Жанр: Любовные романы
Утоли мою печаль
...на последний раз видела грозу.
— Все в порядке? — спросил подошедший Майкл.
Мэдж отвела взгляд от грозовых облаков.
— Я как раз думала, какой хороший получился день.
— Я рад, — просто сказал он, подвинувшись поближе.
Ветер шевелил его волосы, а глаза сверкали фосфорическим блеском. Мэдж не
могла оторвать от них взгляд. Она думала об ужасных шрамах, покрывающих тело
этого мужчины, о кошмарах, сквозь которые он прошел, чтобы найти ее. Она
думала о том, что он предложил ей помощь, в то время как имел право спокойно
отдыхать.
— Спасибо вам, — сказала она и, быстро поднявшись на цыпочки,
поцеловала его.
И тут же оказалась в его объятиях. Его усы покалывали ее, рот искал ее губы.
О Господи, его губы были такими нежными, а руки такими соблазнительными.
Мэдж вцепилась в его мягкие, шелковистые волосы, которые трепал ветер. Она
прильнула к его груди, вдруг ощутив мучительную жажду близости. Ей нужна
была его радость. Ей нужна была его спокойная сила. Ей нужна была его вера в
то, что она такая, какой он ее помнил.
— Ты дрожишь, — прошептал он.
— Я боюсь, — хрипло сказала она.
— Никогда не бойся меня, Мэдж, — промолвил он, привлекая ее еще
ближе, — никогда не бойся меня!
— Я не боюсь тебя, — призналась она слабым голосом, — я боюсь
себя. Но в этом — твоя вина.
— Моя вина? — шепотом спросил он, проводя пальцами по ее
щеке. — Но почему?
Мэдж не отступила. Она посмотрела ему в глаза и решила сказать правду во что
бы то ни стало.
— Потому что я хочу, чтобы ты меня любил.
10
Он сам хотел того же. Когда все заснули, Майкл прокрался в ее комнату, где
сырой от дождя бриз вздымал занавески, и за руку вывел из дома.
Джордан понимал, что совершает ошибку. Он не за этим сюда приехал. И не это,
по его мнению, ей было нужно. Не это должно было принести ей мир и покой. Но
он не мог уже сдерживать охватившую его страсть. Майкл понял, что увлечен
этой женщиной с тех самых пор, когда впервые увидел ее улыбку.
Ее рука дрожала, но она ни секунды не колебалась, когда в одной ночной
рубашке шла вместе с ним через двор по сырой траве. Мэдж следовала за ним в
угловую комнату гостиницы так, будто это был роскошный
люкс
в
фешенебельном отеле.
— Добро пожаловать во дворец, леди! — прошептал он с улыбкой,
держа ее руки в своих.
— Я никогда не делала... — Она пожала плечами, подбирая нужное
слово, вдруг снова ощутив себя робкой и юной девушкой.
— ... Ничего такого, — подсказал Майкл. — Знаю. Я тоже.
Он поднял ее руки и поднес к губам. Впился взглядом в такие милые голубые
глаза и поцеловал ей ладони.
— Полагаю, мы достаточно долго плыли против течения, да?
Майкл увидел, как ее глаза расширились, ноздри затрепетали, а грудь
поднялась. От нее веяло дождем, свежим мылом и тихой ночью. Он ощущал губами
атлас ее кожи. О Господи, как же он хотел ее.
— Я немножко... заржавела, — призналась она, усмехнувшись. —
Боже мой, это звучит словно:
Я давно не ездила на велосипеде
.
— Принцип тот же, — успокоил он, ласково поглаживая ее
запястья. — Я слышал, что эти навыки легко восстанавливаются.
Мэдж инстинктивно придвинулась ближе к нему.
— Правда?
— Да, — заверил он. — Именно так. И чтобы ты не беспокоилась,
я захватил все, что надо, для безопасной езды.
Майкл наклонился и поцеловал ее. Она вздохнула, и его губы поймали этот
вздох. Наслаждаясь нежностью ее рта, он позабыл о дожде и ветре, о свече и
узкой койке, которая должна была принять их. Он видел только ее, чувствовал
только ее.
