Жанр: Любовные романы
Последняя любовь Казановы
...алье уже отправился к Еве, чтобы узнать,
что говорят по этому поводу звезды. После медитации, длившейся не более
минуты, каббалистка провозгласила, что, по предопределению, Венере и
Аполлону суждено встретиться еще раз. Потом она поднесла счастливым
любовникам своего мускатного вина, а находившийся наготове мсье Розье
проводил их по очереди в принадлежавшие им спальни.
— Теперь они снова заснут и будут спать до самого утра или даже
дольше, — пояснила чародейка своей сообщнице. — Ни один из них не
покинет своей постели ради чужого ложа и вообще не сдвинется с места,
поскольку они станут сплетаться в объятиях и утолять свои желания лишь во
сне. Но они не почувствуют никакой разницы, и их сладострастие будет
настолько правдоподобным, что ни тот, ни другая не смогут сказать, что были
введены в заблуждение.
— А не кажется ли вам, что все радости в этой жизни происходят будто во
сне? — задумчиво произнесла мадам де Фонсколомб. — И разве не вы
говорили, что сама жизнь представляется вам сном?
Уставшая от пережитых наслаждений, осененная с этого дня и навеки
божественным вдохновением плоти, с душой, накрепко повязанной пленом чувств,
Полина покинула объятия Джакомо только когда пришло время садиться в
берлину, которая должна была увезти ее навстречу новым иллюзиям. Ева
нагадала, что юная робеспьеристка вскоре выйдет замуж, будет хозяйничать в
бакалейном магазине супруга и родит четверых детей двух мальчиков и двух
девочек. Но, поскольку это будущее выглядело гораздо менее соблазнительным,
чем прошедшие две ночи, Ева ничего ей об этом не сказала, опасаясь, как бы
Полина не захотела обмануть судьбу, решив остаться в Дуксе.
Кроме того, каббалистке открылось, что этот год будет для ее друга последним
и они больше никогда не увидятся. Но об этом она тоже предпочла умолчать. К
чему лишний раз напоминать Джакомо о том, что он и сам знал?
Чего Казанова не знал, так это того, что все происходившее с ним в течение
последних двух ночей было всего лишь сном, как и то, что он целиком был
обязан этим Еве. Ему было отлично известно об искусстве чародейки, но еще
лучше ему было известно, что жизнь иногда преподносит еще более неожиданные
сюрпризы, и потому ничему не следует удивляться.
Пока Розье при помощи двух нанятых в деревне возчиков заканчивал запрягать
лошадей, Полина задремала на скамеечке, сидя в берлине, где в этот
полуденный час для нее снова засиял нежный свет луны.
Воспользовавшись небольшой задержкой, Казанова увел в парк мадам де
Фонсколомб. Этим двоим, хотя и достопочтенным, но безупречным любовникам
было необходимо поговорить наедине, прежде чем расстаться навсегда. Еле
сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, Джакомо прижал к своей груди руку
Генриетты. Он не мог вымолвить ни слова, и тогда заговорила его подруга:
— Как же мне тяжело расставаться с тобой, мой милый друг! Радостное
солнце Сент-Жана освещает этот тягостный миг, когда мы входим в нашу
последнюю зиму. Так обнимемся же, мой дорогой Жак! Прижми меня в последний
раз к своему сердцу!
Казанова заключил в свои объятия Генриетту, и ее волосы серебром рассыпались
по его плечу. На мгновение они неподвижно замерли, вместе вздыхая о
счастливом прошлом, испытывая странное чувство, в котором были перемешаны
самые сильные огорчения и самые большие радости. Потом они тихонько
отстранились друг от друга и в молчании вернулись к коляскам.
Ева уже сидела в первой берлине, где должна была ехать мадам де Фонсколомб.
Старая дама любезно предложила доставить ее в Огсбург, где лукавая чародейка
собиралась ознакомиться с местными игорными столами.
Так и не проснувшись, Полина даже не попрощалась со своим легендарным
любовником, поскольку никто не решился прервать ее сладостный сон.
После того как обе упряжки миновали портал внутреннего двора и исчезли в
поднятом ими облаке пыли, Джакомо, не оборачиваясь, поднялся по ступеням
крыльца и бесследно растворился во тьме огромного вестибюля.
