Жанр: Любовные романы
Поющие в терновнике
...ался
съездить на велосипеде в Ингем для обычной субботней выпивки в компании Арне
и других рубщиков. Приезд жены оказался приятным разнообразием: после того
месяца в Этертоне, как ни выматывала работа на плантациях, Люка порой тянуло
к Мэгги. Только страх, что она опять начнет требовать
бросай тростник, пора
обзавестись своим домом
, мешал ему заглянуть в Химмельхох всякий раз, как
он бывал поблизости. Но сейчас она сама к нему приехала — и он совсем не
прочь провести с ней ночь в постели. Итак, он поскорей покончил с посудой,
и, на счастье, пришлось крутить педали всего каких-нибудь полмили, дальше
подвез попутный грузовик. Но пока он шагал с велосипедом оставшиеся три
квартала до гостиницы, радость предвкушения поостыла. Все аптеки уже
закрыты, а
французских подарочков
у него нет. Он постоял перед витриной,
полной старого, размякшего от жары шоколада и дохлых мух, и пожал плечами.
Ничего не поделаешь, рискнем. Впереди только одна ночь, а если будет
ребенок, так, может, на этот раз больше повезет и родится мальчишка.
Заслышав стук в дверь, Мэгги испуганно вскочила, босиком прошлепала к двери.
— Кто там?
— Люк, — отозвался голос.
Она отперла, приотворила дверь и спряталась за нею, когда Люк распахнул
дверь пошире. И, едва он вошел, захлопнула дверь и остановилась, глядя на
него. А Люк смотрел на нее: после рождения ребенка груди у нее стали полнее,
круглей, соблазнительней прежнего, и соски уже не чуть розовые, а яркие,
алые. Если б Люка требовалось подогревать, одного этого было
сверхдостаточно; он подхватил Мэгги на руки и отнес на кровать.
Рассвело, а она еще не промолвила ни слова, хотя ее прикосновения доводили
его до исступленных порывов, никогда прежде не испытанных. И вот она
отодвинулась от него и лежит, какая-то вдруг странно чужая.
Люк с наслаждением потянулся, зевнул, откашлялся. Спросил:
— С чего это ты вдруг прикатила в Ингем, Мэг? Она повернула голову,
большие глаза смотрят презрительно. Это его задело.
— Так с чего ты сюда прикатила? — повторил он. И опять молчание,
только все тот же язвительный взгляд в упор, похоже, она просто не желает
отвечать. Довольно смешно после такой ночи.
Но вот ее губы дрогнули в улыбке.
— Я приехала сказать тебе, что уезжаю домой, в Дрохеду.
Сперва он не поверил, но посмотрел внимательнее в лицо ей и понял: да, это
всерьез.
— Почему? — спросил он.
— Я ведь предупреждала тебя, чем кончится, если ты не возьмешь меня в
Сидней, — сказала Мэгги. Люк искренне изумился.
— Да ты что, Мэг! Это ж было полтора года назад, черт подери! И ведь я
же возил тебя отдыхать! Месяц в Этертоне — это, знаешь ли, стоило недешево!
Я не миллионер, еще и в Сидней тебя возить!
— Ты два раза ездил в Сидней, и оба раза без меня, — упрямо
сказала Мэгги. — Первый раз я еще могу понять, я тогда ждала Джастину,
но в этом году в январе, когда лило как из ведра, мне тоже не мешало бы
отдохнуть и погреться на солнышке.
— Фу, черт!
— Ну и скряга же ты. Люк, — негромко продолжала Мэгги. — Ты
получил от меня двадцать тысяч фунтов, это мои собственные деньги, и все
равно тебе жалко потратить несчастаых несколько фунтов, чтобы свозить меня в
Сидней. Только и знаешь что деньги! Противно на тебя смотреть.
— Я твоих денег не трогал, — растерянно промямлил Люк. — Они
все целы, лежат в банке, и еще сколько прибавилось.
