом открываю бумажник.
— Двадцать баксов.
Прекрасно! Просто прекрасно!
Я швыряю ему эквивалент двух часов, проведенных в костюме телепузика, и
поднимаюсь по темной лестнице, обрамленной непристойными черно-белыми
снимками обнаженных женщин с лилиями в руках. Басовый ритм, несущийся из
музыкального автомата, вполне можно назвать акустическим насилием, и
бам-
бам
барабана толкает меня вперед, напоминая о старых мультиках, где музыка
Тома неизменно выталкивает Джерри из спичечного коробка, служащего ему
постелькой.
Я начинаю проталкиваться сквозь толпу людей, выглядывая... что? Каштановые
волосы? Гарвардскую футболку? Здесь в основном тусуются туристы, студенты
Нью-Йоркского университета, приехавшие из штата Юта, и геи — лысеющие
женатые геи из Айленда. Не слишком привлекательная смесь. И все они ищут
развлечений. Нервная пульсация гитар словно выставляет их передо мной
напоказ в доступ-Ном лишь мне одной диафильме: уроды, уроды, уроды.
Я пытаюсь пробиться на танцпол, за который тоже приходится платить свою
цену. Толпа не только крайне неприятна, но и чрезвычайно нескоординированна.
И полна энтузиазма. Нескоординированна и полна энтузиазма: летальное
сочетание.
Я осторожно маневрирую через беспорядочно болтающиеся конечности на другой
конец зала, к бару, делая усилия, чтобы постоянно оставаться в движении.
Нежелательные знаки внимания грозят вам, только если стоите неподвижно или,
не дай Бог, танцуете; в таком случае вам гарантировано, что уже через
секунду незнакомый пах бесцеремонно прижмется к вашей заднице.
— Мартини, чистый, без оливок.
Мне необходима некоторая поддержка, чтобы снять стресс и вселить силы.
— Мартини? Довольно крепкая штука, вы не находите?..
О Боже! Это мистер COCKS! А мне казалось, что Г.С. сегодня тусуется со своими дружками по колледжу.
— Как на вкус? Вам нравится?
— ЧТО?! НЕ СЛЫШУ, — шепчу я одними губами, выискивая взглядом Г.С.
поверх его белой бейсболки.
— МАРТИНИ! КРЕПКАЯ ШТУКА! Верно.
— ПРОСТИТЕ! НИ СЛОВА!
Я нигде его не вижу, значит, придется напомнить Крепкому Мартини насчет
Доррианс
.
— КРЕПКАЯ!
Конечно, парень! Все, что скажешь.
— ПОСЛУШАЙТЕ, МЫ ВСТРЕЧАЛИСЬ В
ДОРРИАНС
! Я ИЩУ ВАШЕГО ДРУГА!
— ТОЧНО! ЭТО НЯЯЯЯЯНЯЯЯ. Именно я и есть.
— ОН ЗДЕСЬ? — кричу я.
— НЯЯЯЯЯЯНЯЯЯЯ.
— ДА, Я ИЩУ ВАШЕГО ДРУГА. ОН... ЗДЕСЬ?..
— УГУ... БЫЛ С КАКИМИ-ТО ПРИЯТЕЛЯМИ ИЗ КОЛЛЕДЖА КУЧА КИСОК ИЗ ШКОЛЫ
ИСКУССТВ...
УЕХАЛИ В КАКУЮ-ТО ГРЕБАНУЮ ГАЛЕРЕЮ: ТО ЛИ КАРТИННУЮ, ТО ЛИ ПОЭТИЧЕСКУЮ. ТО
ЛИ
ТУДА
. ТО ЛИ
ПОТОМ
...
—
ЗАТЕМ
? — ору я ему в ухо в надежде оглушить навсегда.
— УГУ, ИМЕННО. ВЫВОДОК ЦЫПЛЯТ В ЧЕРНЫХ ВОДОЛАЗКАХ ГЛУШИТ ГРЕБАНЫЙ
ИМПОРТНЫЙ КОФЕ...
— СПАСИБО!
И меня нет.
Я вылетаю в холодный вечер и с облегчением взираю на вышибалу, отвязывающего
канаты. Вынимаю бумажник и наскоро провожу инвентаризацию. Конечно, можно
добраться туда за десять минут и сэкономить денежки, но эти туфли...
— Хелло!
Я поднимаю глаза и вижу... себя во фланелевой пижаме, на диване Чарлин.
