Жанр: Любовные романы
Поющие в терновнике
...тречается с Дэном, чем со мной, Рим — цель всех его путешествий, а
Лондон так только, полустанок. Признаться, главным образом из-за Лиона
каждый год перед тем, как ехать домой, я встречаюсь с Дэном в Риме. Дэн не
прочь бы заехать за мной в Лондон, но если Лион в Риме, я на это не
соглашаюсь. Конечно, я эгоистка. Но вы не представляете, сколько
удовольствия мне доставляет Лион. Он из тех моих знакомых — таких раз-два и
обчелся, — кто не дает мне потачки, и мне жаль, что мы так редко
видимся.
В одном смысле Лион счастливее меня. Он встречается с товарищами Дэна по
семинарии там, куда мне хода нет. Наверно, Дэн боится, что я тут же на месте
лишу их невинности. Или что они лишат невинности меня. Ха! Разве только они
увидали бы меня в костюме Чармиан. Я в нем сногсшибательна, поглядели бы вы.
Этакая современная Теда Бара. Два крохотных бронзовых щита только-только
прикрывают соски, и масса всяких цепочек, и еще такая штука — по-моему, это
пояс целомудрия, во всяком случае, без кусачек под него не заберешься. Да
еще парик — длинные черные волосы, и все тело выкрашено под смуглый загар, и
в этих двух с половиной железках я выгляжу так, что у зрителей дух
захватывает.
О чем бишь я? А, да, значит, Лион в Риме на прошлой неделе встретил Дэна с
его однокашниками. Они всей компанией отправились кутить. За все платил
Лион, настоял на своем, чтобы Дэн не смущался. Ну и вечерок был. Никаких
женщин, конечно, но все прочее — как полагается. Вы только представьте, Дэн
стоит на коленях в каком-то паршивом римском баре перед вазой с желтыми
нарциссами и декламирует:
+
Нарцисс мой милый, мы увянем,
Ведь ваша прелесть быстро плачет...
[Дэн путает строчки поэта Роберта Херрика (1591 — 1674):
Нарциссы милые, мы плачем,
Ведь ваша прелесть быстро вянет.]
Битых десять минут он старался толком вспомнить эти строчки и ничего не
переврать, потом отчаялся, взял один нарцисс в зубы и пустился в пляс. Это
Дэн-то, представляете?! Лион говорит, такое совсем безобидно и просто
необходимо, нельзя же только все работать и совсем не развлекаться, ну и так
далее. Раз женщины исключаются, надо хорошенько выпить. Так уверяет Лион. Не
думайте, что это часто бывает, ничего подобного, очень редко, и, как я
поняла, в таких случаях Лион верховодит и сам за ними присматривает, ведь
они все просто балды желторотые. Но я здорово посмеялась — представляете,
Дэн с нарциссом в зубах отплясывает фламенко, и в это время ореола святости
на нем как не бывало!"
Восемь лет провел Дэн в Риме, прежде чем принял сан, и вначале всем
казалось, что эти годы никогда не кончатся. И однако, восемь лет пронеслись
куда быстрей, чем могли вообразить в Дрохеде. Что он будет делать потом,
когда станет священником, никто себе ясно не представлял, но уж наверно
вернется в Австралию. Только Мэгги и Джастина подозревали, что он захочет
остаться в Италии, но Мэгги все же удавалось заглушить эти опасения — ведь
Дэн с таким удовольствием каждый год приезжает домой на каникулы. Ведь он
австралиец, конечно же он захочет вернуться на родину. Джастина дело другое.
Нечего и мечтать, чтобы она навсегда вернулась домой. Она актриса, в
Австралии ей на сцене не выдвинуться. А Дэн может отдаваться своему
призванию где угодно.
Итак, на восьмой год никто не строил планов — как будут дети развлекаться,
когда приедут на каникулы; напротив, всей семьей надумали поехать в Рим и
увидеть своими глазами, как Дэн примет сан.
— Мы кончились пшиком, — заявила Мэгги.
— Простите, дорогая, как вы сказали? — переспросила Энн.
Они сидели в теплом уголке веранды и читали, но книга Мэгги давно уже лежала
забытая у нее на коленях, а она рассеянно следила за двумя весело бегающими
по лужайке трясогузками. Год выдался дождливый, червей — изобилие, и не
упомнить, когда еще так сытно и привольно жилось птичьему народу.
Разноголосое пенье и щебет не смолкали с рассвета дотемна.