— Что верно, то верно. Они так в банке и останутся. Ты же вовсе не
собираешься их тратить, что, не правда? Ты на них молишься, поклоняешься им,
как золотому тельцу. Признайся по совести. Люк, ты просто сквалыга. И в
придачу безнадежный болван. Надо же — обращался с женой и дочерью хуже, чем
с собаками, не то что не заботился — думать о них забыл! Самодовольный,
самовлюбленный, бессердечный негодяй, вот ты кто!
Люк весь побелел, его трясло, он не находил слов: чтобы Мэг так яростно на
него набросилась, да еще после такой ночи... это все равно как если бы тебя
насмерть ужалил какой-нибудь мотылек. Ошеломленный столь несправедливыми
обвинениями, он не знал, как ей растолковать, что совесть его совершенно
чиста. Как всякая женщина, она судит только по видимости, где уж ей оценить
все величие его замысла.
— Ох, Мэг! — выговорил он наконец растерянно, покорно, почти с
отчаянием. — Ну разве я когда-нибудь худо с тобой обращался! Да ничего
подобного! Никто не может сказать, что я с тобой хоть раз жестоко обошелся.
Никто этого не скажет! У тебя и еда была, и крыша над головой, ты жила в
тепле...
— Еще бы! — перебила Мэгги. — Вот это золотые слова. Никогда
в жизни мне не бывало теплей. — Она покачала головой и
засмеялась. — Что толку с тобой говорить? Как со стенкой...
— И с тобой то же самое!
— Сделай милость, думай, как хочешь, — холодно сказала Мэгги,
встала, натянула трусики. — Я не собираюсь с тобой разводиться, —
сказала она. — Больше я замуж не выйду. А если тебе понадобится развод,
ты знаешь, где меня найти. По закону виновата получаюсь я, так? Ведь это я
тебя покидаю — во всяком случае, так посмотрит на дело австралийский суд.
Можете оба с судьей поплакать друг другу в жилетку — мол, какие все женщины
вероломные и неблагодарные.
— Я-то тебя вовсе не покидал, — заявил Люк, — Можешь оставить
себе мои двадцать тысяч фунтов, Люк. Но больше ты от меня не получишь ни
гроша. На свои деньги я буду растить и воспитывать Джастину, а может быть,
если посчастливится, и еще одного ребенка.
— А, вот оно что! Значит, тебе от меня только и надо было еще одного
младенца, черт бы его набрал? Вот, значит, для чего ты сюда прикатила — за
этакой лебединой песней, за последней памяткой от меня, чтоб было что увезти
в Дрохеду! Не я тебе понадобился, а еще один ребенок! Я сам никогда тебе и
не был нужен, так? Для тебя я племенной бык, больше ничего! Ну и влип же я!
— Почти всегда так оно и есть, мужчины для женщин просто племенные
быки, — зло сказала Мэгги. — Ты разбудил во мне все самое плохое,
Люк, тебе этого даже не понять. Можешь радоваться! За три с половиной года я
тебе принесла куда больше денег, чем твой тростник. Если я рожу еще ребенка,
тебя это не касается. Больше я не желаю тебя видеть — никогда, до самой
своей смерти.
Она была уже совсем одета. Взяла сумочку, чемодан, у двери обернулась.
— Я дам тебе один совет. Люк. На случай, если под старость ты больше не
сможешь рубить тростник и вдруг опять найдешь себе женщину. Ты ведь не
умеешь целоваться. Уж слишком разеваешь рот, заглатываешь женщину, как удав.
Слюна — это еще ничего, пока в ней не тонешь. — Она брезгливо вытерла
губы тыльной стороной кисти. — Меня тошнит от тебя! Великий
самовлюбленный Люк О'Нил, пуп земли! Ничтожество!
Она ушла, а Люк еще долго сидел на краю кровати и тупо смотрел на дверь.