Рядом возлегает Джордж. Телевизор переключен на образовательный канал.
— Хелло! Не могли бы мы поговорить секундочку? Сегодня утром ты встала
в половине шестого. Ты хотя бы поела как следует? Когда ты в последний раз
выпила стакан воды? Твои ноги, вероятно, тебя убивают!
— И что? — спрашиваю я себя, пыхтя вниз по Спринг-стрит.
— Да то-о-о, что ты устала, пьяна и, не обижайся, выглядишь не так уж
классно. Поезжай домой. Даже если отыщешь его...
— Слушай, фланелевая душа, вечно греющая диван пожирательница китайской
лапши, перманентная неудачница, ты сидишь дома одна. Я знаю, что это такое,
ясно? Да,
мои ноги кровоточат, я едва передвигаюсь, не могу как следует вдохнуть из-за
чертовых кожаных штанов, а перемычка трусиков натирает между ягодицами, но я
заслужила это свидание. И оно состоится, потому что у меня за ушами до сих
пор еще остался грим. Я заработала это!!! Что, если я больше не смогу найти
его... никогда? Да, я хочу домой.
Хочу разлечься на диване. Но сначала мне нужен он! А потом — смотреть телевизор хоть до конца жизни.
— Да, но ты вовсе не кажешься так уж...
— Конечно, нет! И кто бы казался в такой-то час?! Дело не в этом! Я
должна выиграть!!! А он должен увидеть меня в кожаных брюках! Он не может,
не может, не может лечь сегодня спать, представляя меня в гнусном фиолетовом
костюме телепузика!!! Ни в коем случае. Спокойной ночи.
Я набираюсь решимости, сворачиваю на Мерсер и подхожу к швейцару:
художественная галерея со швейцаром? Он даже не дает мне открыть рот.
— Простите, леди, сюда нельзя. Закрытый прием.
— Но... но... но... — ошарашенно бормочу я.
— Простите, леди. И на этом все.
— Такси!
Я одалживаю сигарету у водителя и выдыхаю дым, глядя, как город мелькает уже
в обратном направлении. И думаю о том, что через много лет именно эта
поездка воскресит память о моей молодости.
И если кто хочет меня видеть, пусть назначает точное место!!!
Я стряхиваю пепел в окно. Что же, синдром шведского стола... Для нью-
йоркских мальчиков Манхэттен — это все, что можно проглотить. Зачем
привязываться к одному месту, когда за углом может оказаться более классное?
Зачем увлекаться одной моделью, когда в любую минуту в дверь может войти
лучше (выше, тоньше)?
Итак, чтобы избежать необходимости выбирать, принимать решение, эти парни
делают религию из хаоса. И, как следствие, их жизнь управляется
эксцентричной потребностью в счастливых открытиях. Целое поколение с девизом
Посмотрим, что случится
. А на Манхэттене может случиться и так, что
оказываешься в тусовке Кейт Мосс в четыре утра.
Значит, если мне повезет столкнуться с ним три уикэнда подряд, имеется
некоторая возможность стать его подружкой. Но проблема в том, что их
преклонение перед анархией вынуждает тех, кому случилось завязать с ними
некие отношения, не пускать на самотек ни одной мелочи, иначе ничего не
случится вообще. Мы становимся их матерями, наставницами, няньками. И на
руках оказывается весь спектр детских капризов и непостоянств: от Г.С.,
неспособного сидеть весь вечер в одном клубе, до мистера N., всегда
опаздывающего, приходящего слишком рано или вообще не приходящего.
Я затягиваюсь одолженным
Парламентом
и думаю о костюмах из
Короля-льва
,
чулках в сеточку, кожаных брюках, надеждах, канувших в ночь.
Такси выезжает на 93-ю улицу, и я лезу за последней смятой двадцаткой.
Машина уезжает, и внезапно становится очень тихо. Несколько минут я стою на
тротуаре: воздух обжигающе холоден, но почему-то становится легче. Я сажусь
на крыльцо, смотрю на далекие огоньки Куинса, подмигивающие на другом берегу
Ист-Ривер. Жаль, что нет еще одной сигареты.
Поднимаюсь наверх, расстегиваю брюки, сбрасываю туфли, тянусь к воде, пижаме
и Джорджу. На девятом этаже знакомого здания миссис N. все еще сидит без сна
в мягком кресле, напротив своей бежевой кровати, наблюдая, как с каждым
негромким всхрапыванием поднимается и падает одеяло. А где-то мисс Чикаго
стягивает свои сетчатые чулки и ложится в постель одна.