Нетерпеливым движением он пробрался к ней под рубашку и ощутил
соблазнительный трепет кожи. Он обнял ее одной рукой за талию, а другой за
бедра и привлек к себе так, что она ощутила всю силу его желания. Мэдж
трепетала под его прикосновениями, выгибалась и прижималась к нему. Майкл
спустил ей рубашку с плеч, наслаждаясь атласом кожи на ее горле, и она
откинула голову под его натиском. Он чувствовал, как ее руки царапают ему
спину, и еще крепче сжимал ее в объятиях.
Вырез рубашки задержался у нее на груди, и он осторожно сдвинул его вниз. В
тусклом свете свечи ее кожа отливала перламутром. Мэдж всхлипнула и невольно
съежилась, когда рубашка соскользнула на пол, обнажая ее красивое тело.
Майклу стало трудно дышать. Ему не верилось, что она так прекрасна. Ее
груди. Боже, ее груди, такие полные и тяжелые, с сосками цвета персика.
Майкл гладил их, ласкал, припадал к ним ртом и стонал от наслаждения. Он
поднял Мэдж, отнес на маленькую койку и лег рядом, чтобы почувствовать все
ее тело, чтобы раствориться в ней.
— Как ты прекрасна! — простонал он, пряча лицо у нее в волосах.
— Милый, я мать двоих детей и мне сорок с хвостиком, — слабо
возразила она.
Майкл поднял голову, посмотрел ей в глаза и улыбнулся:
— Вот поэтому ты так прекрасна, — сказал он и впился в ее
податливый рот.
Когда Мэдж начала стягивать с него тенниску, он попытался остановить ее. Он
весь дрожал, пытаясь сохранить самообладание. Это было слишком давно, и это
никогда не было так, как сейчас.
— Ну, давай, — сказала она с мягкой улыбкой. — Я не хочу
оставаться голой одна.
Но Майкл боялся, что она в ужасе отвернется, увидев его шрамы. Мэдж поняла
это.
— Ты ведь видел мои швы, — ласково возразила она.
Он стащил с себя тенниску и закрыл глаза.
— Боже мой, — пробормотала она, и Майкл почувствовал, что ей
хочется отвернуться. Но затем она легко вздохнула, и он, уловив в этом звуке
восхищение, открыл глаза. — Какая у тебя великолепная грудь, —
говорила она, поглаживая жуткий шрам, рассекавший ее пополам. — Я так и
думала.
— У тебя не хуже, — заверил он ее, вместо того чтобы сказать, что
если бы он не влюбился в нее раньше, то непременно сделал бы это сейчас.
Ее волосы рассыпались по подушке закатным пламенем, глаза блестели, а губы
уже распухли от поцелуев. Майкл никогда в жизни еще так не хотел женщину.
Он ласкал, целовал и гладил ее, пока она не начала выгибаться и стонать под
ним, а ее руки беспокойно задвигались по его телу. Он теребил ее соски и
облизывал груди. Он гладил ее ноги и ощущал между ними горячее, влажное,
ждущее лоно.
А когда она задрожала, широко открыв глаза и крепко вцепившись в него, он
раздвинул ей ноги и вошел в нее. Наконец-то Майкл, который так долго был
один, почувствовал, что расстается с одиночеством.
Это была ошибка. Ужасная ошибка. Мэдж знала, что за дверью этой сказки ее
ждет реальность. Здравый смысл. Что-то произойдет вслед за этим. И ее
невольный грех, конечно, отзовется. Не надо было ей ложиться в постель с
этим мужчиной. Но в то недолгое время, когда она таяла в его объятиях, ее
это не заботило. Майкл подарил ей чудесный день. От начала до конца полный
смеха, возбуждения, приключений. Восторга. Он вытащил ее из прошлого, по
крайней мере, на несколько часов, и дал возможность насладиться настоящим.
По гроб жизни она будет ему благодарна.
— Теперь, чего доброго, твой сын побьет меня, — улыбнулся Майкл,
перебирая ее волосы.
— Этого так давно не было, — задумчиво сказала она.
Он продолжал играть восхитительными локонами, щекоча ей шею.
— Ты имеешь в виду пикник? — поддразнил Майкл.
— Да. За последние годы в моем общественном календаре отмечено очень
мало пикников.
— В моем тоже. Когда мать Джины покинула нас, я решил, что будет проще
сосредоточиться на бизнесе.
— О, разумеется, — согласилась она. — Я понимаю. Чтобы не
думать о затратах на любовь.
Он хохотнул, оценив ее иронию.
— К тому же не нужно беспокоиться о том, что ты еще не сводил ее в
ресторан и в кино.