Потом пожал плечами и оделся. В Северном Квинсленде это делается быстро.
Натянул шорты — и вся недолга. Если поторопиться, он еще поспеет к автобусу,
чтоб вернуться на плантацию вместе с Арне и остальными ребятами. Славный
малый Арне. Настоящий товарищ, парень что надо. Жениться — одна дурость.
Постель постелью, а мужская дружба — это совсем другое дело.
ЧАСТЬ V. 1938 — 1953. ФИА
Мэгги не хотелось никого предупреждать о своем приезде, и в Дрохеду ее
подвез старый почтальон Непоседа Уильяме, рядом с ней на сиденье машины
спала в плетеной колыбельке Джастина. Уильяме очень ей обрадовался, все
расспрашивал, как она жила эти четыре года, но поближе к дому догадался
замолчать и оставить ее в покое.
И снова вокруг все светло-коричневое и серебристое, и снова пыль, и во всем
чудесная чистота и сдержанность, чего так не хватает Северному Квинсленду.
Тут не растет без удержу буйная зелень и не спешит сгнить, уступая место
новой поросли; тут в природе свершается неторопливый и неотвратимый
круговорот, подобный движению созвездий. Кажется, еще больше развелось
кенгуру. Стоят невысокие, ровные, аккуратные деревья вилга, округлые,
почтенные и скромные, будто славные хозяюшки. Взлетают стаи попугаев гала,
над головой колышутся розовые облака их подкрылий. Со всех ног удирают
долговязые эму. Соскакивают с дороги кролики, вызывающе мелькают белые
пушистые хвостики. Среди трав встают тусклые скелеты мертвых сухих деревьев.
Когда проезжали равнину Диббен-Диббена, далеко на изогнувшемся дугой
горизонте замаячили рощи — только по дрожащим голубым линиям в самом низу
можно распознать, что это не настоящие деревья, а мираж. Уныло каркают
вороны — Мэгги и не подозревала, что соскучилась по этому карканью. Сухой
осенний ветер гонит мимо бурую косую завесу пыли, словно какой-то грязный
дождь. И травы, серебряные и светло-желтые травы Великого Северо-Запада,
точно благословение, раскинулись до самого края небес.
Дрохеда, Дрохеда! Призрачные эвкалипты и сонные исполины — перечные деревья
так и гудят, полные пчелиным жужжаньем. Вот и скотные дворы, амбары и сараи,
сложенные из желтого, как масло, песчаника, чересчур яркая зелень газона
вокруг Большого дома, осенние цветы в саду — желтофиоль и цинния, астры и
георгины, бархатцы и ноготки, хризантемы и розы, розы... Усыпанный песком
задний двор, миссис Смит стоит на крыльце, изумленно раскрыла рот,
засмеялась, заплакала, подбегают Минни и Кэт, старые жилистые руки цепями
обвиваются вокруг Мэгги, вокруг самого сердца. Да, здесь, в Дрохеде, ее
родной дом, и здесь ее сердце — навсегда.
Вышла Фиа посмотреть, что за шум.
— Здравствуй, мама, я вернулась.
Взгляд серых глаз не изменился, но повзрослевшей своей душой Мэгги поняла:
мама рада ей, просто не умеет это показать.
— Ты ушла от Люка? — спросила Фиа, для нее само собой разумелось,
что миссис Смит и Минни с Кэт ничуть не меньше нее вправе это знать.
— Ушла. И никогда к нему не вернусь. Ему ничего не нужно: ни дом, ни я,
ни дети.
— Дети?
— Да. У меня будет еще ребенок.
Три женщины заохали, заахали, а Фиа тем же ровным голосом, что прикрывал
затаенную радость, произнесла свой приговор:
— Раз ты ему не нужна, правильно сделала, что вернулась домой. Мы тут
сумеем о тебе позаботиться.