Часть II
ЗИМАПРАЗДНИЧНЫЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ ЗА ДЕСЯТЬ ДОЛЛАРОВ В ЧАС —
О, я так люблю няню... очень люблю... Она моя верная
спутница... Я поворачиваю ключ и по заведенной привычке налегаю на тяжелую входную дверь
семьи N., но она с трудом приоткрывается и тут же застревает.
— Ха, — бормочу я.
— Ха, — отзывается Грейер из-за спины.
— Что-то загородило дверь, — поясняю я и, просунув руку внутрь,
принимаюсь слепо шарить в надежде преодолеть преграду. Но у Грейера свой
метод.
— МАААААА! ДВЕРЬ НЕ ОТКРЫВАЕТСЯ! — вопит он.
Я слышу шорох шагов миссис N.
— Да, Грейер, мамочка уже идет! Я просто не смогла унести всю свою
добычу за один заход.
Она тянет за ручку и предстает перед нами по колено в грудах пакетов от
Гуччи, Феррагамо, Шанель, Гермеса и бесчисленных серебряных коробках,
перевязанных фиолетовой лентой: фирменная подарочная упаковка
Бергдорфа
.
Она держит под мышкой то, что, по-видимому, не давало двери открыться: синий
сверток от Тиффани.
— Представляете, у людей хватает ума обручиться в это время года?!
Можно подумать, что мне делать нечего, как только бежать к Тиффани и
выбирать серебряный поднос! Могли бы поиметь совесть и подождать до января:
всего один месяц, не так уж и долго. Прости, Грейер, что не могла прийти на
твой праздник. Уверена, ты прекрасно провел время с няней!
Я кладу рюкзачок в шкаф для пальто и снимаю сапоги, прежде чем помочь
Грейеру расстегнуть куртку. Он неуклюже старается уберечь игрушку, которую
мы делали целых три часа вместе с его одноклассниками (и их нянями) на
школьном Семейном Празднике Рождества. Он плюхается на пол, чтобы мне было
легче стянуть с него мокрые ботинки.
— Грейер сотворил настоящий шедевр, — говорю я. — Просто
чудеса делает с пластиком и блестками!
— Это снеговик. Его зовут Эл. Он простудился и теперь должен принимать
много витамина С, — объявляет Грейер с таким видом, словно представляет
почетного гостя.
— Вот как, — рассеянно роняет она, прижимая пакет от Тиффани к
бедру.
— Почему бы тебе не присмотреть место, где можно повесить Эла?
Я помогаю ему встать, и он плетется в гостиную, выставив перед собой свое
бесценное произведение, словно это яйцо Фаберже.
Я тоже поднимаюсь, отряхиваюсь и оборачиваюсь к миссис N., готовая дать ей
отчет.
— Как жаль, что вы не видели его сегодня утром. Он был полностью в
своей стихии. Он так старательно вырезал блестки! Кстати, вы знаете Гизелу
Ратерфорд?
— Дочь Жаклин Ратерфорд? Еще бы... о, ее мать — это нечто! Когда была
ее очередь делать ленч, она привезла шеф-повара и установила в углу стойку
для омлетов! Честное слово! Дело в том, что по правилам вы должны привозить
с собой уже готовую еду. Ну, рассказывайте, рассказывайте!
— Так вот, мисс Гизела потребовала, чтобы Грейер раскрасил снеговика по
ее цветовой схеме, оранжевым, поскольку она проводит это Рождество на Саут-
Бич.
— О, какая безвкусица! — охает она, широко раскрыв глаза.
— Она выхватила Эла из рук Грейера и швырнула прямо на кучу оранжевых
блесток. Я думала, Грейер расплачется, но он только взглянул на меня и
заявил, что оранжевые блестки — это просто крошки от всех витаминок С,
которыми он лечился от простуды.
— Думаю, у него есть чувство цвета, — кивает она, начиная собирать
свои пакеты. — Как ваши выпускные экзамены?
— Не могу дождаться, когда все закончится.
Она встает и выгибает спину, издавая при этом устрашающее потрескивание.
— Как же я устала! Похоже, список с каждым годом все растет! У мистера
N. огромная семья и так много коллег! А сегодня уже шестое! Не могу
дождаться Лайфорда Кея, чтобы отдохнуть и погреться. Я совершенно измучена.
До какого у вас отпуск?
— До двадцать шестого января.
