Жанр: Любовные романы
Сердечные тайны
...е одежду завтра, какую-нибудь рубашку, — попросил
Джонатан.
— Ты уезжаешь?
Он кивнул.
— Хорошо, — согласилась Бесс, зная, что спорить бесполезно. —
Тебе нужно что-нибудь еще?
Ты!
— ему так хотелось крикнуть это ей. Но он не должен тащить ее за собой
в темноту.
— Нет.
— Тогда я пойду, — сказала она и повернулась, чтобы уйти.
— Останься, — голос его был мягким, но настойчивым.
Осторожно, стараясь не касаться друг друга, они устроились на одеяле,
безуспешно пытаясь найти нейтральную тему для разговора.
Молчание становилось неловким. Бэнни нервничала и чувствовала себя
неуверенно. Она знала, что он смотрит на нее. Но она не могла ни поднять
глаза, ни заговорить, потому что ничего безобидного ей в голову не
приходило. А, к черту все! Она заставила взглянуть ему в глаза.
— Как ты здесь оказался?
— Приехал на лошади, — ответил он, скрывая усмешку.
— Нет, я... — Бесс замолчала. — Ладно. А что случилось с
твоей лошадью?
— Я отпустил ее. Она найдет дорогу обратно в Бостон. Кто-нибудь из роты
позаботится о ней.
— А как ты доберешься обратно?
— Как-нибудь сумею. Ты хотела спросить меня о чем-то другом?
— Я хотела спросить, как случилось, что ты стал тем, кто ты сейчас?
Он взял длинную соломинку и стал медленно ломать ее на мелкие кусочки.
— Большая часть того, что я тебе рассказывал — правда; я действительно
уехал жить к дяде и тете после смерти родителей. Но они не особенно-то
заботились обо мне. У них самих было несколько детей. К тому же один из
сыновей был примерно моего возраста, и я всегда был здоровее его, сильнее
его, быстрее бегал, и учителя думали, что меня легче учить, и я был...
— Красивее, — предположила она.
— Да. Ну, вот, и как только я достиг нужного возраста, они купили мне
офицерский чин. Конечно, не в кавалерии. Это было слишком дорого, они
выбрали подешевле. Возможно, это было лучшее, что они для меня сделали.
Он говорил спокойно, но ломал соломинки все быстрее и быстрее. Бэнни поняла,
что в нем осталось немало от того мальчишки, оказавшегося никому ненужным.
— Я рано научился тому, к чему у меня был талант. Я думаю, можно
назвать это умением отгадывать загадки. Собирать разрозненные детали,
замечать то, на что другие люди не обращают внимания и складывать все это
вместе. Мои начальники скоро начали этим пользоваться.
— И так ты стал шпионом?
— Да, — он сломал последнюю соломинку. — Меня действительно
ударила лошадь, ты знаешь. Три года назад. Когда я пришел в себя, я был... я
не мог нормально говорить несколько дней. И я заметил, что на меня не
обращают особого внимания. Они решили, что если я не понимаю, что говорю
сам, то не пойму и то, что говорят они. Они не остерегались меня, и я собрал
такие сведения, которые, будь я нормальным, не получил бы и за месяц.
— И ты решил продолжать в том же духе?
— Да. Это было довольно просто, как ты видишь.
— Но как тебе удавалось притворяться так долго?
— Я думал, что поступаю верно.
Она отдала бы все, что угодно, чтобы прогнать тоску и безнадежность с его
лица.
— Ну, ладно, хватит об этом. — Он взял еще одну соломинку и провел
по щеке Бэнни. Она тихо засмеялась.
— А ты?
— Что я?
— Как ты стала тем, кто ты есть сейчас?
— Я всегда была такой.
Неужели, — подумал он. — Неужели она всегда была такой непохожей
на всех остальных женщин?
— Ты хочешь остаться такой всегда?
— Да, думаю, хочу.
— Однажды ты сказала мне, что все, что тебе нужно, — это твоя
семья и твоя музыка.
— Ты помнишь? — она была явно удивлена.
— Да. Но ведь есть и другие вещи. Предположим, своя собственная семья?