Она стукнула его по груди.
— Неандерталец!
— Да я шучу!
Она чувствовала его тепло щекой и грудью, животом и бедрами. Это был
прекрасный и неожиданный подарок — удивительный уют в дождливую ночь.
— Я уже позабыла, как это чудесно — делить ложе с кем-нибудь, не считая
кошки.
Майкл нежно поцеловал ее в лоб.
— Я думал о том же самом. Ты только вообрази, как будет замечательно в
настоящей кровати.
Она не могла позволить себе надеяться на это, боясь, что за все придется
платить слишком высокую цену. А у нее не осталось жизненной прочности, чтобы
оплатить такой выигрыш.
— Такого не было со времени Сэма, — промолвила она.
— Твоего мужа?
Мэдж утвердительно кивнула и потерлась щекой о его плечо. Она насыщалась им,
пока было можно.
— Но даже до того, как он умер... как он ушел... ну, в общем, дом Келли
был не из самых счастливых.
— Джонни мне кое-что рассказывал.
— Джонни не знает.
Мэдж заколебалась. Она закрыла глаза, понимая, что отступать больше некуда,
что ее шаткий и ирреальный мир нарушен и в этом ее вина.
— Он говорил, что перед кончиной его отец был страшно подавлен, —
продолжал Майкл. — Полубезумен. Держал под подушкой револьвер и
испытывал приступы ярости.
Мэдж обмерла. Откуда Джонни это знает, ведь она с ним не делилась?
— Наверное, было ужасно тяжело понимать, что ты ничем не могла ему
помочь, — сочувственно произнес Майкл.
— Я думала, что смогу... что мы сможем помочь друг другу, —
пробормотала она.
Руки Майкла нежно обвили ее. Эта женщина так долго оставалась холодной, и
теперь с безумной жаждой она впитывала тепло.
— У него был диагноз — ПСС?
— Да. Но этот простой термин вряд ли способен вместить в себя те кошмары, которые мучили Сэма.
— Похоже на особо тяжелый случай? — снова спросил Майкл.
И тогда она сказала ему то, чего еще никому не говорила.
— Он убил себя. Направил машину на полном ходу в мостовую опору.
Мэдж совсем погрустнела.
— Хотелось бы мне знать почему, — задумчиво произнесла она.
Тот выход, который нашел для себя Сэм, иногда казался ей таким заманчивым,
особенно в долгие бессонные ночи.
— Он был так печален, — вполголоса продолжала она. — И
никогда не говорил мне почему. Никому не хотел говорить. Только сказал как-
то, что если я не была в Унсане, то не смогу понять.
— Унсан — гиблое место, — согласился Майкл. — Таких мест было
много. Но об этом тебе знать не надо.
Он снова коснулся опасной темы, не боясь, что оттолкнет ее этим. Теперь Мэдж
была связана с ним живым теплом их сплетенных тел, мягким уютом его голоса.
И это чувство защищенности в темной и молчаливой комнате пустого здания уже
не могло покинуть Мэдж. Дверь в ее исстрадавшуюся душу открывалась не чем
иным, как нежными словами и страстным желанием разделить все. Особенно самое
скверное.
— Мне-то было не так уж плохо, — сказала она.
— Потому что была крыша над головой?
— Я была медперсоналом. Это все же не то, что сидеть в траншеях.
— Но это не было и тылом, Мэдж. Поверь мне.
Снаружи снова собиралась гроза, вдалеке глухо ворчал гром. Где-то одиноко и
печально ухал филин. Здесь, в темной маленькой комнате, Мэдж, широко открыв
глаза, цеплялась за Майкла, словно за спасательный круг.
— Какое у тебя самое яркое впечатление о Корее? — спросил он.
У нее сразу перехватило дыхание. Чувство защищенности исчезло.
— Самое яркое воспоминание о Корее? Боже мой, о чем ты говоришь?
— Ну, расскажи мне.
Она пожала плечами.
— Я тебе говорила. Я очень мало помню о той войне. Да и зачем?
— А хочешь, я расскажу?
Нет
, — с ужасом подумала Мэдж. Но губы произнесли:
— Да.
Он чуть крепче обнял ее, продолжая лениво перебирать волосы.
