Жанр: Любовные романы
Чертовски сексуален
...ылась в сумочке в поисках платка, чтобы стереть с носа
свидетельство своей пагубной страсти. — Похищение ребенка — это тяжкое
преступление. И он за него заплатит! — Ее ярко накрашенные губы
скривились от отвращения. — Мы прилетели сюда через Париж, где я
получила срочный ордер, который также действителен и здесь, на Реюньоне. Так
вот, согласно ему, право на ребенка принадлежит мне и только мне. Я уже
проинструктировала моих помощников, чтобы они предложили мятежникам за
Матильду миллион долларов. А еще бандитам будет предложена некая
дополнительная сумма, чтобы только они оставили у себя Кита. Согласитесь,
гениальная идея. Самый эффективный способ добиться того, чтобы этот говнюк
больше никогда не увидел моей дочери.
Услышав такие речи, Шелли почувствовала себя несчастной. Надо же, как
жестоко она ошиблась, причем не в первый раз. Черт, ей в срочном порядке
надо вступить в партию наивных дурочек, тех, кто не видит дальше
собственного носа. Все, что ей рассказывал Кит, — чистая правда, от
начала и до конца. Шелли была готова рыдать от ужаса. Она даже издала
характерный звук, какой обычно издают пассажиры автомобиля за секунду до
того, как врезаться в дерево или придорожный столб. Да, вот во что
превратилась ее жизнь — в нечто вроде жуткой автомобильной аварии, поглазеть
на которую останавливаются зеваки, а поглазев и ужаснувшись, предпочитают
поскорее убраться прочь.
Впрочем, всегда останется кто-то, кого хлебом не корми, дай пощекотать себе
нервы, рассматривая кровавое месиво. Шелли разглядела за остатками сцены
бара пару толстых волосатых ног в трусах по колено (сами трусы имели
довольно странный рисунок — на них вперемешку с желтыми пляжными шезлонгам
красовались смуглые гавайские красавицы), и ей тотчас сделалось муторно.
— Тебе еще не надоело нас снимать, а, Тягач?
— Нас снимают? — возмутилась Пандора. — Немедленно
прекратить!
Она щелкнула пальцами, и сладкая парочка ее приспешников, круша на своем
пути столы и стулья, словно два танка, бросилась на Тягача. У того тотчас
испуганно забегали глазки.
— Я тут ни при чем, — пискнул он, словно нашкодивший щенок. —
Это все Заноза. Я же говорил, что она двуличная стерва.
Стоило оператору оказаться на достаточном расстоянии от режиссерши, как он
тотчас выплескивал все, что накопилось в его душе.
— Не удивлюсь, если именно она в погоне за сенсацией подстроила этот
кошмарный циклон и военный переворот. Ей любой ценой нужна слава!
Шелли уже давно уяснила, что от Тягача толку мало — за исключением разве что
производства кишечных газов (эти мелодичные выхлопы он обычно именовал
анальными дуновениями
). Зато режиссерша была сродни оператору гильотины —
вот кому требовался крупный план душевных мук. — Где она? —
потребовала ответа Шелли.
Пандора в сопровождении своих горилл направилась к тому, что еще совсем
недавно было регистрационной стойкой отеля. Тягач, который по-прежнему
дрожал мелкой дрожью, указал на кусты. Шелли решительно отбросила в сторону
сорванные ураганом пальмовые ветви.
Обычно верхняя губа потеет только в кино, потому что злодеям, как правило,
удается сохранить присутствие духа.
— Ага, не иначе как тебе захотелось сняться крупным планом! —
воскликнула Габи и направила на нее камеру.
— Габи Конран, — прищурилась Шелли. — Какое удачное имечко! И
где только твое самоуважение?
Но режиссерша лишь пожала плечами и оглянулась по сторонам.
— Ой, оно где-то здесь, под кустом!
— Это ты настучала на Кита? Это ты надоумила мятежников потребовать за
Матильду выкуп? Не говоря уже о том, чтобы заманить сюда Пандору?