— Ну, этого у меня никогда не будет. — Элизабет слегка покраснела,
застенчиво улыбнулась и опустила голову:
Я хочу, чтобы он смотрел на меня и видел меня — думала она. — Видел
меня, а не очередного отпрыска Джоунза, похожего на своих братьев. Или
женщину, которая никогда не может выглядеть, как настоящая женщина, как ее
мать. Или того, кто всегда был выше всех, и в школе, и сейчас. Я хочу, чтобы
он видел... меня
.
— Бесс, — он нежно погладил ее по щеке. — Ты сыграешь для
меня снова?
Глава 22
Бэнни теперь хранила свою скрипку здесь, на сеновале. Конечно, высокая
температура и влажность могли повредить инструмент, но так было легче:
теперь ей не нужно было тайком от матери выносить скрипку из дома. Она
открыла кожаный футляр. Гладкое дерево заблестело, подмигивая ей, как старый
друг. Бесс вынула инструмент. Слегка нахмурясь, она сосредоточенно подтянула
струны. Наконец, удовлетворенно кивнув головой, начала играть.
Раньше, когда Бесс играла для него, он часто закрывал глаза: боялся, что она
заметит в его взгляде такое выражение, которое скажет ей, что он не тот, за
кого себя выдает. Теперь же он открыто смотрел на нее. Элизабет была
поглощена музыкой, порой закрывала глаза и покачивалась из стороны в
сторону. На ее лице отражалась глубокая страсть и все те чувства, которые
она хотела выразить игрой.
Бэнни играла до тех пор, пока у нее не заболели спина и пальцы. Она знала,
что Джон смотрит на нее. Да, играть для кого-то гораздо лучше, чем только
для себя. И все же понимала, что не могла бы играть не для кого, кроме него,
потому что никто не смог бы разделить с ней ее музыку, как Джон. Он
чувствовал ее музыку, и она была бесконечно благодарна ему за это. В
изнеможении она опустилась на одеяло. Он медленно зааплодировал.
Покраснев от удовольствия, Бесс приложила палец к губам.
— Ш-ш-ш. Кто-нибудь может услышать, и мне придется сказать, что я сама
себе аплодирую.
— Извини. Я забыл.
Это правда. Пока она играла, а он смотрел на нее и слушал, Джонатан забыл,
где находится, и как сюда попал. Забыл все, что сделал, и все, что ему
придется сделать. Это было божественно. Но все уже закончилось. Улыбка
быстро сошла с его лица. Она заметила, и ей тут же захотелось снова взять
скрипку и сыграть что-нибудь легкое и веселое, чтобы вернуть эту улыбку.
Но на его лице появилось новое выражение твердой решимости, и Бэнни вдруг
засомневалась, что сможет вернуть эту улыбку, как бы хорошо ни играла. Она
благоговейно убрала скрипку обратно в футляр и повернулась к Джону.
— Ты не забудешь про одежду? Ее сердце упало.
— Нет. Завтра принесу.
Она принесла ему одежду утром вместе с завтраком и вернулась днем, захватив
еще еды. Но их разговор был вялым и неловким. Что они могли сказать друг
другу? Он больше не мог ничего ей рассказать, а она не осмеливалась больше
ни о чем спросить. Бэнни пообещала придти на закате и принести еще еды,
чтобы он мог взять с собой в дорогу.
Вечер был тихим и теплым. В траве, ярко-зеленой после дождя, пели сверчки. В
лучах заходящего солнца листва деревьев казалась золотой.
Когда Бесс поднялась на сеновал, Джонатан зашнуровывал новые ботинки Генри.
Интересно, как она объяснит братьям, что случилось с их вещами, пока их не
было дома. Он помахал ей рукой в знак приветствия, потом выпрямился, и
сердце Бэнни учащенно забилось.
Как солдат в бело-красной форме он был красив. Как раненый в старых брюках и
мало что скрываемой повязке он был неотразим. Но, одетый в простую одежду
поселенцев, он смотрелся просто потрясающе.
Белая льняная рубашка свободно облегала его широкие плечи. На нем были
толстые шерстяные носки и темно-коричневые бриджи, а волосы завязаны сзади в
пучок лентой. Джонатан выглядел просто образцом настоящего Американца. Бэнни
знала, что ее братья, гордившиеся своей внешностью, сейчас позавидовали
тому, как этот английский солдат выглядел в одежде, которую они, сами того
не зная, одолжили ему.
— Бесс?
Он подошел к ней настолько близко, насколько осмелился, но гораздо дальше,
чем ему хотелось бы. Она была удивительно хороша, но на ее лице не было и
тени улыбки.