— Я сказала, мы кончились пшиком, — зловеще повторила
Мэгги. — Как отсыревшая шутиха на фейерверке. Все надежды пошли прахом!
Кто бы подумал в тысяча девятьсот двадцать первом, когда мы приехали в
Дрохеду, что этим кончится?
— Я все-таки не понимаю.
— У мамы с папой было шестеро сыновей да еще я. Через год родилось еще
двое сыновей. Чего надо было ждать? Будут десятки детей, полсотни внуков? А
теперь смотрите. Хэл и Стюарт умерли, остальные мои братья, видно, жениться
не намерены, и вот я — единственная, кто не вправе передать по наследству
нашу фамилию, — одна могу дать Дрохеде наследников. Но всевышним богам
и этого мало. У меня сын и дочь. Можно ждать хоть нескольких внуков. Как бы
не так! Мой сын становится священником, а дочь при ее профессии весь век
проживет старой девой. И опять Дрохеда остается ни с чем.
— Не вижу, что тут удивительного, — сказала Энн. — В конце
концов, чего можно ждать от ваших братьев? Торчат безвылазно на выгонах,
пугливы, точно кенгуру, никогда не встречаются с девушками, на которых им бы
можно жениться. А Джимса с Пэтси еще и война пришибла. Можете вы себе
представить, чтобы Джиме женился, раз он знает, что для Пэтси это исключено?
Слишком они привязаны друг к другу. Да и работа на земле тоже делает мужчин
бесполыми, чуть не все силы отнимает, а их всего-то не так уж много. В самом
прямом, чисто физическом смысле. Вы никогда об этом не задумывались, Мэгги?
Грубо говоря, ваше семейство не создано для бурной сексуальной жизни. И к
Дэну и Джастине тоже это относится. Я хочу сказать, иные люди только и
знают, что за этим гоняются, как блудливые коты, а у вас в роду ничего
такого нет. Впрочем, Джастина еще может выйти замуж. Похоже, она
необыкновенно привязана к этому немцу, к Лиону.
— Вот именно, вы попали в самую точку. — Мэгги не принимала
никаких утешений. — Она необыкновенно к нему привязана. И не более
того. В конце концов, они знакомы уже семь лет. Если б она собиралась за
него замуж, они бы уже давным-давно поженились.
— Вы думаете? Я неплохо знаю Джастину. (Энн говорила чистую правду, в
Дрохеде никто, в том числе и Фиа с Мэгги, не понимал Джастину так, как она.)
Я думаю, она отчаянно боится полюбить той любовью, какую влечет за собою
замужество, и, признаться, я восхищаюсь этим Лионом. Он, видно, прекрасно ее
раскусил. Нет, я не могу сказать наверняка, что он в нее влюблен, но уж если
влюблен, у него хватает ума ждать, пока она дозреет для решительного
шага. — Энн наклонилась в кресле, забытая книга упала на кафельный пол
веранды. — Слышите, слышите эту птицу? Как хорошо, по-моему, соловью и
то до нее далеко... — И, помедлив, высказала наконец то, что уже многие
недели было у нее на душе:
— Мэгги, почему бы вам не поехать в Рим? Вам бы надо быть там, когда
Дэн примет сан.
— Я в Рим не поеду! — сквозь зубы ответила Мэгги. — Я никогда
больше никуда не двинусь из Дрохеды.
— Ну что вы, Мэгги! Дэн так огорчится! Пожалуйста, поезжайте! Если вы
не поедете, там не будет ни одной женщины из Дрохеды, вы одна еще молоды и
можете лететь. Поверьте, если бы я, старая развалина, могла надеяться, что
выдержу такое путешествие, я бы уж была в этом самолете.
— Отправиться в Рим и смотреть, как празднует победу Ральф де
Брикассар? Да я скорее умру!
— Мэгги, Мэгги! Конечно, вы разочарованы, но зачем же отводить душу на
нем и на родном сыне? Вы же однажды признали, что сами во всем виноваты. Так
смирите свою гордыню и поезжайте в Рим, сделайте милость.
— Дело не в гордыне. — Мэгги вздрогнула. — Ох, Энн, мне
страшно ехать! Я не верю, что это неизбежно, не могу поверить. Как подумаю,
мороз по коже.
— А если, приняв сан, он не сможет приехать домой, об этом вы не
подумали? Это вам в голову не приходило? У священника не будет таких долгих
каникул, как у семинариста, и, если он решит остаться в Риме, придется вам
самой туда ездить, не то вы совсем его не увидите. Поезжайте в Рим, Мэгги!