Еще две недели, и я совершенно свободна от занятий и от тебя!
— Вам следовало бы отправиться в Европу, пока вы еще студентка и можете
не думать о Реальной Жизни.
Ну да, разумеется! Может, мой рождественский бонус как раз покроет стоимость
авиабилетов до Европы? Шесть часов в костюме телепузика показали, насколько
это реально!!!
— Увидеть Париж в снегу, — продолжает она. — Ничего более
очаровательного просто и быть не может.
— Если не считать Грейера, разумеется.
Мы дружно смеемся. И тут звонит телефон.
Миссис N. хватает еще несколько пакетов, прижимает покрепче сверток от
Тиффани и направляется к своему кабинету.
— Кстати, няня, елку уже установили. Хорошо бы вам с Грейером
спуститься в подвал и принести украшения.
— Сейчас, — киваю я и иду в гостиную.
Дерево, великолепная ель Дугласа, выглядит так, словно вырастает из пола. Я
закрываю глаза и несколько секунд вдыхаю аромат хвои, прежде чем обратиться
к Грейеру, занятому оживленной беседой с Элом, висящим на самом кончике
нижней ветки.
— Эй, похоже, твой Эл вот-вот спрыгнет.
Я тянусь к погнутой скрепке, служащей спасательным тросом для Эла.
— НЕТ!!! Он не хочет, чтобы ты дотрагивалась до него. Только я! —
настаивает он.
Следующие утомительные четверть часа мы продолжаем перевешивать Эла с ветки
на ветку с тем расчетом, чтобы всю работу делали только руки Грейера. Я
оглядываю футы и футы тянущихся до потолка зеленых ветвей и гадаю, заметит
ли кто, что в этом году остальные украшения так и не появились на елке. Судя
по скорости, с которой мы действуем, процедура может затянуться еще лет на
пятнадцать.
Он продолжает что-то шептать Элу.
— Ладно, приятель, — говорю я, — пойдем в подвал и принесем
остальные украшения. Нужно же составить компанию Элу! Они присмотрят за ним
и не дадут упасть, если он окажется слишком близко от края.
— В подвал?
— Угу. Давай!
— Нужно подготовиться. Надеть шлем и пояс. Иди к двери и подожди меня.
Я достану фонарик...
Грейер бежит к себе, а я вызываю лифт. Не проходит и минуты, как он снова появляется. На скейтборде!
— О Боже, Гров! И это все для подвала? — ахаю я.
Он тормозит ногой в носке как раз перед дверью лифта. Велосипедный шлем
слегка сбился набок, за поясом штанишек торчит огромный фонарь вместе с йо-
йо и чем-то похожим на украшенную монограммой махровую салфетку из своей
ванной.
— Теперь пора, — непререкаемым тоном заявляет он.
— Но не стоило ли сначала надеть туфли?
— Нет, они нам не нужны.
Он въезжает внутрь, и дверь закрывается.
— Там, внизу, так здорово! О Господи, о Господи...
Он возбужденно кивает закованной в шлем головой. Последнее время он
пересыпает свою речь обращением
О Господи
— это явное влияние
Кристиансона, четырехлетнего обаяшки, возвышающегося над всем классом на
добрый фут. Даже когда бедняга Эл погрузился в судьбоносные оранжевые
блестки, Гизела и Грейер воскликнули в унисон:
— О Господи!!!
Лифт замирает в вестибюле, и Грейер катится вперед, отталкиваясь одной ногой
и не забывая придерживать штанишки со всем снаряжением, дабы они не
поддались закону притяжения. К тому времени как я его нагоняю, он уже
потребовал от Района показывать путь к решетчатому служебному лифту.
— А-а, мистер Грейер! У вас сегодня внизу важные дела? Грейер
хлопотливо поправляет свои инструменты и удостаивает Рамона только
рассеянным
угу
.
Рамон улыбается мальчику и заговорщически подмигивает мне:
— Наш мистер Грейер — очень серьезный человек. У вас уже есть девушка,
мистер Грейер?
Лифт, дернувшись в последний раз, останавливается в подвале. Рамон открывает
двери, и мы входим в ярко освещенный холодный коридор, пропахший ароматом
сохнущих простыней.
— Кладовая сто тридцать два... по правой стороне. Осторожнее, не
заблудитесь, иначе мне придется вас искать.
Он снова подмигивает и, многозначительно дернув бровью, закрывает дверь. Я
остаюс
...Закладка в соц.сетях
