Жанр: Любовные романы
Итальянский темперамент
...стиснул свои ровные белые зубы и проглотил все
остальные эпитеты, которыми собирался наградить ее. — Ты прекрасно
знаешь, как нужна мне. И просто набиваешь себе цену!
Марша стояла не дыша. Винченцо принял за чистую монету дурацкую, сходу
выдуманную ложь о ее деревенском любовнике? Он, должно быть, находится на
грани того, чтобы просто придушить ее за подобную неразборчивость в
знакомствах, но, несмотря ни на что, готов заплатить ей за то, за что, как
он полагает, платит старик.
— Не думаю, что я та женщина, которая тебе нужна, — слабым голосом
пробормотала Марша. У нее было такое ощущение, будто она попала в
сумасшедший дом.
— В один прекрасный день, когда я, может быть, наконец избавлюсь от
этой идиотской страсти к твоему проклятому телу, ты почувствуешь это на
своей шкуре, — проговорил Винченцо так, будто клялся в кровной мести
над могилой. — Тогда я накажу тебя за эту грязную торговлю собой.
Чувствуя сухость во рту при мысли о том, что по собственной глупости
разбудила в этом бешеном сицилийце нечто такое, с чем не в состоянии была
справиться. Марша по-прежнему не решалась взглянуть на Винченцо. Она не
доверяла ему, не доверяла самой себе, ощущала каждой клеточкой своего тела
протянувшиеся через разделяющее их пространство нити пламенной страсти.
— Винченцо... Я совсем не собиралась...
— И подумать только, что я мог уберечься от этого, — простонал
он. — В первый же день, когда ты пришла наниматься на работу, я решил,
что не стоит брать на работу женщину, при виде которой у меня сразу
возникает желание сорвать с нее платье и бросить ее на ближайшую кровать!
Марша непроизвольно подняла голову. Она не могла поверить своим ушам.
— Я провел с тобой кошмарное собеседование... но ты прошла его, —
сознался Винченцо, все еще не желая поверить в подобную силу воли и выдержку
у слабой женщины.
— Ты пытался отпугнуть меня? — удивленно спросила Марша.
— Я оказался кретином и принял тебя...
Уголки губ Марши грустно опустились вниз. Значит, его с самого начала влекло
к ней, но он не показывал этого. Он играл, выжидая и без сомнения предвкушая
в конце этой маленькой игры перспективу охотной и благодарной капитуляции с
ее стороны.
— Но теперь, по крайней мере, я знаю, с какой женщиной имею
дело! — заявил Винченцо, все больше возбуждаясь.
Вернувшись к реальности, Марша обнаружила: теперь он подошел к ней так
близко, что она могла ощущать тепло, исходящее от его тела, а ее спина уже
упиралась в находящееся позади окно.
— Ты ничего не знаешь обо мне, — дрожащим голосом возразила она.
— Ты меня возбуждаешь, а что еще может иметь значение? — хрипло
произнес он, сверля ее испепеляющим взглядом с высоты своего роста.
Марша ощутила предательскую дрожь, предчувствие бешеной вспышки эротического
чувства. Но она из всех сил пыталась бороться со своим вероломным телом, ее
испуганное лицо покрылось ярким румянцем.
— Но я тебе даже не нравлюсь... ты называешь меня воровкой! —
наконец выдавила она. — Как же ты после этого можешь?..
— ...Желать тебя? — докончил за нее Винченцо, опуская руки на ее
узкие плечи и показывая этим, что все уже решено. — Секс все равно что
аппетит. Если я голоден, я ем. Если мне хочется спать, я сплю. Если я...
— Заткнись и выпусти меня! — Марша дрожала всем телом. Она с
затаенным страхом чувствовала притягательную силу его опаляющего взора.
Голова кружилась, тело как будто уже не принадлежало ей. — Не смей меня
трогать...
— Ты боишься этого... — Он легко, едва касаясь кожи, провел
указательным пальцем вдоль выреза ее летнего платья, но ей казалось, что его
прикосновение обжигает. У нее перехватило дыхание, кровь бешено заструилась
по венам. — Разве это не интересное открытие? — довольным голосом
пробормотал он. — Значит, у тебя все-таки есть ахиллесова пята,
дорогая. Твой расчетливый мозг не может справиться с чувствами, которые я в
тебе вызываю, и, естественно, это тебя пугает.