Вот и ее прежняя комната, из окна видны сад и Главная усадьба. А рядом
комната для Джастины и для того, кто еще родится. Как хорошо дома!
Боб тоже ей обрадовался. Жилистый, уже немного сутулый, он стал еще больше
похож на Пэдди, кажется, солнце досуха прокалило и кожу его и кости. В нем
ощутима та же спокойная сила духа, но, быть может, потому, что сам он не
обзавелся большим семейством, в лице его нет, как у Пэдди, отеческой
снисходительности. Похож он и на мать. Молчаливый, сдержанный, отнюдь не
склонный делиться своими чувствами и мыслями. А ведь ему уже сильно за
тридцать, вдруг с удивлением подумала Мэгги, и он все еще не женился. Потом
пришли Джек и Хыоги, оба — точная копия Боба, только помягче, и застенчиво
заулыбались, увидев сестру.
Наверно, в этом все дело, — подумала
Мэгги, — земля сделала их застенчивыми, земля ведь не нуждается в
красноречии, в светской обходительности. Земле нужно только то, что они ей
дают, — молчаливая любовь, безраздельная преданность
.
В этот вечер дома собрались все братья Клири, надо было разгрузить фургон с
зерном, которое Джиме и Пэтси купили в Джиленбоуне.
— Знаешь, Мэгги, я сроду не видал такой суши, — сказал Боб. —
Два года не было дождя, ни капли. И еще напасть — кролики, они хуже кенг:
жрут больше травы, чем овцы и кенги вместе взятые. Мы пробуем отказаться от
подножного корма, но ты же знаешь, что такое овцы.
Да, Мэгги отлично это знала. Безмозглые твари начисто лишены способности
прожить без нянек. Если их предки и обладали хоть каким-то подобием мозгов,
то породистые аристократы, выведенные ради наилучшей шерсти, растеряли
последний умишко. Они ничего не станут есть, кроме травы под ногами да
веток, срезанных с привычного, растущего вокруг кустарника. Но в Дрохеде не
хватит рук нарезать довольно ветвей, чтобы наполнить кормушки на сто тысяч
овец.
— Наверно, я могу вам пригодиться? — спросила Мэгги.
— Еще как! Если ты сможешь, как прежде, объезжать ближние выгоны, у нас
освободится человек на резку.
Близнецы, как и обещали когда-то, окончательно вернулись домой. В
четырнадцать лет они распростились с ученьем: им не терпелось поскорей
вернуться на черноземные равнины Дрохеды. Уже сейчас они удивительно похожи
на старших братьев, так же одеты, на манер всех скотоводов Великого Северо-
запада: фланелевая рубаха и грубые серые штаны постепенно отжили свое, их
сменили белые молескиновые бриджи, белая рубашка, широкополая серая фетровая
шляпа с плоской тульей, невысокие сапожки для верховой езды с резинками на
боку и почти без каблуков. Лишь горсточка полукровок — жителей
джиленбоунских окраин, подражая ковбоям американского
дикого Запада
,
щеголяет в сапогах на высоченных каблуках и в
стетсоновских
шляпах с
тульей размером ведра на полтора. Овцеводу черноземных равнин такая мода
только помеха, никчемное подражание чужим обычаям. На высоких каблуках через
заросли кустарника не продерешься, а по зарослям ходить надо нередко. И в
шляпе с ведерной тульей чересчур тяжело и жарко.
Каурой кобылки и вороного мерина давно не стало, их стойла в конюшне
опустели. Мэгги уверяла, что с нее вполне довольно и простой рабочей лошади,
но Боб съездил к Мартину Кингу и купил для нее двух попородистей — буланую
кобылу с темной гривой и хвостом и длинноногого каурого мерина. Почему-то
потеря той каурой кобылки потрясла Мэгги чуть ли не сильней, чем разлука с
Ральфом, должно быть, только теперь она по-настоящему ощутила эту разлуку;
словно тут-то и стало окончательно ясно — он уехал, его больше с ней нет. Но
как хорошо снова ездить по выгонам, когда рядом скачут собаки, и глотать
пыль, поднятую блеющей отарой, и смотреть на птиц, на небо, на земной
простор.