Два дня спустя обе коляски вернулись. С ними пришло письмо, переданное
Казанове от мадам де Фонсколомб:
Мой единственный друг! Через две недели или чуть больше я буду в Женеве, где мы с тобой в
первый раз расстались сорок восемь лет назад. В память о нас я спущусь в
Отель де Баланс, чтобы прочесть печальное напутствие, нацарапанное гранью
моего алмаза на оконном стекле: Ты забудешь и Генриетту
. Сейчас ты уже знаешь, насколько это предсказание было неверным.
Как я сожалею, что тогда сомневалась в тебе, хотя бы даже на секунду! Я
подразумевала под этими словами лишь то, что время залечит глубокую рану,
которую я оставила в твоем сердце. Но я не должна была ее углублять, бросая
тебе этот несправедливый упрек. Без сомнения, наша встреча была лишь сном. Я уже когда-то писала
тебе, что мы были на удивление, абсолютно счастливы в течение трех месяцев и
что никогда такой прекрасный сон не может длиться долго. Но как я могла
ограничить таким маленьким промежутком времени настоящий срок нашей любви?
Неужели я была настолько уверена в твоем непостоянстве? Или, может быть, в
своем? Умоляю тебя простить мне это предательство, в котором я провинилась
перед тобой в глубине души. Так же умоляю тебя не жечь те драгоценные
тетради, которым на протяжении двенадцати лет ты поверял свои воспоминания и
среди которых скрывается тайна моей души. Подумай, что эти записи, вслед за
твоей памятью, являются хранителями блага наиболее редкостного как в глазах
людей, так и в глазах Бога, и что это благо, рожденное любовью, которую ты
получаешь или, напротив, отдаешь, принадлежит не только тебе
одному. Тебе хотелось бы думать, что ты относишься к числу наиболее
глубоких философов или наиболее тонких поэтов, и ты боишься, что не
принадлежишь ни к тем, ни к другим. И совершенно напрасно. Как и большинство
людей, ты не достиг цели, которую себе наметил, зато в другом нашел себе
бесподобное применение. Ты не стал поэтом? Но сама жизнь сочинила
изумительную легенду, героем которой ты стал. Ты не стал философом? Но твое
сердце всегда питало твой ум лучшими и наиболее истинными принципами, ибо
любовь, представлявшая твой метод, несомненно включает в себя все
философские методы сразу. И пусть ты не бессмертен, ты навеки останешься
живым среди живущих. В последующих веках ты еще очаруешь тех, кто с тобой
соприкоснется. И мужчины, и женщины еще познакомятся с тобой, мой славный
друг, так хорошо понимавший странные, исполненные желаний создания, какими
являются люди. Тебе нигде не поставят памятников, поскольку твой высокий рост не
предназначен для того, чтобы взойти на пьедестал и вдвойне господствовать
над подобными тебе, но те, кто любит, будут тайком носить твое изображение в
медальоне около сердца. Если однажды при взгляде на эти прекрасные страницы, содержащие
твое прошлое, тебя охватит разочарование, подумай о том, что, может быть, не
стоит лишать этих строк следующие поколения. Доверь тогда их верному другу
или предоставь судьбе позаботиться о том, чтобы уберечь их от забвения.Судьба часто бывает к нам неблагосклонна лишь для того, чтобы не казаться
слишком благожелательной.
Я буду любить тебя до самого последнего вздоха. Генриетта Уже в течение нескольких лет Казанова страдал болезнью мочевого пузыря,
терзавшей его длительными и мучительными задержками мочи. Один из приступов,
случившийся в марте 1798 года, оказался настолько сильным, что мог стать для
него роковым. Больной даже причастился, выказывая при этом все признаки
благочестия и раскаявшись во всех своих грехах.
Однако его состояние вдруг улучшилось. В апреле он уже смог покидать спальню
и делать несколько шагов по парку, наблюдая за зеленеющими деревьями.
Он написал своему другу Загури и молодому Монтевеккьо, сообщив, что
несколько кавалерийских полков собрались в Дуксе, откуда скоро, видимо,
выедут в Италию, где ожидаются новые наступательные действия французов. В
предчувствии скорой смерти Казанова, который жил лишь настоящим, в первый
раз испытал любопытство перед будущим. И те жалость и страх, которые
появляются при приближении конца, он испытывал скорее к тем, кто оставался
жить после него, чем к самому себе.