— Разумеется! Чтобы зритель наложил в штаны с радости, — как ни в
чем не бывало ответила Габи — она не только не раскаивалась, но и была
ужасно довольна собой. — Ведь что для зрителя самое главное? Приятно
пощекотать себе нервы. Иначе с какой стати ему таращиться на молодые,
загорелые тела тех, у кого в этой жизни есть все, что душа пожелает? Кроме
зеленой зависти, это ничего не вызывает. Зато если у героев облом, если у
них полная невезуха — вот тогда народ не оторвать от экрана, — сделала
вывод Габи с видом бухгалтера крематория. — Телевидение — это бассейн с
пираньями. Кстати, я должна тебе следующую часть твоих денег. На, держи,
здесь двадцать пять тысяч фунтов! — Она вытащила из сумочки на длинном
ремне толстую пачку денег. — Небольшой стимул, чтобы ты снова полюбила
телекамеру, — добавила режиссерша и наставила на Шелли объектив.
— Немедленно опустите камеру!.. Или у вас есть страховка и предсмертное
желание? Кит и Матти сейчас прикованы к радиатору в каком-нибудь подвале и
вынуждены с голоду ловить крыс или же грызть пальцы на собственных
ногах! — воскликнула Шелли и выхватила у режиссерши деньги. — А
это мне компенсация за расторжение контракта. Поиграли — и хватит. Пора
браться за ум. — Габи схватила ее за плечо.
— Если ты не пойдешь на сотрудничество, мне ничего не останется, как
использовать кадры, снятые тогда в лимузине! В самый первый день. Скрытой
камерой. Вот где зритель будет пускать слюнки, обещаю.
Шелли не сразу поняла, о чем она, а когда поняла, то потеряла дар речи. Но
тут за нее вступился Молчун Майк — возмущению миниатюрного звукооператора
тоже не было предела. Шагнув вперед из-за спины Тягача, он снял наушники и
впервые за все это время не только открыл рот, но и подал голос.
— А как же ее контракт? — произнес он с певучим ирландским
акцентом. — Ведь там четко сказано: никакой клубнички, никакого секса.
— Ну, я бы не назвала это сексом. Просто Кит полакомился тогда сладкой карамелькой на букву П.
И тогда уже Молчун Майк снял свой микрофон и отключил батарею.
— Это ты приказала нам с Тягачом спрятать между рифов дохлую собаку —
видите ли, тебе приспичило заманить туда акулу. Это ты насыпала Шелли в
тарелку перца, чтобы ее стошнило... Это по твоему распоряжению мы с ним
стибрили одежду Кинкейда с острова... А кто, как не ты, притворялся, будто
хочет спасти Шелли от Тягача, чтобы она тебе доверилась? А сколько других
приколов и подставок было, нет, ты вспомни! — Габи с Тягачом онемели,
слушая, как этот коротышка, заикаясь, выкладывал как на духу все их
тайны. — Но я никогда, повторяю, никогда не давал согласия снимать
порнуху. Черт, что обо мне подумает родная мать? Перевороты, циклоны,
никакого, даже самого дерьмового пива в баре — пошла такая работа в задницу!
С меня хватит!
— Знаешь, когда ты молчал, карлик, ты мне нравился гораздо
больше, — прошипела Габи, а затем вновь отдала команду оператору: — А
ты чего уши развесил, дебил? Можно подумать, не знаешь, как обращаться с
этой хреновиной! — И она указала на микрофон, демонстрируя знание
технической стороны дела.
Тягач злорадно покачал головой:
— Не умею и не могу. Согласно правилам профсоюза. Так что, боюсь, шоу
должно закругляться. Пойду-ка я лучше сосну часок-другой, — громогласно
объявил Тягач, зевнув во весь рот, и направил свои могучие стопы вслед
миниатюрному звукооператору.
Шелли, которая к этому моменту обнаружила местонахождение своих голосовых
связок, испустила нечто похожее на долгий, испуганный вой.
— Нас? Скрытой камерой? В лимузине? О Боже!.. Тягач прав. Это не
документальный фильм. Это порнуха.
— А ты как думала? Что еще интересно смотреть народу по
ящику
? —
спокойно отреагировала Габи и продолжила снимать.
— Не выйдет. Я покажу, что интересно народу. — Не в силах больше
сдерживать душившую ее злость, Шелли вскарабкалась напомост и столкнула
камеру вниз.
Груды мертвых тел, разграбленные деревни, убитые горем отцы — подобное
никогда не трогало сердца Габи Конран. Однако в следующее мгновение с ее губ
сорвался душераздирающий вопль:
— Нет!