Сушь стояла страшная. Сколько помнила Мэгги, луга Дрохеды всегда умудрялись
пережить засуху, но на этот раз вышло по-другому. Между уцелевшими пучками
травы виднелась голая земля, она спеклась в темную корку, изрезанную частой
сеткой трещин, и они зияли, точно жаждущие пересохшие рты. И все это больше
по милости кроликов. За четыре года после отъезда Мэгги они вдруг невероятно
расплодились, хотя, думала она, и в прежние годы от них было немало вреда. А
тут, будто в одночасье, совсем житья не стало. Они кишмя кишели на выгонах и
пожирали драгоценную траву.
Мэгги научилась ставить капканы на кроликов; не очень-то приятно смотреть,
как стальные зубья увечат милых пушистых зверьков, но Мэгги с детства
работала на земле и не привыкла увиливать: раз надо, значит, надо. Убивать
ради того, чтобы выжить, — не жестокость.
— Проклятые помми, патриоты слюнявые, дернула их нелегкая притащить к
нам кроликов! — ворчал Боб.
Прежде кролики в Австралии не водились, англичане завезли их сюда как некое
лирическое напоминание о родине, и они совершенно разрушили экологическое
равновесие континента; с овцами и коровами этого не произошло, потому что их
с самого начала разводили по всем правилам науки. В Австралии не было своих
хищников, которые помешали бы кроликам плодиться без удержу, привозные
лисицы не прижились. Волей-неволей человек сам взял на себя роль хищника, но
людей оказалось слишком мало, а кроликов — слишком много.
А потом ей трудно стало ездить верхом, и она все дни проводила дома, с
миссис Смит, Минни и Кэт, шила и вязала вещички для того, кто шевелится
внутри. Носить этого мальчишку (Мэгги не сомневалась, что у нее родится сын)
было гораздо легче, чем Джастину — ни тошноты, ни приступов слабости и
уныния, и только хочется, чтоб он поскорей родился. Пожалуй, отчасти в этом
нетерпении повинна Джастина: крохотное существо со странными светлыми
глазами не по дням, а по часам преображается из несмышленого младенца в
умницу девчурку, и следить за этим волшебным превращением необыкновенно
интересно. Прежде Мэгги была равнодушна к дочке, а тут страстно захотелось
излить на нее материнскую нежность, обнимать, целовать, смеяться с ней
вместе. И Мэгги была потрясена, когда убедилась, что Джастина всякий раз
вежливо уклоняется от ее ласк.
Когда Джиме и Пэтси, покончив с ученьем, вернулись в Дрохеду, миссис Смит
собиралась опять взять их под крылышко, но, к немалому ее разочарованию, они
целыми днями стали пропадать на выгонах. Миссис Смит готова была отдать свое
сердце маленькой Джастине, но и ее отвергли столь же решительно, как Мэгги.
Видно, Джастина вовсе не желала, чтобы ее обнимали, целовали и смешили.
И ходить и говорить она начала очень рано, девяти месяцев. А едва став на
ноги и заговорив (да еще как бойко!), эта независимая особа делала теперь
только то, что ей вздумается. Не то чтобы она много шумела или дерзила,
просто уж очень твердый и неподатливый оказался у нее нрав. Имей Мэгги хоть
малейшее понятие о генах, она, пожалуй, призадумалась бы о том, что может
дать сочетание Клири, Армстронгов и О'Нила. Довольно взрывчатая смесь, иначе
и не могло быть.
Окружающих особенно огорчало, что Джастина упрямо не желала ни смеяться, ни
хотя бы улыбнуться. Все и каждый в Дрохеде из кожи вон лезли, пробуя разными
фокусами и ужимками ее позабавить, но тщетно. По части врожденной
серьезности эта неулыба перещеголяла даже бабушку.