— Не могу. Знали бы вы, как мне страшно! Дело не в гордыне и не в том,
что Ральф взял надо мной верх и прочее, — это все отговорки, это я
выдумываю, чтоб ко мне не приставали с вопросами. Бог свидетель, я так по
ним обоим стосковалась, на коленях поползла бы поглядеть на них, да только
ни минуты не верю, что я-то им нужна. Нет, Дэн рад будет меня видеть, а вот
Ральф? Он и думать забыл, что я существую на свете. Говорю вам, мне страшно.
Всем нутром чувствую: если я поеду в Рим, случится несчастье. Потому и не
еду.
— Да что может случиться, скажите на милость?
— Не знаю. Если б я знала, было бы с чем бороться. А тут просто
ощущение — как побороть ощущение? Ничего другого. Предчувствие. Словно
бессмертные боги собираются мне отплатить.
Энн засмеялась.
— Бросьте, Мэгги! Вы прямо как настоящая старуха!
— Не могу я, не могу! И я и есть старуха.
— Глупости, вы еще моложавая женщина в расцвете лет. И достаточно
молоды, чтобы прокатиться в самолете.
— Ох, отвяжитесь вы от меня! — свирепо огрызнулась Мэгги и снова
уткнулась в книгу.
Бывают случаи, когда Рим заполняет толпа, привлеченная совсем особой целью.
Не туристы, не любопытные зеваки, что по нынешним реликвиям пытаются
представить себе величие былых времен, и не перелетные птицы, наскоро
осматривающие Рим в свободный час, проездом из какого-нибудь пункта А в
пункт Б. Нет, эту массу людей объединяет некое общее чувство; они
преисполнены гордости, они приезжают, чтобы увидеть своими глазами, как в
величественной римской базилике — самом чтимом храме на свете — их сын,
племянник или иной родич будет торжественно посвящен в духовный сан. Эти
приезжие останавливаются кто в скромных пансионах, кто — в роскошных отелях,
кто у родных или друзей. Но все они заодно, в мире друг с другом и с целым
светом. Как оно и подобает, они осматривают все подряд: вот Ватиканский
музей и под конец, как награда за долготерпение, Сикстинская капелла, вот
Форум, Колизей, Аппиева дорога, лестница на площади Испании, алчный фонтан
Треви, son et lumiere. Все это заполняет время в ожидании заветного дня.
Этим людям даруется особая милость — аудиенция у самого папы, Рим щедр и
ничего для них не жалеет.
На этот раз, в отличие от всех прошлых лет, Дэн не встречал сестру на
вокзале: в уединении он готовился к предстоящему. Вместо него по
затоптанному перрону, точно какой-то большой зверь, рыскал Лион Мёрлинг
Хартгейм. Он не поцеловал Джастину при встрече — он никогда этого не
делал, — только обнял за плечи и крепко сжал.
— Вот медведь, — сказала Джастина.
— Медведь?
— Раньше, когда мы только познакомились, я думала, вы — какое-то
недостающее звено в истории происхождения человека, но потом решила, что вы
ближе не к горилле, а к медведю. Горилла — нелестное сравнение.
— А медведь — лестное?
— Ну, пожалуй, медведь тоже кого угодно в два счета прикончит, но все-
таки он поласковей. — Она взяла Лиона под руку и легко примерилась к
его шагу, они были почти одного роста. — Как Дэн? Видели вы его, прежде
чем он укрылся в уединении? Я чуть не убила Клайда, он меня раньше никак не
отпускал.
— Дэн такой же, как всегда.
— Вы не совратили его с пути истинного?
— Я?! Разумеется, нет. А вы прелестно выглядите.
— Я совершенная паинька, и притом озолотила всех лондонских портных.
Нравится вам моя новая юбка-коротышка? Это называется мини.
— Пройдите вперед, тогда я вам скажу.
Широкая шелковая юбка доходила примерно до середины бедер, она взметнулась
вихрем, когда Джастина опять круто повернула навстречу Лиону.
— Что скажете. Ливень? Неприлично? В Париже я еще ни на одной женщине
не видала такой короткой юбчонки.
— Это лишь подтверждает ту истину, herzchen, что с такими стройными
ножками, как у вас, совершенно неприлично носить юбку хоть на миллиметр
длиннее. Римляне со мной наверняка согласятся.