— Не надо...
— Не надо чего? — Одним лениво-плавным движением он опустил руки
на ее округлые бедра и привлек Маршу в свои объятия. В пронзающем ее
насквозь взоре зажегся огонек дикого торжества. — Не надо касаться
тебя, потому что ты боишься, что я пойму, как отчаянно ты жаждешь моих ласк?
Или потому, что ты можешь не справиться с собой и отдаться мне
бесплатно? — Он откинул свою темноволосую голову и громко
рассмеялся. — И ты сделаешь это. От меня ты не получишь и ломаного
гроша!
— Отпусти меня! — крикнула она, почувствовав прорвавшуюся сквозь
заволакивающую ее мозг чувственную пелену ярость.
Но тут он поцеловал ее, и этот поцелуй длился до тех пор, пока ей не
показалось, что бешено бьющееся сердце вот-вот выскочит из грудной клетки.
Марша все еще безнадежно пыталась сопротивляться желанию, которое он
возбуждал в ней, больше всего боясь того, что он действительно прав и она не
сможет справиться со своим предательски восприимчивым телом. Но Винченцо
продолжал целовать ее с дикой, необузданной страстью, так что она даже
почувствовала на губах вкус крови, и вдруг, когда он, преодолевая ее
сопротивление, уже начал прокладывать языком дорогу к нежной внутренности ее
рта, ее потряс болезненный разряд этого самого неконтролируемого желания, и
она застонала, как угодившее в капкан раненое животное.
Когда Винченцо отпустил ее, перед глазами от недостатка воздуха все плыло,
во всем теле, сотрясающемся от такого порыва чувств, ощущалась слабость, как
будто ее только что сшиб автомобиль. Теперь она лежала поперек его колен на
собственной постели. Длинные смуглые пальцы, казавшиеся особенно темными на
фоне ее белой кожи, быстро расстегивали перламутровые пуговицы платья. В
ужасе от этого зрелища она ухватилась своей маленькой рукой за его кисть,
пытаясь остановить.
— Нет! — простонала она.
— Ты моя, — хрипло пробормотал Винченцо, крепко удерживая ее одной
рукой, и легко выдернул другую руку из-под ее ладони. Он скользнул ею под
разошедшиеся края платья и медленно провел по твердой выпуклости одной из
ничем не прикрытых грудей.
Она так давно не испытывала столь интимного прикосновения, что от
беспомощного возбуждения, вызванного этой лаской, даже стиснула зубы. Ее
рука, ослабев, безвольно упала. Расстегнув платье, он обнажил гладкую белую
плоть, которую так желал. С бесстыдным голодным стоном Винченцо начал
ласкать пальцами твердый розовый сосок, наблюдая за тем, как тот набухает,
словно распускающаяся почка.
Глаза Марши были закрыты.
— Нет... нет, — бормотала она, откинувшись на его сильную руку и
по-прежнему пытаясь справиться с расслабляющим действием чувственных волн,
пронизывающих все ее тело от его прикосновений.
— Само совершенство... Твое тело вспоминает меня, даже когда это
расчетливое маленькое сердце того не хочет, — бормотал Винченцо. Его
дыхание щекотало ей щеку.
На каком-то другом уровне сознания она почувствовала прохладу, охватившую ее
тело, — это Винченцо раздел ее. Теперь она лежала на спине, а он,
навалившись на нее, в порыве дикого, ничего не стыдящегося желания, вновь до
боли крепко прижался своим ртом к ее губам. Ее руки, инстинктивно стремясь
почувствовать до сих пор памятную ей шелковистую гладкость его кожи,
вцепились в скрытую под тканью рубашки спину. Она почувствовала рельеф его
напрягшихся мышц, и тут он неожиданно оторвался от ее губ.
Марша открыла затуманенные глаза. Он снимал рубашку. Эта сцена была ей уже
знакома, но теперь уже она не испытывала никакой тревоги. Прошлое и
настоящее перемешались. Его бугрящаяся мускулами бронзовая грудь была
покрыта угольно-черными завитками волос. Как будто под гипнозом, она еще
глубже утонула в черной глубине его глаз.
— Ты так красива, — негромко произнес он с сильным акцентом.