И надо же, чтобы в этот момент на сцене во всем своем великолепии показался
Доминик, хотя уже в несколько ином амплуа — новая версия Друга, исправленная
и дополненная. Доминик успел принять душ и привести себя в порядок; он весь,
словно райский сад, благоухал лосьоном
Калвин Клайн
, а его узкие брюки —
Кит еще называл их контейнером для перевозки контрабандного винограда —
вполне позволяли проводить на нем уроки анатомии. Вот кто явно был готов для
съемки крупным планом.
Увидев, как Шелли разбивает вдребезги камеру, он в ужасе застыл на месте,
открыв от удивления рот, после чего его интерес к ней скукожился быстрее,
чем проколотый воздушный шар.
— Ты разбила камеру?! — возмущенно заорал Доминик. Казалось, его
настроение совершило прыжок без парашюта. — В самый важный момент всей
моей жизни!.. Неужели мне всю жизнь учить этих жирных старых кляч, этих
vieilles peaux кувыркаться здесь, в бассейне? — кипятился он, словно
штыком тыча Шелли в лицо пальцем. — Это был мой шанс быть замеченным,
шаг на пути к мировой славе!
Прежде Шелли ни разу не обращала внимания на его голос — пронзительный, как
бормашина, и такой же мучительный. Внезапно он стал ее раздражать, она даже
поймала себя на том, что ей ужасно не хватает протяжного американского
говорка Кита.
— Так, значит, ты потому и увивался за мной, пытаясь соблазнить, чтобы
только твою физиономию показали по телику? — спросила его Шелли в
растерянности.
— Мой Бог! Да что бы я кого-то соблазнял! Я же француз! Женщины сами
падают к моим ногам!
— Что-что? Они все как одна пьяны?
И Шелли поняла, что французский шарм подобен майонезу — сам по себе он даже
слегка противен, если к нему ничего не прилагается. Выходит, Кит был прав,
когда говорил, что терпеть не может француза-инструктора. Собственно говоря,
он во многом был прав.
— Иди-ка ты лучше попей водички из своего биде, красавчик!
— Как ты смеешь прогонять Доминика?! — не выдержала Габи. — Я не
позволю, чтобы ты загубила мою концовку, слышишь, дура проклятая! Она сняла
с носа свои грязные очки и принялась их протирать о рубашку, а сама тем
временем, злобно пришурясь, сверлила Шелли взглядом, словно хотела
прикончить ее на месте.
— Такие, как наш Доминик, на дороге не валяются. Вот кто, можно
сказать, само совершенство — никаких недостатков!
Шелли заметила, как массовик-затейник расцвел от удовольствия и даже гордо
вскинул голову: мол, знай наших!
— Не кажется ли тебе, что думать, будто ты само совершенство, уже само
по себе существенный недостаток? — возразила Шелли. Например, Кит
прекрасно знал, что он сам не подарок, и не пытался строить из себя бог
весть что. — Да известно ли тебе, чего хочется женщине? Мужчина,
который совершенен ровно настолько, чтобы понять, почему совершенна она
сама.
— Эй, кончайте базарить, черт вас возьми, мне нужна концовка! —
Габи, словно хирург лазерным скальпелем, врезалась в их разговор и прыгнула
на помост. — И я от вас ее добьюсь, вы мне ее обеспечите как
миленькие. — Она схватила Шелли за руку, едва не вывернув ей
конечность. — Доминик — это французское противоядие твоему оборзевшему
неотесанному янки Кинкейду. Он олицетворяет собой утонченную европейскую
культуру. Кинкейдже ходячее воплощение всего худшего, что есть у Америки,
приземленная душонка, никаких высоких порывов!
Что ж, возможно, она права, никаких высоких порывов за Китом не числилось,
зато Шелли с неожиданной болью в сердце поняла, что именно эта
приземленность и привлекала ее — она была даже готова расцеловать землю, на
которой Кит так прочно стоял обеими ногами. К горлу подступил комок. Шелли
посмотрела на себя в зеркало, висевшее над стойкой бара. Вид был нездоровый,
желтушный. Это означало одно из трех: она съела несвежую устрицу, вот-вот
сляжет с гриппом или же по уши влюблена.