Он провел довольно много времени, зашивая пакет в подкладку куртки, которую
дала ему Бесс. Как только он пришел в сознание, он кинулся искать его. К его
величайшему облегчению, он обнаружил, что пакет все еще надежно спрятан в
поясе, который он обмотал вокруг талии. Вся его одежда — окровавленный пояс,
рубашка, камзол — валялись здесь, в углу сеновала. Очевидно, у Бэнни не было
времени избавиться от нее. Все время, пока он колол себе пальцы иглой,
которую он взял в сумке, принесенной Бесс, он пытался придумать хотя бы одну
самую слабую причину, чтобы остаться здесь еще на день или два. Это было не
трудно: он еще недостаточно окреп, еще один день отсутствия в расположении
роты ничего не изменит, ему нужно время, чтобы придумать правдоподобное
объяснение своему внезапному исчезновению.
Но все это были лишь отговорки. Он это прекрасно знал. Ему просто хотелось
снова и снова смотреть на нее. И все же весомой причины у него не было ни
одной. У него есть сведения, которые он обязан доставить по назначению, и
ему еще нужно как-то выяснить, что же произошло той ночью в крепости.
У него есть работа, к которой он обязан вернуться. И если эта работа
оказалась гораздо безобразнее, чем он думал, это все равно был его долг.
Джонатан посмотрел на Бесс и подумал, что есть еще одна причина, по которой
он должен немедленно уйти. Если он останется, нет никакой гарантии, что он
не потребует от нее еще больше, чем уже получил, хотя и это уже слишком
много.
— Вот, — она поставила сумку к его ногам. — Здесь должно
хватить еды дня на два. Как ты собираешься добираться до Бостона? Я думаю,
можно сказать, что кто-то украл лошадь, но...
— Не нужно. Я справлюсь. Ведь я теперь не очень-то похож на лейтенанта
Лэйтона.
Риск был больше, чем она подозревала. Ведь его могли узнать в ту ночь. Но у
него не было выбора. Иначе он не сможет доставить сведения и выяснить,
откуда тогда взялась эта засада. Теперь уж точно можно было сказать, что
другая сторона тоже имела в их рядах агента, преданного и умного.
Джонатану оставалось только надеяться, что маскировка не позволит им узнать
его.
— Я хочу, чтобы ты знала, Бесс. Я никогда, слышишь, никогда не хотел
причинить тебе боль. Я пытался объяснить тебе в письме, но...
— В письме?
— Ты не получила его?
— Получила, — она опустила руку в карман, где всегда носила это
письмо. — Так это ты сам его написал, да? Не было никакого торговца,
которому ты заплатил?
— Да.
Она должна была догадаться. Четкий, угловатый почерк. Это так на него
похоже. Кто же еще мог написать его?
— Я пытался сказать тебе все в этом письме, но боялся, что его
прочитает кто-нибудь еще. А потом, я не знал, как сказать об этом.
Казалось, ему не хватало слов. Это напоминало ей прежнего Джона. Элизабет
почувствовала его боль, как будто она была ее собственной. Желание
успокоить, утешить его было непреодолимым, как будто между ними существовала
давняя неразрывная связь. Она знала о нем с самого начала, и чувство это еще
больше усилилось с тех пор, как он перестал играть свою роль. Это было
больше, чем жалость или понимание. Это было единство и родство душ.
Но ведь он мог быть ее врагом. Если бы только она знала, кто он на самом
деле. Однажды Джон уже обманул ее. Нет никакой гарантии, что он не лжет ей
сейчас. А если это так, то она помогает британскому солдату... нет, хуже...
британскому шпиону, — вернуться снова в бой против ее
соотечественников, против ее семьи.
— Скажи мне, на кого ты работаешь? — потребовала она.
Он молча посмотрел на нее.
— Скажи! — она обеими руками схватила его за куртку, словно
собиралась вытрясти из него ответ. — Ты обязан мне все сказать!
Он не мог. Это никому, кроме него самого, не пойдет на пользу и, вероятно,
будет опасно для Бесс. Он и так ненавидел себя за то, что пришел сюда и
подвергал ее такой опасности.
Элизабет поняла, что он ей ничего не скажет.
— Будь ты проклят! — закричала она, стуча ему кулаком в грудь.
Он схватил ее за руки, крепко, но, не причиняя боли.