— Мой взвод попал в засаду, — легко заговорил он гипнотически
спокойным голосом. — Только что мы шли в полный рост, а тут попадали
лицом в грязь. Пулеметы строчили, мои парни вопили, пытаясь как-то укрыться
от пуль. И вдруг случилось нечто невероятное. Как будто весь мир исчез.
Вместе со звуками — пулеметным огнем, криками и всем прочим. Прямо перед
собой я увидел прекраснейший маленький цветок. Я совершенно отчетливо помню,
как лежал там на брюхе с винтовкой на спине и пялился на этот цветок, словно
это было чудо. Я был совершенно зачарован этим цветком в грязи. Затем снова
нахлынула волна звуков. Все отстреливались и орали, чтобы узнать, жив ли я,
а я все лежал лицом вниз. Тут я встряхнулся, отполз назад, и мы выбрались
оттуда. Но я никогда не забуду этот цветок.
— И это твое самое яркое воспоминание? А когда тебя ранило?
— Вот это я помню плохо. Смутные образы, как во сне. Цветок запомнился
гораздо острее.
Некоторое время Мэдж лежала зажмурившись и явственно видела этот цветок,
возможно пурпурный, в грязи, среди стрельбы, и молодого человека с глазами
цвета морской волны, глядящего на него. Ей почему-то вспомнился Джимми.
Отгоняя видение, Мэдж открыла глаза и взглянула на грудь и живот Майкла —
свидетельство того, что он пережил. У нее не было его мужества. Она бы так
не смогла.
— Я одевалась у себя в закутке, — тихо сказала она, вдруг
представив себе это так же ярко и отчетливо, как это было в тот день. —
Через полчаса надо было заступить на дежурство, а я никак не могла надеть
ботинки. Помню, что один шнурок завязался узлом. Внезапно раздался сигнал
тревоги — массовое поступление. Я кое-как натянула одежду, схватила
недопитую кружку с кофе и вылетела прямо на сортировку. И вот я бегу,
стараясь поспеть к трапу самолета, и думаю — наверное, идет дождь, потому
что мне капает прямо в кружку. Поднимаю глаза — а никакого дождя нет.
Ее голос упал, так же как тогда упало ее сердце.
— Надо мной был фюзеляж самолета. И то, что капало мне в кофе, было
кровью раненых.
Старая боль возникла в груди. Джимми взывал к ней, но Мэдж отказывалась
слушать. Она жестоко отшвырнула его туда, где он должен был находиться. Где
все они должны были находиться.
— И ты думаешь, такое проходит бесследно? — тихо спросил он.
Днем она бы не ответила на этот вопрос. Но сейчас, лежа в его объятиях, под
его защитой, Мэдж обрела голос:
— Но мне не надо было никого убивать!
— А что, люди страдают от войны только потому, что они должны убивать?
— Я делала свою работу, — настаивала она. — Я всего лишь
делала свою работу.
— Зачем?
— Что
зачем
?
— Зачем ты делала свою работу? Зачем ты приехала в Корею?
Мэдж открыла рот для ответа, но слова не шли с языка. Слова, которые уличали
и обвиняли ее.
Ей очень нужна была помощь. Она сразу попала в мир, состоящий из бесконечных
верениц военных автомобилей и пыльных аэродромов, шума и жары, невероятных
запахов. Конечно, она беспокоилась. Козыряла кадровым офицерам. Была готова
выполнить любое задание.
— Они умирали, — наконец сказала она вслух. — Что бы там ни
происходило, слишком много ребят умирало, и я знала, что не могу помочь им.
Некоторое время Майкл гладил ее по голове, словно он был матерью, а она —
испуганным ребенком. Страдающим, обманутым.
— Знаешь, как называли посттравматический синдром в Гражданскую
войну? — очень мягко спросил Майкл.
— А какое отношение это имеет к нашей истории? — слабо возразила
она, не желая больше слышать о войне.
— Выслушай меня! — попросил он. — И на этом закончим. Сейчас
это называют ПСС. В Корее это называлось
военный психоз
. Во второй мировой
войне —
военный надлом
, в первой —
контузия
. Ты знаешь, как это называли
в Гражданскую войну, Мэдж.
— Нет, — прошептала она. — Скажи.
Он приподнял ее так, что они оказались лицом к лицу, пристально посмотрел ей
и глаза.
— В Гражданскую войну, Мэдж, — сказал он так проникновенно, что ей
захотелось плакать, — это называли
солдатское сердце
.
Мэдж не могла ничего ответить. У нее перехватило дыхание.