— Габи, ведь мы женщины — значит, сестры. Что случилось? Ты сама всегда
говорила, что мы должны быть заодно. Что случилось, какая муха тебя укусила,
с чего это ты вдруг пытаешься вести себя, как те мужики, которых ты всеми
фибрами души ненавидишь?
Но Габи не слушала ее, предпринимая отчаянные попытки оживить камеру.
Шелли бросилась к своему бунгало собирать вещи. Земля под ее ногами ходила
ходуном, словно водяной матрац; казалось, будто здания раскачиваются из
стороны в сторону. И хотя после сидения в душном бункере Шелли вновь
оказалась на солнце и свежем воздухе, на душе у нее было мрачнее, чем в
сюжете романа
Грозовой перевал
.
Сначала ей почудилось, будто она слышит рокот прибоя, но вскоре поняла: это
дорогу к пляжу перегородили армейские броневики и полицейские фургоны.
Курорт — некогда райское место, с портом и укромными лазурными бухтами и
бухточками — теперь заполонили пушки, гаубицы и минометы. В некогда
романтичной, напоенной тропическими ароматами роще, ощетинясь антеннами
радаров, притаились два армейских грузовика в камуфляжных разводах. Шелли
так расстроилась, что даже не заметила, как налетела на двух горилл,
прибывших с Пандорой, — так называемые посредники как раз возвращались
из разведывательной вылазки.
— Посредники на переговорах! — Шелли изобразила умильную
улыбку. — О, если бы вы знали, как я рада вас видеть! — В ее
сторону, словно рой мух, тотчас устремились подозрительные взгляды. —
Хотя поначалу я было подумала: да, похитителям крупно не повезло! Не хотела
бы я оказаться на их месте! Вам приходилось иметь дело с дочерью Пандоры? Уж
поверьте, этот ребенок своими вопросами доконает кого угодно. Например, кто
живет дольше? Бог, пасхальный кролик или Санта-Клаус? Есть ли у статуи
Свободы под платьем трусы? Ваши мятежники вскоре сами спустятся с гор и
будут на коленях умолять, чтобы вы взяли Матильду обратно вместе с ее
папочкой. Черт, да они еще вам приплатят. А потом на радостях пригласят
пропустить по стаканчику рома:
Давай, приятель, поживее, пока этот ребёнок
не спросил у меня, где у дорог бывает конец
.
Двое посредников не то чтобы улыбнулись, но по крайней мере подозрительное
выражение исчезло с их физиономий. Один из них снизошел даже до того, что
снял пиджак, под которым обнаружилась татуировка в виде свастики.
— А этот ее муженек! — не унималась Шелли. — Неудивительно,
что Пандора предлагает мятежникам миллион зеленых, чтобы те ей вернули
дочку, и еще больше, чтобы оставили себе Кита.
— Оставили, как же! Чтобы прикончили! — сказал тот, что был
помускулистее. Его южноафриканский акцент попахивал охотой на буйвола и
бильтонгом. — Дешевле будет, чем подавать на развод. — И он
подмигнул ей, правда, как-то не по-дружески, с нехорошим намеком.
—
Пока вас не разведет костлявая
, — глумливо ухмыльнулся второй,
перекатывая во рту пожеванную сигару.
Вот оно что, ужаснулась Шелли. Одним прошением о разводе тут явно не
обойтись. Уйти от Пандоры — значит подписать себе смертный приговор.
Реальность отрезвила Шелли подобно ушату холодной воды. В голове у нее
роились мысли одна кошмарнее другой. Лишь одно она знала точно — она обязана
отыскать Кита, прежде чем его найдут эти два терминатора. Но как? Который
раз в жизни диплом консерватории оказывался ненужной, бесполезной бумажкой.
Хорошо, допустим, она успеет добраться до лагеря мятежников раньше этих так
называемых посредников, а что дальше? На денежки Пандоры не купишь любовь,
но вот уступки в переговорах добиться можно.
Половые различия:
Юмор.
Мужчины считают, что женщины не умеют рассказывать анекдоты.
По мнению женщин, это потому, что сам по себе муж — уже, по сути, анекдот.
Глава 19
Мобилизация Туризм сейчас требует не меньше человеческих жертв, чем трюки каскадеров,
коррида или космические полеты. Да-да! Приезжайте на отдых во французские
колонии! Обеспечьте сотрудникам моргов бесперебойную работу!
Такие мысли роились у Шелли в голове, когда она, войдя к себе в номер,
заперла дверь.