Первого октября, в тот самый день, когда Джастине исполнился год и четыре
месяца, в Дрохеде родился сын Мэгги. Родился неожиданно, почти на месяц
раньше срока: две-три сильнейших схватки, разом отошли воды — и, едва успев
позвонить доктору, Фиа с миссис Смит уже приняли новорожденного. Мэгги и
оглянуться не успела. Она почти не почувствовала боли — так быстро кончилось
это испытание; и хотя из-за поспешности, с какой младенец появился на свет,
пришлось ей наложить швы, Мэгги чувствовала себя прекрасно. Для Джастины у
нее в свое время не было ни капли молока, теперь его, кажется, хватило бы на
двоих. Не понадобились ни бутылочки, ни искусственное питание.
А какой чудесный родился малыш! Длинненький, но складный, безупречной формы
голова с хохолком золотистых волос и ярко-синие глаза, такой яркой синевы,
что ясно — цвет их никогда не изменится. И отчего бы ему меняться? Ведь это
глаза Ральфа, и руки у него в точности как у Ральфа, и нос, и рот, и даже
ноги. Бессовестная Мэгги в душе возблагодарила бога за сходство Люка и
Ральфа: как хорошо, что они одинаково сложены, и оба темноволосые, и даже
черты лица похожи. Но вот кисти рук, рисунок бровей, мысок волос на лбу,
даже сейчас ясно очерченный младенческим золотистым пухом, крохотные пальцы
на руках и на ногах — это все от Ральфа, ничего общего с Люком. Одна
надежда, что никто этого не заметит.
— Ты уже решила, как его назовешь? — спросила Фиа, казалось, малыш
сразу ее очаровал.
Мэгги смотрела, как она стоит с внуком на руках, и в душе радовалась — наконец-
то мама снова сумеет полюбить; наверно, не так, как любила Фрэнка, а все-
таки закаменевшее сердце ее смягчится.
— Я хочу назвать его Дэн.
— Странное имя! Что тебе вздумалось? Или это в О'Нилов? Мне казалось, ты с О'Нилами покончила?
— Люк тут ни при чем. Это будет только его имя, больше ничье. Терпеть
не могу, когда и дедов, и внуков зовут одинаково. Я Джастину назвала
Джастиной просто потому, что мне понравилось имя, вот и Дэна назову Дэном
потому, что мне так нравится.
— Ну что ж, славное имя, — согласилась Фиа. Мэгги поморщилась —
тяжело, слишком много молока.
— Дай-ка мне его, мама. Надеюсь, он голодный! И надеюсь, старик
Непоседа не забудет привезти отсос, не то тебе придется самой съездить в
Джилли.
Он был голодный, он сосал так жадно, что от крохотных настойчивых губ ей
стало больно. А Мэгги смотрела на его сомкнутые веки в темных, золотящихся
по краю ресницах, на пушистые брови, на крохотные деловито двигающиеся щеки
— и чувствовала, что любит его пронзительной любовью, до боли, которая куда
сильней, чем боль от жадно сосущих губ.
Сын — этого довольно; этого должно быть довольно, больше у меня ничего не
будет. Но клянусь Богом, Ральф де Брикассар, клянусь Богом, который тебе
дороже меня, никогда ты не узнаешь, что я украла у тебя и у твоего Бога!
Никогда я не расскажу тебе про Дэна. Маленький мой! Мэгги подвинулась на
подушках, уложила ребенка на руке поудобней, и лучше стало видно точеное
личико. Маленький мой! Ты — мой, и никогда никому я тебя не отдам. Уж во
всяком случае не твоему отцу, ведь он священник и не может тебя признать
сыном. Чудесно, правда?