— Мне хотелось, чтобы ты это знала, — продолжал он, гладя ее по
шее. — По-моему, это самое лучшее название из всех, не так ли?
Слезы покатились у нее из глаз, горячими капельками обжигая ему грудь.
— Да, — всхлипнула она. — Да, конечно.
Мэдж снова увидела себя в тот день с кружкой кофе в руке. Увидела, как
крупная капля крови упала на ободок и скатилась по белой эмали прямо на
большой палец, оставив темный след. Одна капля крови, которую она никогда не
сможет вытравить из памяти, подобно леди Макбет.
— Я с тобой, — прошептал Майкл, крепко обнимая ее. — Я с
тобой, Мэдж.
И впервые за многие годы она разрыдалась, чувствуя невольное облегчение: он
был рядом, он принимал ее боль.
Так больше не могло продолжаться. Прошло уже четыре дня после той сладкой,
фантастической ночи, а Мэдж все еще не знала, что ему сказать. Она была в
полном смятении. Майкл знал о Сэме. Никто этого не знал. Никто бы не понял.
Он понял.
Там, в маленькой, недоделанной комнатке, на раскладушке, он вручил ей самый
замечательный подарок, который она когда-либо получала от мужчины. Но при
этом он открыл старые двери, которые лучше бы было держать закрытыми, и
выпустил на свободу не только старые воспоминания и старых демонов, но и
старые эмоции. Грусть и печаль, которых не должно быть у женщины, видящей
своих детей здоровыми и счастливыми. Ужасное разочарование в тупой
администрации больницы. Бесполезный гнев и опустошающая меланхолия.
Неожиданная ярость и еще более неожиданные вспышки восторга. Все это теперь
переполняло Мэдж. И все это пришло к ней потому, что она попросила Майкла
Джордана любить ее.
Ей хотелось попросить его еще кое о чем. А именно — уйти из ее жизни, чтобы
она могла вернуться к прежнему шаткому равновесию. И каждую ночь, запирая
дверь своей спальни, она садилась в легкое кресло около кровати и боролась
со стремлением побежать к нему.
Так она и сидела всю ночь одна, ни с кем не деля свое вино, а утром
возвращалась к жизни, будто ничего не изменилось.
— Из каких соображений вы задерживаете разрешение? — сдерживая
ярость, осведомилась Мэдж как можно вежливей.
В трубке послышался тот самый безразличный мужской голос, с которым она
воевала уже два года, с тех пор как занялась гостиницей.
— Ваш подрядчик должен иметь лицензию.
— У него есть лицензия, — заметила она. — На прошлой неделе я
принесла все документы к вам в офис.
Послышался шелест бумаг.
— В этот офис? Вы уверены? Что-то и их нигде не вижу.
— Пожалуйста, посмотрите как следует, — взмолилась Мэдж. — Я
отдала их женщине за передним столом. Она сказала, что все сделает.
— Сожалею, но ваших документов здесь нет.
Она прикрыла глаза. Перевела дыхание. Подумала, что будет, если просто
бросить трубку.
Но тут сверху раздался страшный грохот, и эта проблема мгновенно вылетела у
нее из головы.
— Мама! О Боже мой, мама! — вопила Джесс во всю мощь своих
легких. — Я убила его!
Мэдж бросила трубку, не попрощавшись, и побежала наверх. Она промчалась по
коридору и влетела в дальнюю спальню, где работал Майкл. Вслед за ней вбежал
встревоженный Персик.
Джесс стояла на коленях над распростертым на полу Майклом. Ее глаза были
широко открыты, лицо искажено ужасом, а руки покрыты кровью.
Его кровью...
Девочка в отчаянии взглянула на мать.
— Мамочка, что я наделала! — закричала она, подняв глаза и снова
опустив их на Майкла. — Он умер!
У Мэдж ушло не более секунды, чтобы оценить ситуацию и принять решение.
— Иди вниз, Персик, — скомандовала она, сняв у него с плеча
полотенце. — Если потребуется, я позову. Успокой гостей, скажи, что все
в порядке. Джесс, сядь и передохни. Он не умер.
— Но посмотри!
— Вы уверены? — спросил Персик, сморщив лицо при виде недвижного
тела.
Мэдж спокойно улыбнулась.
— Я уверена. Ступай, Персик! А ты, Джесс, успокойся. Он в порядке.