Ей захотелось ответить ему тем же, но она обнаружила, что не в состоянии
выговорить ни слова и, медленно подняв руку, положила ладонь на его грудь,
почувствовав, как бешено бьется сердце Винченцо. Он снова наклонился к ней,
провел кончиком языка по ее набухшей нижней губе и лег рядом.
— Винченцо... — Это было признанием полной капитуляции, такой полной,
что больше добавить было нечего.
Увидев ее зовущий, трепетный, алый как спелый гранат рот, он ответил на
приглашение с такой энергией, что она захлестнула ее. Запустив пальцы в его
шелковистые волосы. Марша погладила эту прекрасной формы голову, и все ее
тело наполнилось радостью. Одним нетерпеливым движением Винченцо сорвал
узкую полоску ткани — последнее, что прикрывало ее бедра, — и убрал ее
со своей дороги, подняв ноги Марши вверх.
Она дрожала и извивалась под непрекращающейся яростной атакой его рта, а он
тем временем, разведя ее ноги, проложил дорогу к горячему, влажному центру
ее естества. Охваченная неописуемым блаженством, отбросив всякий стыд, Марша
издала глубокий гортанный стон. Ответив ей не менее выразительным
возбужденным восклицанием, Винченцо, в последний раз, как будто подтверждая
обладание ею, впился в ее рот грубым поцелуем и встал над ней на колени.
Попытавшись сразу же войти в нее одним мощным движением, он сильными руками
подтащил тело Марши к себе. От вспышки мгновенной боли она даже прикусила
язык, вновь почувствовав на губах привкус крови. Винченцо, пробормотав что-
то по-итальянски, положил руки на ее бедра и, преодолевая сопротивление
нежной плоти, начал входить внутрь. Ощущение было столь мучительно
прекрасным, что от удивления и радости она даже застонала — ведь до того она
так хотела избавиться от прошлого, что заставила себя забыть, забыть то, что
когда-то переживала в его объятиях.
Но сейчас Винченцо снова был внутри нее. И она крепко обхватила его руками,
принимая и приветствуя, снова следуя за ним в том же первобытном ритме, а он
все двигался с неутомимой энергией, не дающей выйти из охватившего ее
бешеного водоворота страсти. Пока в одном поражающем воображение всплеске
наслаждения, — когда она подумала, что после этого и умереть не
жалко, — он не достиг наконец долгожданного пика своего триумфа.
После этого Винченцо тяжело рухнул на нее, чуть было окончательно не
раздавив, но почти сразу же перекатился и лег рядом на узкой кровати, прижав
ее к своему горячему, влажному от пота телу. Ее щека лежала на его смуглом,
гладком плече, а ноздри раздувались, ощущая пряный мужской запах. Она
чувствовала себя на седьмом небе, в голове по-прежнему не было ни единой
мысли.
Поглаживая рукой низ ее живота, он нащупал тонкий рубец и замер.
— Откуда это у тебя? — спросил он неожиданно напряженным голосом.
Мысли Марши вновь ожили. Вся она встрепенулась в предчувствии опасности.
Винченцо уже поворачивал ее к себе, желая, по всей видимости, тщательно
осмотреть рубец. И прежде чем она успела схватить что-нибудь и прикрыться,
он достиг своей цели. Осмотрев шрам, оставшийся у нее после кесарева
сечения, Винченцо побледнел.
— Тебе делали операцию, — сказал он, пока Марша, сев на кровати и
впопыхах схватив валявшееся на полу платье, старалась прикрыть им все, что
могла. — Серьезную операцию...
— Да нет, обычные маленькие женские неприятности, — в отчаянии
солгала она, избегая его пытливого взгляда.
— Это выглядит гораздо серьезнее. Что с тобой было? — допытывался
он.
— Я же сказала, так, ерунда, ничего... особенного.
— Не похоже на то, что это просто ерунда. Шрам слишком велик.
— Но это именно так и есть, и жаль, что он показался тебе таким
уродливым, — огрызнулась она, готовая сказать и сделать все, что
угодно, лишь бы отвлечь его от этой темы.
— Я вовсе не считаю его уродливым, но мое желание все знать о тебе
вполне естественно, — неловко попытался объяснить свое любопытство
Винченцо, — потому что если этот шрам-всего лишь последствие маленьких
женских неприятностей, значит, ты побывала в руках совсем уж неумелого
хирурга.