В это же время шевалье принял у себя милую, но удивительно бестактную Элизу
ван дер Рек, специально приехавшую из Теплице, где она отдыхала на водах,
чтобы своими глазами засвидетельствовать
благородное мужество, с которым он
направляется к мрачным воротам смерти
. Она привезла с собою некую Марианну
Кларк, на которую Джакомо не обратил никакого внимания. Обе дамы уехали
через два дня несколько разочарованные тем, что им не довелось лицезреть
умирающего героя в последнем акте этой трагедии. Отличаясь изрядной
добротой, прекрасная Элиза приказала доставить больному бульон в таблетках и
несколько бутылок мадеры. Распоясавшийся Фолкиршер в мгновение ока завладел
мадерой и постарался как можно безнадежнее испортить бульон, лишний раз
напомнив своему врагу, что умирать надо в одиночестве.
Карло Анджолини, племянник бывшей жены Казановы, приехал навестить его в
конце мая и остался в замке. Именно он находился рядом со знаменитым
венецианцем в последние часы его жизни.
С середины мая удержание мочи в организме настолько усилилось, что появились
пугающие признаки водянки. Последние свои дни шевалье провел в кресле,
поскольку ядовитая жидкость, заполнившая легкие, мешала ему дышать. Он видел
в зеркале, что отечность тела делает его похожим на бурдюк, а лицо
устрашающе уродливым. Любому, кто знал Джакомо раньше, не хватило бы
воображения представить себе, до чего он может быть некрасивым, так что уже
хотя бы по одному его виду легко было догадаться, что ему осталось жить
совсем недолго.
В ночь с 3 на 4 июня он при помощи Карло написал коротенькую записку
заботливой Элизе
, в которой благодарил ее за
бульонные таблетки
. Потом
продиктовал письмо, в котором вверял Генриетте свою любовь, свои мысли и
свой последний вздох. И наконец попросил племянника прочесть ему отрывок из
своих
Воспоминаний
, в котором говорилось о месяцах, проведенных с
Генриеттой сорок девять лет тому назад.
Когда молодой человек закончил чтение, Джакомо произнес несколько бессмысленных слов и испустил дух.
В тот же вечер Карло получил письмо, в котором извещалось о том, что вот уже
месяц, как в Экс-ан-Провансе скончалась некая мадам де Фонсколомб,
являвшаяся той самой получательницей, которой собирался отправить свое
последнее послание Джакомо.
Молодой человек счел, что было бы неприличным сохранить эти два письма,
которые предназначались теперь лишь для покойных. Он решил вернуть их
авторам и Господу Богу и благополучно сжег оба.
На следующий день он написал княгине Лихтенштейн, извещая ее, что
библиотекарь графа Вальдштейна умер, и его без промедления предали земле. В
Дуксе стояла сильная жара, и тело стало быстро разлагаться.
В свою очередь, княгиня отправила весточку графу, своему сыну, который
находился в это время в Будапеште, где покупал лошадей у князя Эстерхази.
Граф Вальдштейн передал эту грустную новость со срочной почтой князю де
Линю, всегда выказывавшему особое расположение к шевалье де Сейналю. Этот
благородный друг счел необходимым написать заключительное слово в этой
истории, засвидетельствовав, что Жак Казанова умер в своей постели, с
простертыми к небу руками, как и положено достойному человеку и пророку,
произнеся под конец следующие душеспасительные слова:
Великий Боже, и вы,
свидетели моей смерти! Я жил, как философ, и умираю, как христианин!
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Романический текст сам по себе содержит все необходимые части или не
нуждается в них вовсе. Но надеюсь, мне простят те строки, которые я
собираюсь теперь написать...