— Даже если бы я сказал тебе, почему ты должна мне верить? Это было бы
так просто. Я мог бы сказать тебе, что работаю на американцев. Почему нет?
Это бы тебя так обрадовало бы, и ты бы поверила, ведь так?
Боже праведный! Да! Она бы поверила, не раздумывая.
— Пусть Господь проклянет тебя! Ты лгал!
— Да! Я лгал.
В его глазах сверкал гнев, но Бэнни не боялась его. Если она и знала что-то
наверняка, так это то, что его гнев никогда не обернется против нее.
— Именно это я и делаю, Бесс. Я лгу. — В его охрипшем голосе
теперь звучала тоска и боль. — Тебе, всем остальным, даже самому себе.
Никогда не верь моим словам. Даже, когда я говорю, что люблю тебя. Особенно,
когда я говорю, что люблю тебя.
Он поцеловал ее, и сердце Бесс поверило ему. Несмотря ни на что, ее сердце
поверило ему.
Сила воли, которая позволяла Джонатану обманывать всех в течение трех лет,
заставила его оторваться от ее губ. Угрызения совести сделали то, чего не
смогло сделать чувство вины. Он отпустил Бэнни и отвернулся, не в силах
смотреть ей в глаза, боясь того, что может в них прочесть.
Он услышал шорох сена и понял, что она уходит. Джонатан молил Бога, только
чтобы это произошло как можно скорее. И вдруг почувствовал ее прикосновение.
Он стоял к ней спиной, опустив голову. Она знала, она чувствовала его
отчаяние. И тогда поняла: она не может оставить его одного в таком
состоянии. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза.
— О, Боже, Бесс. Когда я закрываю глаза, то вижу только кровь. Но,
когда я прикасаюсь к тебе, то вижу только тебя.
Элизабет взяла его руку и положила себе на грудь, туда, где билось ее
сердце.
— Тогда прикоснись ко мне, — прошептала она.
Она лежала, положив голову ему на грудь, и он гладил ее волосы, потом чуть
приподнялся и поцеловал ее. Но в поцелуе уже не было страсти. Это была
клятва верности.
— После той ночи я дал себе слово, что никогда не сделаю этого с тобой
снова.
— А ты ничего со мной не делал, — в ее взгляде не было и тени
сожаления, поэтому он перестал чувствовать себя виновным. — Мы делаем
это вместе.
Он сосредоточенно посмотрел на нее.
— Обещай, что не пожалеешь об этом.
— Не пожалею. Жизнь сейчас — такая хрупкая штука. Я думаю, мы правы. Мы
правы, пытаясь взять от нее хотя бы маленькую радость.
— Я постараюсь регулярно сообщать тебе о себе. Если ты вдруг
окажешься... обнаружишь, что ждешь ребенка, дай мне знать, и я найду способ
приехать к тебе.
— Это слишком опасно.
— Обещай мне, — потребовал Джонатан.
— Хорошо, — согласилась Бесс, поняв, что спорить бесполезно.
— Возможно, я не скоро смогу тебя увидеть, — предупредил он.
Они замолчали, думая об одном и том же: о той опасности, которая скоро
разлучит их, может быть, навсегда.
— Уже темно, — наконец прошептал он. — Я должен идти.
Бэнни была рада, что так быстро стемнело. Она не хотела, чтобы он видел ее
лицо. Она совсем мало знала этого человека. Но в одном была уверена: он
принял на свои плечи непомерную ношу долга, сожаления и вины. И Бесс
понимала, что ее грусть только добавит к этому бремени.
— Хочешь, я провожу тебя до дома? — спросил он, надеясь хоть
немного оттянуть прощание. Если бы он знал, как будет больно расставаться с
ней, разве бы он пришел сюда? Но уже через секунду он понял, что это просто
глупый вопрос. Конечно же, пришел бы.
— Нет, я останусь, приберусь.
— Ладно.
— Ты будешь осторожен, правда?
— Обещаю.
Она зажмурила глаза от внезапно охватившей ее боли предчувствия.
— Ты уж постарайся. Если не будешь беречь себя, я приду и позабочусь о
том, чтобы ты пожалел об этом.
Его голос звучал напряженно.
— У тебя, наверняка, это хорошо получится.
— Да. Джоунзы умеют отомстить тем, кто не сдержал им данного обещания.