Он спрыгнул с кровати, очевидно совершенно не осознавая своей наготы. Марша
промолчала. Она вспоминала день, когда родился Сэмми. Роды были длинными и
тяжелыми, именно поэтому врачи и решились на кесарево сечение, хотя она была
молода и крепка. Но, как ей потом сказали, бедра у нее были такими узкими,
что разродиться самостоятельно она бы не смогла. Кстати, она так никому,
кроме Айрис, и не призналась, кто отец Сэмми. А сестра поклялась хранить ее
тайну.
И все же после всего пережитого она вновь оказалась в постели с Винченцо.
Этот неожиданный возврат к реальности вновь вверг ее в пучину стыда.
Инстинктивно, с единственной мыслью спрятаться от окружающего мира, она
скорее скользнула под покрывало и, перевернувшись на живот, уткнула пылающее
лицо в подушку. Она предала саму себя, и ей нечего сказать в свою защиту.
— Я раздумал жить вместе с тобой, — вдруг прозвучал в напряженной
тишине комнаты подчеркнуто сухой голос Винченцо.
Ничего удивительного, подумала она, судорожно пожав плечами. Он уже получил
то, чего хотел, и это стоило ему минимум труда. Теперь только полный идиот
решился бы предлагать ей жить под одной крышей! Соблазнение, полумрак,
музыка и прочие приемы не потребовались, так же как и в прошлый раз!
Винченцо утолил свой сексуальный аппетит, не прибегая к тем уловкам, которые
другие женщины, вероятно, приняли бы как должное. Она получала какое-то
мазохистское удовлетворение от того, что растравляла свои душевные раны.
— Если ты попадешь в роскошное окружение, если тебе будут прислуживать,
то, чего доброго, опять возомнишь, что сумеешь получить от жизни все, что
тебе нужно, используя секс как плату, — объявил Винченцо, как будто
произнося приговор гулящей женщине, которую за ее распутство должны были
провести в позорном виде по улицам, выпороть у столба, а потом изгнать из
города. Так, кажется, поступали с развратницами у них на Сицилии?
— Я хочу, чтобы ты ушел, — раздался заглушенный подушкой ответ.
Она хотела, чтобы он ушел до того, как она начнет рвать на себе волосы и
истерически рыдать. Никогда еще ей не было так плохо.
— Когда я удостоверюсь, что ты действительно истратила все мои деньги
до копейки, я буду готов помочь тебе перебраться в какое-нибудь жилище,
которое будет немного меньше похоже на одиночную камеру, — холодно
заявил Винченцо. — Но я не собираюсь брать тебя на содержание. Ты
должна будешь найти себе работу, любую приличную работу, на которой не будет
соблазна заработать деньги нечестным путем.
Выслушав все это. Марша оторвала голову от подушки и впилась в него
пронзительным взором потемневших от горя глаз.
— И что прикажешь мне делать? — проговорила она неверным, дрожащим
голосом. — Стать уборщицей? Или прачкой?
Винченцо не удостоил ее взглядом.
— Мне все равно, лишь бы это был честный труд.
— Программа исправления. — К горлу уже подкатывал истерический
хохот. Она пыталась сдержать его, но не смогла, и мрачную тишину комнатки
нарушили раскаты идиотского смеха.
Злобно выругавшись по-итальянски, Винченцо стал трясти ее за плечи.
— Прекрати немедленно! — прошипел он.
— Н-не могу! — выдавила она, но гневный огонек в его черных глазах
подействовал на нее, как холодный душ.
— Постарайся! — В устремленном на нее взгляде появилось опасное
выражение. К своему ужасу, Марша почувствовала, что у нее из глаз потекли
слезы. В попытке скрыть их она отвела от него взгляд. Он заклеймил ее как
преступницу, заставил бросить работу, лишил заработанного с таким трудом
повышения, а она заплатила за все эти оскорбления своим телом. Боже мой, что
с ней такое творится? Что случилось?
Он снова выпрямился.
— Не делай вид, будто отдалась мне против своей воли. Ты сама этого
хотела чуть ли не больше меня, — язвительным тоном произнес он. —
И учти, больше я не желаю делить тебя ни с кем из твоих партнеров по
постели. А твои крокодиловы слезы на меня не действуют. Я тебя насквозь
вижу...