Мэдж догадалась, что Джесс реагировала не на раненую голову Майкла, а на его
обезображенный шрамами живот. Когда Джордан свалился со стремянки, он за что-
то зацепился тенниской и порвал ее. Джесс увидела его шрам, залитый кровью
от полученной царапины...
Когда Мэдж нагнулась над ним, нащупывая пульс, он открыл глаза и застонал.
— Вот видишь! — сказала она дочери. — Пульс ровный и сильный.
А что произошло?
— Я споткнулась, — призналась Джесс. — Я как раз хотела ему
помочь. А он был на стремянке, прислоненной к оконной раме, и... Мистер
Джордан, вы меня слышите?
— Слышу, Джесс, — слабо ответил он.
— Но вы ужасно ранены! — плача, вскричала Джесс, впиваясь взглядом
в шрам, змеившийся по животу.
— Это не ты сделала, девочка, — сказала Мэдж, прижимая полотенце к
небольшой ране, которую обнаружила на голове у Майкла. — Это старый
шрам. Он всего лишь разбил голову. Ты всего лишь разбил голову, Майкл.
Он улыбнулся:
— Я всего лишь разбил голову, Джесс, успокойся. К тому же забыл вас
предупредить: я это делаю как минимум раз в неделю.
— Тебе бы следовало предупредить об этом мою страховую компанию, —
хладнокровно возразила Мэдж. — А теперь, Джесс, пойди в кухню, вымой
руки и принеси мне аптечку. Да не пугай гостей, хорошо?
— Но, мама...
— Я в порядке, Джесс, — сказал Майкл и в подтверждение еще раз
улыбнулся. — Сожалею, что перепугал тебя.
Джесс вскочила на ноги и, глотая слезы, бросилась вон из комнаты.
— Ты действительно в порядке? — спросила Мэдж, озабоченно глядя
ему в глаза.
— Не беспокойся, все о'кей!
Но она была не очень уверена в его состоянии — рана, кровь, мертвенно-
бледное лицо... Внезапно Мэдж утратила душевное равновесие. Куда-то исчезли
дневной свет, запах корицы, звуки болтовни внизу.
Антисептик. Запахло антисептиком. Она почувствовала сладкую вонь гангрены. И
услышала шум дождя, барабанящего по жестяной крыше барака из гофрированного
железа.
— Мэдж?
Не беспокойтесь обо мне. Найдите Смитти. Найдите моего радиста...
—
звучало у нее в ушах.
— Мэдж, что случилось?
Она крепко зажмурилась. Майкл казался ей видением. Мэдж хотелось, чтобы он
исчез. Она даже не почувствовала, как его рука схватила ее за запястье. Не
поняла, что он усадил ее рядом с собой. В ее ушах стоял шум дождя... И,
бесконечно повторяемые слова:
Пожалуйста, возьмите Смитти... он тяжело
ранен...
— Мэдж, все в порядке, — встряхнул ее Майкл и для верности хлопнул
несколько раз по щекам. — Все в порядке.
Она очнулась и отчетливо произнесла:
— Я это ненавижу. Ненавижу!
— Я знаю. — Он отвел волосы с ее лица, пытаясь помочь ей
восстановить равновесие. — Я знаю.
Таких эмоций Мэдж не испытывала с того времени, когда у нее на руках умирали
ребята, а она не могла ничем им помочь.
Майкл все еще терпеливо поддерживал ее, как опытная сиделка тяжелораненого,
хотя в данный момент сам нуждался в практической помощи.
— Ты на минутку вспомнила меня, да? — осторожно спросил он.
— Нет.
Ответ против ее воли прозвучал слишком резко.
Мэдж поняла это. Но если она выдаст этот маленький кусочек себя, ей придется
выдать и все остальное. А она не должна рассказывать ему о Джимми. Она
просто не сможет этого сделать.
— Нет, это были общие... гм... впечатления. Запахи и звуки и тому
подобное.
— Удивительно, что тебя не посещают воспоминания в больнице. Я
разговаривал с некоторыми медсестрами — они говорят, им то и дело мерещится
камуфляж.
— Может быть, это одно из преимуществ работы в кардиологическом
отделении, — сказала она, поднимая дрожащую руку, чтобы покрепче
прижать полотенце к его ране. — Там мало что напоминает о Корее.
Он кивнул.
— Разумно. Теперь все в порядке, М
...Закладка в соц.сетях