Даже страшно сказать, что я могу с тобой сделать.
— Тогда мне действительно лучше быть поосторожней. — Он обнял
ее. — Бесс, изви...
— Если ты снова собрался извиняться, то у тебя будет ранения в сто раз
хуже, чем эта пуля, — нарочито свирепо сказала она.
— Согласен, если ты только снова будешь ухаживать за мной.
Джонатан мог бы стоять вот так, обняв ее, вечно. И в самом деле, как все
было бы легче — просто не возвращаться назад. Он мог бы остаться здесь и
любить ее так, как она того заслуживала. Вместо смерти и предательства все
его дни и ночи будут наполнены запахом лаванды и золотистым светом. Но, если
он не вернется, все, что делал до этого, окажется впустую. И Лэйтон знал,
что даже Бесс не сможет помочь ему все забыть.
— Прощай.
Он исчез совершенно бесшумно. Бэнни не знала, как ему удалось в абсолютной
темноте найти лестницу и спуститься по ней. Он был совершенно не похож на
других людей, и двигаться бесшумно для него было так естественно, как для
других — дышать.
Застыв на одном месте, Элизабет пыталась унять охватившую ее дрожь.
Единственная, но странно успокаивающая темнота окутала все вокруг, и
одинокая мелодия звучала в ее сердце.
Джон устало шел по узким улочкам Бостона. Всмотревшись, он наклонился, чтобы
подтянуть чулки. Ботинки, которые дала ему Бесс, были немного тесноваты и
слегка истерли ему пятки. С обеих сторон над улицей нависали кирпичные
здания, заслоняя утреннее солнце.
Перед входом в город Джонатан принял облик прежнего Джона, и теперь шел
неуклюжей походкой, слегка сгорбившись. Он прошел мимо пустого ателье
модистки. Его витрины были украшены выцветшими лентами и грязными перьями.
Из соседнего магазина доносился запах табака и шоколада.
Этот тихий Бостон был совершенно не похож на тот шумный, суетливый город,
который он увидел, когда приехал сюда. Теперь многие магазины были закрыты,
а их хозяева при первой же возможности сбежали из-за неустойчивой обстановки
в городе. Джон продолжал двигаться дальше, хотя возвращаться к своей прежней
роли ему сейчас было труднее, чем он думал.
Нельзя было рисковать и вести себя неуверенно. Когда он только начинал
играть свою роль, это даже развлекало его. Людей было так легко обманывать,
потому что им было лень смотреть дальше очевидного. Они всегда видят то, что
хотят видеть, верят тому, чему проще всего поверить, и он все это время
пользовался их слепотой.
А теперь, когда ему пришлось снова нацепить идиотскую улыбку, он
почувствовал неприятный холодок. У него появилось какое-то жуткое, странное
предчувствие, что, если он еще раз спрячется за личиной лейтенанта Джона,
уже никогда не станет прежним Джонатаном. Он уловил отдаленную дробь
барабанов. В расположении войск шла военная подготовка.
С тех пор как Ливингстон ушел от Бесс, прошло почти тридцать шесть часов.
Все еще сказывалось последнее ранение, и в первую очередь ему удалось
одолеть всего треть пути до Бостона. Он провел ночь в полуразрушенном сарае,
отсыпаясь и время от времени утоляя аппетит щедрыми запасами, которыми его
снабдила Бэнни.
Джон был одет как колонист, и, в случае нужды, мог бы сойти за одного из
них. Но все равно, он не стал рисковать и пробираться в Бостон днем. Из
оружия у него был только острый нож. Если его кто-нибудь увидит, ему явно
придется отвечать на расспросы о том, почему молодой и на вид здоровый
детина не был сейчас вместе с Континентальной армией в Кэмбридже. Было
гораздо проще не попадаться никому на глаза.
Но прошлой ночью ему повезло больше. Он без особых трудностей обошел и
американские, и британские караулы, и попал в Бостон. Лэйтон несколько часов
отдохнул под навесом на заднем дворе заброшенной кузницы, дожидаясь удобного
времени, чтобы найти свою роту.
Еще один поворот — и вот он уже подходит к зданию из красного кирпича,
которое капитан Ливингстон реквизировал в пользу своей роты сразу же после
того, как они расположились в Бостоне. Двое солдат в вычищенных ярко-красных
мундирах охраняли вход. Штыки их мушкетов блестели на солнце. Капитан
никогда не забывал о внешних приличиях.