Дело в том, что я пережил с Казановой в своем роде любовную связь. Ведь не
зря считалось, что этот соблазнитель умел очаровывать и мужчин. За
изысканным автопортретом, изображенным в
Воспоминаниях
, я обнаружил
писателя тем более волнующего и глубокого, что сам он всегда считал себя, да
и хотел выглядеть со стороны, развязным. Его истинное целомудрие особенно
сильно проявляется в наиболее непристойных из описанных им сцен. И только
ничтожный ум может счесть их автора легкомысленным или поверхностным,
поскольку именно скромность обязывала его заменять усмешкой или забавным
словечком какое-нибудь серьезное признание, подлинный смысл которого стал бы
для нас в тягость. Казанова явился на эту землю лишь для того, чтобы
радовать нас. Даже если он и хотел извлечь пользу из того счастья, что он
дал какой-то женщине, или из забавы, которую подарил окружающим, или из тех
шарлатанских проделок, при помощи которых морочил голову своим временным
покровителям, он никогда не забывал при этом о своеобразной порядочности.
Как и все авантюристы своего времени, Казанова уже сам по себе был красочным
спектаклем, и за этот спектакль полагалось платить. Причем каждому в
соответствии с его возможностями, ни больше и ни меньше. И каждый делал это
с охотой, поскольку, благодаря очаровательному обманщику, можно было на какое-
то время избавиться от приступов скуки и чрезмерной серьезности, которые
рано или поздно случаются со всеми нами.
Естественным стремлением любого автора является создание персонажей,
достойных с легкостью стать
легендой
. Казанова с блеском выполнил эту
задачу, причем получилось так, что герой
Воспоминаний
сумел отбросить свою
тень на самого писателя. Из-за такого неожиданного воздействия своего
таланта Казанова считается второстепенным литератором. Но тем не менее его
Воспоминания
сильно выделяются на общем фоне своей емкостью и отбором
событий на манер сказок или басен, где с безупречным искусством показаны все
основные вехи жизни автора. Невольно восхищаешься живостью повествования
почти ни о чем
, которое неспешно разворачивается и ведет нас прямо к цели,
при этом ни на минуту не ослабляя напора ветра, что несет нас и заставляет
двигаться вперед с поистине удивительной легкостью. При этом мы
вдыхаем
написанные строки полными легкими. Попробуйте прочесть
Воспоминания
вслух!
Вы тут же ощутите, как вас охватило некое странное и приятное чувство;
следуя за повествованием, вы не только зашагаете вровень с Казановой, но и
обретете общее с ним дыхание. Вы почувствуете, что запятые всегда находятся
в том месте, где этого требует голос. И если сравнивать его книгу с деревом,
то каждый новый параграф забрасывает вас точно на нужную ветку, не слишком
высоко и не слишком низко, на которую вы, как белка, мягко приземляетесь с
невесть откуда взявшейся ловкостью.
Действие моего рассказа происходит в последний год жизни Джакомо, в мае и
июне 1797 года. Из-за этого выбора мне пришлось подарить два дополнительных
года жизни Жанне-Мари де Фонсколомб, которая, думаю, не рассердилась бы на
меня за это, тем более что я так поступил исключительно для того, чтобы она
смогла встретиться с Казановой в старости. Я постарался как можно деликатнее
изобразить, каким стал ее возлюбленный, сделав ее почти слепой и тем самым
помешав ей разглядеть следы, оставленные временем на лице Джакомо.
И поскольку, заняв временно место Бога, я простер свою власть романиста до
того, что вернул жизнь Генриетте, я без малейших колебаний вернул Жаку
цветение его двадцати лет, вновь возродив в нем желание и — почему бы и
нет? — мужскую силу.
Болезнь мочевого пузыря, которой он страдал в течение нескольких последних
лет, хотя и не смогла уничтожить страсть к прекрасному полу, вопреки его
желанию, вернула Казанове благоразумие. Тем не менее любовные отношения
продолжали занимать его вплоть до последних дней, хотя они и поддерживались
теперь лишь при помощи переписки.
Рахиль Франк, она же
Ева
, фигурирует среди множества его эпистолярных
любовниц. Вероятнее всего, кроме этого у нее была совершенно определенная
связь со своим
учителем по надувательству
, но их интимные свидания навряд
ли могли продлиться вплоть до 1797 года.
Зачем же, спросят меня, я поместил свое повествование в 1797 год, из-за
которого мне пришлось дважды пренебречь биографической точностью?