Пароход вошел в генуэзский порт в начале апреля. Архиепископ Ральф прибыл в
Италию в самый разгар пышной южной весны и как раз поспел к поезду на Рим.
Пожелай он предупредить о приезде, его бы встретили, прислали за ним машину
из Ватикана, но он страшился минуты, когда вновь станет узником святой
церкви, и, как мог, оттягивал эту минуту. Вечный город.
Да, поистине
вечный, — думал Ральф де Брикассар, глядя из окна такси на купола и
колокольни, на усеянные стаями голубей площади, на великолепные фонтаны и
римские колонны, чьи основания уходили в глубь веков. — Нет, для него
все это лишнее. Ему важно в Риме одно — Ватикан, его роскошные залы,
открытые для всех, и отнюдь не роскошные кабинеты, недоступные посторонним
.
Монах-доминиканец в черно-белом облачении провел его по высоким мраморным
коридорам, среди бронзовых и каменных изваяний, которые украсили бы любой
музей мира, мимо великолепных картин в стиле Джотто и Рафаэля, Боттичелли и
Фра Анжелико. Он был сейчас в кардинальских парадных залах — и, конечно,
богатое семейство Контини-Верчезе постаралось еще прибавить блеска окружению
своего столь высоко вознесенного отпрыска.
Стены отделаны слоновой костью с золотом, всюду красочные гобелены,
многоцветные полотна, изысканная мебель французской работы, французские
ковры на полу, там и тут пламенеют алые мазки, и среди всего этого
великолепия сидит Витторио Скарбанца, кардинал ди Контини-Верчезе.
Приветливо протянута навстречу вошедшему маленькая мягкая рука со сверкающим
рубиновым перстнем; радуясь, что можно опустить глаза, архиепископ Ральф
пересек комнату, преклонил колена и поцеловал перстень. И приник щекой к
руке кардинала — нет, он не сумеет солгать, хотя и намерен был солгать,
готов был лгать — до той самой минуты, пока губы не коснулись этого символа
духовной власти и мирского могущества.
Кардинал Витторио положил другую руку ему на плечо, кивком отпустил монаха,
а когда тот неслышно притворил за собою дверь, снял руку с плеча Ральфа,
лица которого все еще не было видно, и погладил густые темные волосы,
ласково отвел их со лба. Волосы уже не такие черные, как прежде, проседь
быстро меняет их цвет. Склоненная спина напряглась, плечи расправились,
архиепископ Ральф поднял голову и посмотрел прямо в глаза своему духовному
наставнику.
Вот где перемена — в лице! Губы скорбно сжаты — верный признак пережитого
страдания; и глаза удивительной красоты (эти необыкновенные глаза, и цвет их
и разрез, кардинал помнил так ясно, будто их обладатель ни на час с ним не
расставался) изменились неузнаваемо. Кардиналу Витторио всегда чудилось, что
такими, как у Ральфа, были глаза Христа: синие, спокойные, отрешенные от
всего, что представало взору, и потому-то взор его смог все объять и все
постичь. Но, пожалуй, представление это было ложным. У того, кто сострадал
человечеству и страдал сам, разве не отразится это в глазах?
— Встаньте, Ральф.
— Ваше высокопреосвященство, я хотел бы исповедаться.
— После, после! Сначала побеседуем, и притом на вашем родном языке.
Вокруг в последнее время слишком много ушей, но, благодарение богу, ушей, не
привычных к английской речи. Пожалуйста, Ральф, садитесь. Как же я рад вас
видеть! Мне не хватало ваших мудрых советов, вашей рассудительности, вашего
приятного общества. Здесь для меня не нашлось и вполовину столь достойного и
приятного помощника.
И Ральф де Брикассар ощутил, что мозг его уже настраивается на должный лад и
мысли, даже еще не высказанные, облекаются в слова более высокопарные; лучше
многих он знал, как меняется человек, смотря по тому,
...Закладка в соц.сетях