Джонатан ощутил себя совершенно не защищенным и пожалел, что у него не было
мушкета, сабли или хотя бы какого-нибудь оружия, кроме ножа. Если его все-
таки опознали в ночь провала, сразу же арестуют, как только он назовет свое
имя караульным. Арестуют, потом будут пытать, а потом расстреляют.
Был, конечно, и еще один вариант. Они могут попытаться использовать его,
завербовать как двойного агента. Или же просто следить за ним, пытаясь
выявить его связи. Поэтому, может быть, он еще не скоро узнает свою судьбу.
Лэйтон безжалостно подавил свои чувства, пользуясь умением контролировать
каждое движение и даже каждую мысль, умением, которое хорошо служило ему в
течение многих лет. Он так много лет не позволял себе ничего чувствовать,
что это стало уже второй его натурой и до недавнего времени не требовало
никаких усилий. Теперь же ему становилось все труднее и труднее управлять
своими чувствами, оставлять на поверхности только одно — холодное,
автоматическое чувство долга.
Он опустил немного веки, как будто еще не совсем проснулся, и снова надел
свою обычную маску идиота. Остро ощущая настороженное внимание солдат,
охраняющих вход, он небрежной походкой подошел к двери.
— Стоять! — два штыка резко опустились и скрестились перед входом,
не позволяя ему двинуться дальше.
— Назови свое имя, — потребовал один из солдат.
Сквозь опущенные ресницы Джонатан изучал солдат. Он не узнал ни одного из
них. Они были молоды, полны служебного рвения и очень агрессивны. Именно
такие, что сначала стреляют, а потом уже думают. Его мускулы напряглись, но
он заставил себя расслабиться.
— Привет, — сказал Джон самым дружелюбным тоном.
— Кто ты?
— Лейтенант Лэйтон.
— Лейтенант... лейтенант Лэйтон, ты сказал?
Солдат, сощурив глаза, внимательно рассматривал Джона.
— Да.
Караульный слегка ткнул Джона штыком в грудь.
— Вы отсутствовали почти неделю.
— Так долго?
— Что с вами случилось?
Джон легкомысленно улыбнулся.
— Скажи капитану.
— Скажите мне, где вы были?
— Скажи капитану, — повторил Джон.
Штык сильно упирался ему в грудь, и Джону потребовалось все его
самообладание, чтобы не избавить этого молокососа от его оружия. Это было бы
абсолютно не трудно. Караульный явно колебался. Он взглянул на второго
солдата и кивнул на Джона.
— Последи за ним.
Потом открыл дверь и исчез внутри здания. Лэйтон переключил внимание на
другого караульного, который до сих пор не произнес ни слова.
— Привет. Я — Джон.
Тот положил руку на ствол своего мушкета.
— А, ну, ладно, — приказал он.
— А тебя как зовут? — спросил Джон. Караульный пристально смотрел
на него. Кажется, он также серьезно относится к своим обязанностям, как и
тот, который ушел. У Джонатана была слабая надежда завязать разговор и
выяснить, что произошло с тех пор, как он пропал. А если бы ему повезло, мог
бы и узнать, как объяснили себе его исчезновение сослуживцы. Но, видимо, из
этого парня слова и клещами не вытянешь. Джон улыбнулся, сгорбился еще
сильнее и приготовился ждать.
Капитан Ливингстон, нахмурившись, смотрел на лежащее перед ним на столе
донесение. Он переложил бумаги с места на место, затем раздраженно
забарабанил пальцами по сверкающей, отполированной темной поверхности стола.
Шпион. Боже милостивый, они думают, что в его роте есть шпион! Это же явный
абсурд. Все его люди преданы их общему делу.
Он поправил парик, опустился в кроваво-красное кожаное кресло и окинул
взглядом знакомую комнату, служившую ему кабинетом. Обставленный дорогой
мебелью темного дерева с бронзовой отделкой, украшенный несколькими очень
хорошими коврами — это был кабинет, подобающий человеку его положения, как
думал капитан. Может быть, немного маловат, но ему хватало. И уж, конечно,
это было лучше убогих помещений, в которых они располагались в том чертовом
форте. Благодарение небесам, командование, наконец, додумалось отозвать его
роту обратно в
...Закладка в соц.сетях