И здесь я призову себе на помощь историю. Я имею в виду Историю с большой
буквы, а именно — события, потрясшие в то время Европу. Итак, весной войска
Бонапарта вошли в Венецию, в результате чего она навсегда потеряла свою
независимость. Нам известно, какое значение эта новость имела для венецианца
Казановы, а также для Казановы — авантюриста, гражданина мира, который знал,
что у каждого есть своя родина, но не признавал ни наций, ни границ. Ведь в
связи с этими событиями перестала существовать не только Венеция: ее падение
привело к неизбежному крушению старого режима во всей Европе.
Джакомо с отвращением и презрением отзывался о
санкюлотах
Бонапарта, без
церемоний обосновавшихся в бывшем
Великом городе
. Для него это означало
повторное и трагическое наступление Средневековья. История до конца не
опровергнет его мнения, поскольку с ужасных Наполеоновских войн начнется
новая эра — эра национальной розни, которая и теперь, пятьдесят лет спустя
после Хиросимы и Холокоста, возможно, еще не окончилась.
По крайней мере, в данный момент Казанова олицетворяет для меня некую
своеобразную тоску по старому режиму. Этой ностальгией я, конечно, больше
обязан его таланту личности и писателя, и я охотно готов признать — кто
сможет их вполне оценить? — достоинства, присущие эпохам нашей и его.
Как понять, когда люди были более счастливы, тогда или теперь? Я, например,
отнюдь не убежден, что теперь. Сегодняшнее счастье кажется мне
малопривлекательным со своей идеей
тотального развития
, этим искусным
обманом, изобретенным торжествующим капитализмом, который твердой рукой
ведет нас ко
всеобщему благополучию
и порабощает иллюзией прогресса и
справедливости.
Заметили ли вы, что Казанова, ловко умевший обращаться с деньгами, постоянно
смешивал монеты всех стран, в которых побывал? Это значит, что флорины,
дукаты, гинеи, цехины и так далее были в ходу повсюду, поскольку золото
везде было золотом. Этот простой урок должен заставить нас задуматься и
стать скромнее, поскольку мы только вводим в Европе единую денежную систему,
то есть попросту пытаемся восстановить существовавшую прежде.
Вечно влюбленный, профессиональный сердцеед, шарлатан высокого полета,
Казанова прославляет свой век удивительной любовью к жизни, при этом, как
мог бы написать Дидро, всегда стараясь быть
непохожим на самого себя
. Ибо
Джакомо был также философом, причем одним из самых глубоких, толковым
читателем Спинозы и критиком своих современников (Гельвеция, Гольбаха и
других, не говоря о Вольтере).
Но в то же время он не был
философом
в том смысле, который подразумевает
наша история литературы. Не был он и обычным мошенником вроде Сен-Жермена. В
общем, он был не
таким
и не
эдаким
. И однако он был и таким, и эдаким,
великолепно олицетворяя собой всю пестроту, фантазию и удивительную свободу
того времени, которое делали плодородным его собственные противоречия.
Казанова еще не закончил с нами говорить, задавать вопросы о нас самих и
нашем веке, не перестал расспрашивать о наших убеждениях и амбициях.
Сегодня мы подвергаемся нашествию новой завоевательной силы, всемогущего
либерализма
, имеющего в основном протестантское и англо-саксонское
происхождение и являющегося последним перевоплощением прагматических
философий Гоббса и Локка, имевших огромное влияние уже в эпоху Просвещения.
Совсем как солдаты Кортеса, которые грабили и убивали, размахивая крестом,
новые конкистадоры продвигаются вперед под знаменем Прав Человека, действуя,
как они уверяют, во благо личности. О каком
человеке
мы здесь говорим? На
что похоже
я
, которое не существует отдельно от должности, которую оно
исполняет, которую использует и которой дорожит?
Я
, которое вскоре сможет
общаться лишь по мобильному телефону или через Интернет и которое трудится
до седьмого пота, чтобы достичь некоего абстрактного среднестатистического
уровня существования, вне которого оно неминуемо погибнет?
Казанова позволил мне провести какое-то время вдалеке от этого мира. Он
осудил Революцию Робеспьеров, Сен-Жюстов и Бонапартов. Я, в свою очередь,
оплакиваю мир, в котором мы живем теперь и который, без сомнения, является
прямым следствием происходивших тогда событий. Таким образом, я ощущаю
абсолютное братство с героем
Воспоминаний
. Он стал для меня чем-то гораздо
большим, чем просто главным героем повествования.