— Ну, значит, у меня весь зад будет в синяках не к вечеру, а уже через
час-другой. Черт бы их всех побрал! Но знаете что. Ливень?
— Да?
— Меня еще ни разу не ущипнул священник. Сколько лет я болтаюсь по
Ватикану и хоть бы разок меня удостоили щипком. Вот я и подумала, может
быть, в мини-юбке я еще соблазню какого-нибудь прелата.
— Пожалуй, вы соблазните меня, — улыбнулся Хартгейм.
— Да ну? И еще в оранжевом? Я думала, вам противно видеть меня в
оранжевом, при моих оранжевых волосах.
— Это воспламеняет чувства, такой буйный цвет.
— Вы надо мной смеетесь, — сердито сказала Джастина, усаживаясь в
его закрытый
мерседес
с развевающимся германским флажком на
радиаторе. — Когда это вы обзавелись национальным флагом?
— Когда получил новый правительственный пост.
— Недаром я оценила сообщение в
Ньюс
. А вы его видели?
— Вы же знаете, Джастина, я не читаю эти газетенки.
— Я тоже, но кто-то показал мне тот номер. — Тут она заговорила
громче, до ужаса жеманным мнимоаристократическим тоном:
Некая рыжеволосая
восходящая звезда сцены, австралийка по происхождению, завязывает тесную
дружбу с неким членом западногерманского кабинета министров
.
— Они не могут знать, что мы давным-давно знакомы, — спокойно
сказал Лион, вытянул ноги и уселся поудобнее.
Джастина одобрительным взглядом окинула его костюм — очень небрежный, очень
итальянский. Да, Лион и сам отнюдь не отстает от европейской моды, и даже
осмеливается носить сетчатые рубашки, позволяющие итальянцам выставлять
напоказ густую поросль на груди.
— Вам совсем не следует ходить в костюмах при воротничке и
галстуке, — неожиданно сказала она.
— Вот как? Почему?
— Ваш стиль явно — вольный, вот как сейчас: золотой медальон с цепочкой
на волосатой груди. Когда вы в костюме, кажется, что у вас брюшко и никакой
талии, а на самом деле ничего подобного.
Лион посмотрел на нее с удивлением, потом взгляд его стал настороженным —
Джастина называла это
сосредоточенно вдумчивым взором
.
— Первый случай, — сказал он.
— Первый случай чего?
— За семь лет, что мы знакомы, если вы и отзывались как-то о моей
наружности, то разве что весьма неодобрительно.
— Да неужели? — Джастина, кажется, была пристыжена. — Нет-
нет, я о вашей наружности довольно часто думаю, и притом безо всякого
неодобрения. — И почему-то поспешно прибавила:
— Вроде того, к лицу ли вам костюм.
Он не ответил, только улыбался каким-то своим мыслям.
Эта поездка в машине оказалась последним мирным событием, потом пошли совсем
беспокойные дни. Джастина побывала с Лионом у кардинала де Брикассара и
кардинала ди Контини-Верчезе, а едва успела от них вернуться, лимузин,
нанятый Лионом, доставил в их гостиницу всю компанию, приехавшую из Дрохеды.
Джастина искоса следила, какое впечатление произведут на Лиона ее родные —
приехали одни мужчины. До последней минуты Джастина была убеждена, что мать
передумает и приедет в Рим, но напрасно искала ее глазами. То был жестокий
удар, Джастина сама не понимала, за кого ей больнее — за себя или за Дэна.
Но пока что — вот они, дядюшки, и, разумеется, она должна по-хозяйски их
принять.
До чего же они робкие, стеснительные! И не поймешь, кто — который? С годами
они становятся все неотличимой друг от друга. И в Риме они бросаются в
глаза, как... ну, как истые австралийские фермеры, что приехали в Рим
погостить. Все как один — в обычном наряде состоятельных землевладельцев,
раз в кои веки собравшихся в город: коричневые высокие сапоги для верховой
езды с резинками на боку, неопределенного цвета брюки, коричневые спортивные
куртки из плотной ворсистой шерсти с разрезами на боках и со множеством
кожаных нашлепок, белые рубашки, вязаные шерстяные галстуки, серые
широкополые шляпы с плоской тульей. На улицах Сиднея в дни пасхальной
выставки таким нарядом никого не удивишь, но в Риме в конце лета это
редкостное зрелище.