Почему-то у нее сразу возникло ощущение, что в комнате кто-то есть. Она
резко обернулась, и ее тотчас пронзил самый что ни на есть примитивный
первобытный ужас, по спине забегали мурашки. Как только глаза привыкли к
царившему в бунгало полумраку, выяснилось, что за ней пристально следит пара
чьих-то глаз. Она порылась в ящике комода, где лежало нижнее белье, в
надежде обнаружить там пистолет Коко. Нет, насилие было не в ее характере,
но что еще остается делать, когда опасность в буквальном смысле дышит прямо
в затылок?
Подавив в себе мысль о том, что, наверное, вот таким образом и появляются на
свет серийные убийцы, она вытащила из ящика пистолет, взвела курок и
прицелилась. Надо сказать, что у Шелли не было не только лицензии на ношение
оружия, но даже разрешения на обучение стрельбе. Однако стоило ей
почувствовать в руке приятную тяжесть металла, как она моментально ощутила
себя хозяйкой положения. Что, в свою очередь, тотчас вынудило того, кто
прятался в ее номере, заявить о себе.
— Черт! А я-то думала, куда подевался мой пистолет! — Шелли резко
распахнула ставни и увидела Коко — та спряталась, сжавшись в комок, за
кроватью.
— Отдай мне пушку! — потребовала девица, выпрямляясь.
— И не надейся, если не пообещаешь отвести меня в лагерь
мятежников! — решительно возразила Шелли.
— Размечталась, — недобро усмехнулась Коко. — Туда пойду я,
притом одна. Здесь повсюду на дорогах полицейские посты. Я пришла
позаимствовать у тебя кое-что из одежды.
Только сейчас Шелли обратила внимание, что Коко сбросила свой камуфляж и
надела ее собственное платье в цветочек. Причем на Коко, грустно отметила
Шелли, этот легкомысленный наряд смотрелся великолепно.
— А теперь мне пора, — объявила переодетая террористка.
— Я с тобой. Кит находится в лагере, и его жизнь в опасности.
— Только при условии, что ты отдашь мне пистолет. — Шелли
протянула ей оружие. Коко засунула пистолет в рюкзак, из которого
виднелисьтяжелые армейские ботинки.
— Au revoir, cherie!
— А как же твое обещание? Ты дала слово, что отведешь меня к Киту.
— Тебе не хватит силенок, — презрительно фыркнула Коко, дополняя
свой маскарадный костюм солнечными очками и широкополой шляпой. Открыв
дверь, она осторожно ступила голыми пятками на песок и, убедившись, что ей
ничего не грозит, направилась к пляжу.
Быстро побросав в рюкзак самое необходимое, Шелли бросилась ей вдогонку.
Глядя на пляж, с трудом верилось, что вчера на острове был мятеж и
террористы держали на мушке заложников — на волнах, как обычно, покачивались
лодки, в море было полно купающихся. То там, то здесь, вздымая за собой
высокий гребень пены, проносились любители водных лыж. Отдыхающие с
поразительной быстротой вернулись к прежнему образу жизни, словно ничего не
произошло.
В одном Шелли не сомневалась: Кит был прав — чтобы прийти в себя после
райских дней на тропическом острове, ей наверняка потребуется дополнительный
отпуск. Господи, где они, ленивые дни в гамаке, о которых она грезила перед
приездом сюда, на Реюньон? До сих пор вместо солнца и моря она только и
делала, что сталкивалась или с ураганом, или с продажными полицейскими, или
с похищениями, или с террористами, чьей сообщницей ее угораздило стать
помимо собственной воли, или ее брали на мушку мятежники. И вот теперь она
бредет к ним в самое логово, где ее ждут голод, дизентерия и колючая
проволока концлагеря. Оставшиеся дни жизни она проведет в мучениях, а
ненормальная психопатка-охранница с повадками лесбиянки будет выбивать из
нее признания бутылкой из-под кока-колы.
В этой части острова песчаный берег, изгибаясь, тянулся от бухточки, где
располагался отель, в сторону потухшего вулкана. Именно туда и направила
свои стопы Коко — подальше от города, ближе к джунглям.
— Не смей преследовать меня, — прошипела она, обернувшись к Шелли
примерно через четверть часа.
— Можно подумать, мне больше делать нечего. Я просто иду полюбоваться
природой.