— Ты слепец, — устало прошептала Марша, опуская голову на поднятые
колени.
— Я сильнее тебя, — как бы желая окончательно сокрушить ее,
объявил Винченцо. — И очень опасен, когда меня пытаются водить за нос.
Запомни это, и у нас с тобой все пойдет нормально.
Она услышала звук открывающейся двери.
— Завтра в восемь вечера. Если ты к тому времени успеешь привести себя
в порядок, я возьму тебя поужинать.
— Кто бы мог подумать, — ответила Марша отрешенным голосом.
— Судя по твоему виду, тебя стоит подкормить...
— Как индейку, перед тем как отправить ее в духовку.
— Что, черт побери, с тобой творится? — внезапно обернулся он к
ней.
— Ничего.
— Тогда не напускай на себя такой чертовски жалостный вид!
Марша обняла колени трясущимися руками.
— Я просто устала, вот и все, — промямлила она, страстно желая,
чтобы он поскорее ушел.
Винченцо наклонился и с напугавшей ее нежностью убрал с ее лица прядь
растрепавшихся белокурых волос.
— Я не думал, что все получится именно так, — пробормотал он,
склоняясь над ней. — Но я солгал бы тебе, если бы сказал, что жалею о
случившемся. Я не хочу, чтобы ты мне сопротивлялась.
— Не буду, — убито пообещала она, хорошо понимая, что он
совершенно намеренно, одним бурным совокуплением, стер с лица земли все ее
оборонительные линии. И поскольку теперь оказался на коне, ему было
совершенно безразлично, что же чувствует сама она.
— Поспи немного... хотя... Бог мой, как можно спать в этом
гробу? — пробормотал он с явным отвращением.
Потом Винченцо поймал ее руку и вложил ей в ладонь ключ.
— Можешь отправиться в мой городской дом, но не более чем на пару дней.
Через час я пришлю за тобой машину. — Он выпрямился и направился к
двери. — А я приду около шести, — хрипло шепнул он напоследок.
И на этот раз она словно прочитала его мысли, и это заставило ее съежиться
от страха. Марша прислушалась к звуку закрывающейся двери. В горящем горле,
точно большой булыжник, застрял комок. Никогда, никогда опять она не
позволит ему так поступать с ней, поэтому должна оказаться подальше отсюда
задолго до того, как пройдет час. И какая ей разница, кто что скажет? Ей
теперь на все плевать.
Ее переполняла боль, но вместе с тем она, казалось, совершенно лишилась
способности гневаться на него. Никогда еще в ее мыслях не царила подобная
сумятица. Но в глубине души она знала, что, несмотря ни на что, этот побег
не вытравит из ее души боль от предательства самой себя.
4
— Когда ты сможешь приступить к работе? — дружелюбно спросил
Саймон Форбс.
— В понедельник, если это тебя устроит. — Марша задумчиво
прикусила нижнюю губу. — А ты уверен, что действительно хочешь, чтобы я
у тебя работала?
— Послушай, Марша, — простонал Саймон, — может быть, ты
забыла, что я предлагал тебе ту же самую работу четыре года назад, но ты почему-
то наотрез отказалась!
Раздался телефонный звонок. Марша, вздохнув, поглядела на дверь. Сай сказал
чистую правду. Тогда, четыре года назад, она отвергла его предложение
поступить на работу секретаршей. Но причиной тому была вовсе не ее
чрезмерная гордость или самомнение...
До самой своей гибели в автомобильной катастрофе ее родители снимали дом в
имении Твейт-Мэнор. Саймон, старший брат Ричарда, сын Джеральда Форбса, тоже
жил там. Оба мальчика и сестры-близнецы Лайонс выросли вместе и в юности
тоже продолжали дружить. Все четверо были очень близки. С раннего детства
никто никогда не сомневался в том, что Ричард и Айрис поженятся, когда
вырастут, и, хотя Марша не желала признаваться себе в этом, Саймон тоже
питал кое-какие надежды на брак с ней, Маршей.
Но этого не произошло. Ей в ранней юности-лет в пятнадцать-шестнадцать-
немного нравился Сай, но это чувство оказалось мимолетным и к двадцати годам
бесследно прошло. Ричард и Айрис, к тому времени уже женатые, были очень
разочарованы этим обстоятельством, а у Марши осталось какое-то неприятное
чувство вины перед Саймоном.