И скажу от чистого сердца — слава Богу, что есть Лион! До чего же он с ними
хорош. Никогда бы я не поверила, что кто-то сумеет
разговорить
Пэтси, а
вот он сумел, спасибо ему. Болтают, как завзятые кумушки, и — где он
умудрился раздобыть для дядюшек австралийское пиво? Все шестеро ему по душе,
и, похоже, ему с ними интересно. Видно, все идет впрок специалисту по
немецкой политике и промышленности. Непостижимо, человек такого склада и
вдруг убежденный католик! Да, поистине ты загадочная личность. Ливень
Мёрлинг Хартгейм. Друг Папы и кардиналов и притом друг Джастины О'Нил. До
чего же я тебе сейчас благодарна, не будь ты таким уродом, я бы тебя
расцеловала! Хороша бы я была тут, в Риме, со всеми дядюшками на руках и
притом без Ливня! Очень правильное у тебя имя.
Он откинулся в кресле, слушал, что рассказывает ему Боб про стрижку овец, и,
поскольку обязанности хозяина он взял на себя, а ей больше нечего было
делать, Джастина с любопытством к нему присматривалась. Обычно она подмечала
внешние особенности в новом лице с первого же взгляда, но порой эта зоркость
ей изменяла и люди незаметно входили в ее жизнь и занимали там прочное место
прежде, чем она успевала сделать первое важнейшее заключение об их облике. И
тогда, бывает, пройдут годы, пока ей снова случится посмотреть на человека
свежим глазом, как на незнакомого. Так смотрела она сейчас на Лиона. Всему
виной, конечно, та первая встреча: среди этих кардиналов, испуганная,
подавленная, она тогда только дерзила, стараясь придать себе храбрости. И
успела заметить лишь самое очевидное — какой он крепкий и коренастый, какой
смуглый, какие у него густые темные волосы. А когда он повез ее ужинать,
случай для более точных наблюдений был упущен: он заставил ее увидеть уже не
черты его лица, а своеобразную личность; она слишком занята была тем, что
произносят его губы, чтобы смотреть, как эти губы очерчены.
И совсем он не урод, решила она теперь. Пожалуй, его облик вполне отвечает
сути, в нем смешалось все самое хорошее и самое плохое. Словно в каком-
нибудь римском императоре. Не удивительно, что он так любит Рим. Здесь его
духовная родина. Широкое лицо, глубоко посаженные глаза, резко выступающие
скулы, нос небольшой, но с горбинкой. Густые черные брови не повторяют изгиб
глазницы, они совсем прямые. Черные и длинные-длинные, совсем девичьи
ресницы, и чудесные темные глаза, а веки почти всегда приспущены и скрывают
его мысли. Но лучше всего в этом лице рот — не слишком пухлый и не
тонкогубый, не большой и не маленький, но на редкость красиво очерченный и
как-то удивительно твердо сомкнутый; кажется, перестань Лион следить за
собой, не сжимай он губы так плотно — и они выдадут все его тайны, и станет
ясно, какой он на самом деле. До чего любопытно разбирать по черточкам лицо,
которое уже так знакомо и которое, оказывается, совсем не знаешь.
Джастина очнулась от задумчивости, и оказалось, он внимательно смотрит, как
она рассматривает его — чувство такое, словно на глазах вооруженной камнями
толпы с тебя сорвали платье! Минуту он смотрел ей прямо в глаза широко
раскрытыми, настороженными глазами, не то чтобы с изумлением, скорей
испытующе. Потом спокойно перевел взгляд на Боба и спросил что-то вполне по
существу насчет заболоченных земель. Джастина мысленно тряхнула себя за
шиворот — не выдумывай лишнего! Но оказалось, это очень увлекательно — в
человеке, который столько лет был просто другом, вдруг увидеть возможного
любовника. И мысль эта ничуть не была противна.
У Артура Лестренджа было немало преемников, и с ними ее уже не разбирал
смех. О, я прошла немалый путь после той достопамятной ночи. Только вот
вопрос — продвинулась ли хоть на шаг? Это очень приятно, когда у тебя есть
мужчина, и к черту рассуждения Дэна о том, что мужчина должен быть один-
единственный. Я не собираюсь связать себя с одним-единственным, а потому не
стану спать с Лионом — нет, ни за что. Слишком многое от этого изменится, и
я потеряю друга. А друг мне нужен, необходим, без друга я не могу. Мне надо
сохранить его, как я сохранила Дэна, пусть рядом будет мужчина, который
физически ничего для меня не значит.