— Ах вот как? — съязвила Коко и указала на видневшуюся впереди
реку, которая в этом месте впадала в море. — Тогда признайся, какие
чувства ты испытываешь к крокодилам. Тоже мне нашлась любительница природы!
Надеюсь, тебе известно, что на курорте можно взять напрокат маску для
ныряния? Только вот почему-то не все маски возвращаются. Как ты думаешь,
почему?
— Я не собираюсь добираться вплавь, Коко, — ответила Шелли,
направляясь к скалистому выступу, к которому ураганом прибило одну из
алюминиевых моторных лодок. — Видишь, от меня немало пользы.
Коко одарила ее презрительным взглядом: мол, от тебя такая же польза, как от
вибратора, работающего на солнечных батарейках, в дождливый день. Тем не
менее в лодку она села. Мотор несколько раз конвульсивно дернулся, однако
завелся, и Коко взяла руль в свои руки. Фыркая и отплевываясь, лодка
устремилась вдоль кромки берега. Вскоре впереди замаячил бегемот, при
ближайшем рассмотрении оказавшийся броневиком. Коко повернула к рифу, туда,
где пенились барашки волн. Утлая лодчонка со стоном и скрежетом неслась
вперед. Шелли мутило, хотя она и пыталась не подавать виду. Куда там — сине-
зеленый цвет лица, покрасневшие глаза и слипшиеся, влажные пряди придавали
ей сходство с женскими портретами кисти Пикассо.
Быстро смекнув, что спутнице дурно, Коко приложила все усилия к тому, чтобы
вынудить упрямую англичанку отказаться от ее затеи. Для начала она сказала
ей, что если они перевернутся, главное — остаться в лодке. Поскольку-де
сидеть в зачерпнувшей воды лодке куда безопаснее, чем добираться до берега
вплавь, борясь с коварными рифами и течениями. Самой же ей, добавила Коко,
ничего не стоит доплыть до берега, ведь она отличная пловчиха. Если же лодку
унесет в открытое море, наставляла она Шелли, то спасатели подоспеют только
через несколько дней. В таком случае ей придется питаться водорослями,
которые наверняка нарастут на корпусе лодке.
— Потом в них станут прятаться рыбы. Их тоже можно ловить, — не
унималась Коко. — К тому времени тебя будет мучить такая жажда, что ты
начнешь высасывать их глаза.
Стоит ли говорить, что весь остаток пути Шелли нещадно рвало через борт
лодки, прямо на гигантских медуз, — их прибило к берегу штормом, —
которые были готовы опутать ее своими ядовитыми нитями, случись ей ненароком
свалиться за борт.
День постепенно клонился к вечеру. Когда моторка наконец пристала к берегу,
тень вулканического конуса зловеще повисла на зеленой воде. Коко надела
армейские ботинки; Шелли — поклонница природы в ее естественном виде —
поскользнулась на осклизлых водорослях и, шлепнувшись на пятую точку,
нацепила на себя целую коллекцию морских ежей.
— Довольно, — вздохнула Коко. — Валяй-ка назад. Вскоре будет
совсем темно, а у меня нет времени, чтобы водить тебя за руку.
Но Шелли упорно стояла на своем. Всю дорогу вверх по горному склону она
спотыкалась и задыхалась, однако из последних сил плелась за Коко, отчего
Тигрица была вынуждена вновь прибегнуть к тактике запугивания: мол, если
вдруг она, Коко, свалится в глубокую пропасть, где, сломав себе шею, найдет
свою погибель, то Шелли останется одна, совсем одна, брошенная на произвол
судьбы.
— Оставайся на вершине хребта, ни в коем случае не спускайся в долину,
потому что наверху тебя скорее заметят спасатели.
Затем она сообщила Шелли, что лучшее подручное средство в таких случаях —
это кусок фольги из-под шоколадки. Если его сложить треугольником, то с его
помощью можно подавать сигнал бедствия.
— Увы, у нас с собой нет шоколадки. А значит, вскоре тебя начнет мучить
голод. Будешь бегать, надеясь поймать себе на обед какую-нибудь
живность, — только попусту израсходуешь энергию.
Ловить себе на обед живность? Шелли лишь раз в жизни была в походе, в свою
бытность герлскаутом. Но там еду
...Закладка в соц.сетях