Это чувство усилилось, когда Саймон предложил ей выйти за него замуж, хотя
знал, что она беременна от другого. Она отказала ему и поэтому не могла
принять работу, которую он предложил ей. Эта работа могла стать для нее
спасением, но Марша знала, что Саймон до сих пор втайне надеется на то, что
когда-нибудь они с ней поладят. Именно Саймон стал одной из главных причин,
по которой она решила уехать с ребенком в Лондон.
Но времена меняются. Теперь у Саймона была постоянная подружка. А с Маршей
он сохранял тон старого друга, без каких-либо недоговоренностей или тайных
надежд.
— Сэмми! Немедленно вылезай оттуда!
Услышав неожиданный окрик Саймона, Марша вздрогнула.
Повернувшись, она увидела гигантскую терракотовую вазу, которая неожиданно
угрожающе закачалась. Но тут же над краем горловины вазы показались черные
вихры и пара плутоватых темно-карих глаз. Они внезапно сощурились, и малыш
выпалил:
— Пошел ты на...
Марша была сражена на месте. Да и какая мать не потряслась бы, услышав такое
из уст трехлетнего мальчугана.
— Не обращай на него внимания. — Увидев ужас на лице Марши, Саймон
сумел сдержать рвущийся наружу смех. — Если верить твоей сестре, он
сразу забудет об этом, если только ты не будешь устраивать шум. Кстати,
Ричарду было бы неплохо попридержать свой язык при детях. По-моему, он и
обучил Сэма таким выражениям.
Саймон повел ее по саду, с гордостью показывая недавние усовершенствования,
и закончил экскурсию в своем немаленьком кабинете.
— Хочешь кофе?
— Я бы с удовольствием, но сегодня днем моя очередь следить за детьми.
— Слава Богу, что твоя, а не моя. За глаза хватило бы и одного Сэмми.
Скажи, откуда у этого клопа такой бешеный нрав? — усмехнулся Саймон,
наблюдая в окно за малышом. Тот чуть ли не с головой зарылся в кучу песка,
хотя отлично знал, что это запрещено.
— Ты опять был нехорошим мальчиком, — начала было Марша, когда они
возвращались в Твейт-Мэнор короткой дорогой через поля.
— Я хороший мальчик! — покраснев от гнева, крикнул Сэмми и унесся
вперед, мелькая тоненькими, загорелыми ножками под грязными белыми
штанишками и размахивая черными от грязи ручонками.
Он сын Винченцо и до боли похож на своего отца, отметила Марша. От нее
мальчик унаследовал лишь некрупное телосложение. Маленький для своих лет, он
тем не менее никому не давал спуску и ничего не боялся. Шумный, упрямый и
уже властный, Сэм постоянно норовил командовать детьми и не слушался
старших. Да, этот ребенок — совсем не ангел, вздохнула про себя Марша.
Несмотря на это, Ричард и Айрис не делали различия между Сэмми и своими
двумя детьми. Но Джекки и Лиззи были флегматиками — спокойными, вяловатыми и
послушными. Сэм совсем не такой, кукушонок в чужом гнезде, неукротимый и
страстный. Ему нужна твердость, жесткая рука. А кто в этом виноват? Хватит
об этом, приказала себе Марша.
— Ну как? — нетерпеливо спросила Айрис, когда Марша появилась в большой кухне ее особняка.
— Начинаю в понедельник.
На лице ее сестры-близняшки засияла довольная улыбка, Марша еще раз
присмотрелась к лицу Айрис. Они не были однояйцевыми близнецами, но в
детстве люди часто думали, что дело обстоит именно так. С возрастом их
сходство становилось все слабее и слабее. Это тревожило Айрис. Она до сих
пор подкрашивала свои волосы под цвет волос Марши и носила ту же прическу.
— Слава Богу, что ты наконец-то взялась за ум! Мы все вчетвером должны
съездить куда-нибудь и отпраздновать это событие!
— Вернее, впятером. Подружка Сая, наверное, тоже захочет
присутствовать. — Марша старалась говорить как можно более легко и
беззаботно.
Айрис нахмурилась.
— Юнис сейчас занята. Кроме того, она-то здесь при чем? Они с Саймоном
знако
...Закладка в соц.сетях