Собор этот мог бы вместить двадцать тысяч молящихся, так что тесно не было.
Нет в мире другого храма божьего, в создание которого вложили бы столько
времени, и раздумий, и гения; перед ним бледнеют языческие творения древних.
Да, при сравнении они кажутся ничтожными. Столько любви, столько трудов.
Базилика Браманте, купол Микеланджело, колоннада Бернини. Они прославляют
величие не только Бога, но и Человека. Глубоко под этим confessio, в
крохотной каменной усыпальнице, погребен сам святой Петр; здесь короновали
когда-то Карла Великого. Чудится, эхо давно отзвучавших голосов еще дышит в
потоках льющегося снаружи света, давно неживые пальцы еще гладят бронзу
лучей позади главного алтаря и ласкают бронзовые витые колонны baldacchino.
Он лежит ниц на ступенях точно мертвый. О чем он думает? Быть может, его
мучит неуместная в этот час боль оттого, что не приехала мать? Кардинал
Ральф посмотрел сквозь слезы и понял — боли сейчас нет. Больно было прежде,
да, конечно; без сомнения, больно будет потом. Но сейчас боли нет. Все в
мальчике сосредоточено на этой минуте, на чуде. И все его существо полно
Богом. Сегодня единственный, неповторимый день в его жизни, и только одно
важно — дать священный обет, всю жизнь и душу свою посвятить Богу. Вероятно,
ему это по силам, но многим ли это по-настоящему удалось? Только не
кардиналу Ральфу, хотя он и поныне помнит, каким священным восторгом полон
был он сам в час посвящения. Он страстно пытался отдать всего себя — и,
однако, нечто утаил.
Нет, мое посвящение было не столь возвышенным, но в этом мальчике я все
переживу заново. Он — истинное чудо, ведь это поразительно: он провел среди
нас столько лет и, наперекор всем нашим страхам за него, не нажил ни одного
недоброжелателя, не то что врага. Он всеми любим и всех любит. Ни разу ему
не приходило в мысль, что это — редкий, исключительный случай. А ведь когда
он попал к нам впервые, он был не столь уверен в себе; это мы дали ему
уверенность, и, пожалуй, в этом наше оправдание. Многих здесь посвятили в
духовный сан, тысячи и тысячи пастырей вышли из этих стен, но с ним все по-
иному. О Мэгги! Ну почему ты не приехала, почему не увидишь, какой дар
принесла ты Господу — дар, какого не мог принести я, потому что я сам отдан
Господу? И наверно, потому-то он сегодня избавлен от боли. Потому что
сегодня мне дана сила принять его боль на себя, избавить его от страдания. Я
плачу его слезами, я скорблю вместо него. Так и должно быть.
Потом Ральф обернулся, посмотрел на дрохедских, они сидели бок о бок, на
всех темные, непривычного здесь вида костюмы. Боб, Джек, Хьюги, Джиме,
Пэтси. Свободный стул — Мэгги нет, потом Фрэнк. Единственная женщина из
семьи Клири — Джастина, пламя волос притушено черным кружевным шарфом. Рядом
с нею Лион. И полно незнакомых, но они всей душой разделяют сегодня чувства
тех, кто приехал из Дрохеды. А для него сегодня все по-особенному, сегодня у
него день необычайный. Едва ли не такое чувство, словно он отдает родного
сына. Ральф улыбнулся, вздохнул. Что-то испытывает сейчас Витторио, посвящая
Дэна в сан?
Быть может оттого, что ему сегодня так мучительно не хватало матери, на
торжественном приеме, который устроили в его честь кардинал Витторио и
Ральф, Дэн постарался прежде всего перекинуться хотя бы несколькими словами
с Джастиной. В черной сутане, с белоснежной полосой над глухим черным
воротом, он просто великолепен, подумала сестра; и, однако, ничуть не похож
на священника. Скорее на актера в роли священника; но это пока не заглянешь
ему в глаза. А в глазах и вправду какое-то внутреннее сияние, что-то его
преображает, и понимаешь — он не просто очень красив, он единственный,
другого такого нет.
— Ваше преподобие отец О'Нил, — сказала Джастина.
— Я еще с этим не освоился, Джас.
— Легко понять. У меня никогда в жизни не было такого чувства, как
сейчас в соборе святого Петра, а уж каково это было для тебя — и пр
...Закладка в соц.сетях