Внезапно мне пришла в голову грустная мысль: несмотря на свои ловкость,
энергию и отвагу, Казанова не смог бы сегодня осуществить побег из
венецианских Пломб. По крайней мере в этом смысле наш век имеет неоспоримое
преимущество перед всем прошлым человечеством: решетки современных тюрем
способны выдержать любое испытание. Особенно те, которые скрыты от людских
глаз.
Но дадим Джакомо возможность... не слишком торопиться завершая свой рассказ.
В любом случае, дадим слово нашему обольстителю, если оно еще может хоть что-
нибудь добавить к сказанному...
Как-то на днях, отправившись поутру прогуляться по городу, я
забрел случайно в одно странное местечко, носящее название Попугаев рынок.
Развлекая себя разглядыванием этих забавных пичуг, я присмотрел одного
совсем молоденького попугая в красивой клетке и спросил у хозяина, на каком
языке он умеет разговаривать. Мне ответили, что птица еще слишком молода и
пока вообще не говорит. В результате я приобрел ее за десять гиней. Решив
научить своего нового друга какой-нибудь остроте, я приказал поместить
клетку возле своей кровати и повторял ему по сто раз на дню: Шарпийон еще
большая чем ее мать
. При этом моей единственной целью было лишь желание поразвлечься.
Уже через пятнадцать дней маленькая птичка с уморительной точностью
выговаривала эту фразу, каждый раз сопровождая ее взрывом смеха. И хотя этим
неожиданным дополнением попугай был обязан лишь самому себе, я нашел такую
манеру очень забавной и был в полном восторге от его успехов. Услышав однажды попугая и придя в восхищение от его репертуара,
Гудар принялся меня уверять, что если я попытаюсь продать его на торговой
бирже, то наверняка заработаю на этом пятьдесят гиней. Я тут же решил
воспользоваться этой идеей для того, чтобы отомстить низкому созданию, так
подло обошедшемуся со мной. А чтобы обезопасить себя от строгого в таких
вопросах закона, я взвалил это дело на Жарба: поскольку он был индийцем,
птица вполне могла сойти за колониальный товар. В течение первых двух или трех дней мой говорящий по-французски
попугай не привлекал большого внимания. Но как только кто-то из тех, кто был
знаком с героиней этого похвального слова, прислушался к тому, что
выкрикивало нескромное пернатое, кружок зрителей сразу увеличился. Начался
торг. Желающие приобрести птицу сошлись на том, что пятьдесят гиней — это
все же слишком, и мой индус потребовал, чтобы я согласился на меньшую сумму.
Но я твердо стоял на своем, поскольку успел влюбиться в своего
мстителя. Через неделю Гудар повеселил меня рассказом о том, какое сильное
впечатление произвел попугай на семейку Шарпийон. Поскольку продавал его мой
индус, можно было лишь догадываться, что птица принадлежит мне и именно я
являюсь ее учителем. Гудар сообщил, что сама Шарпийон нашла эту месть
остроумной, но ее мать и тетки были вне себя от ярости. Они спешно
проконсультировались с несколькими адвокатами, и те в один голос заявили,
что нет такого закона, чтобы наказывать за клевету попугая, но они все же
могут заставить меня дорого заплатить за эту шутку, если сумеют доказать,
что он является моим учеником. Гудар немедленно заставил меня пообещать, что
я ни в коем случае не должен сознаваться в том, что именно мне болтливая
птичка обязана этим остроумным высказыванием, потому что достаточно двух
свидетелей, чтобы я проиграл процесс. Легкость, с которой в Лондоне можно обзавестись двумя свидетелями,
поистине ужасающа и позорна для этой нации. Я видел собственными глазами
невероятную вещь — надпись на окне, где прописными буквами было выведено
лишь одно слово: Свидетель
. То есть за деньги здесь можно было с легкостью
обеспечить себя фальшивым свидетелем. В статье, помещенной в Сент Джеймс Кроникл
, говорилось, что
дамы, оскорбленные неким попугаем с торговой биржи, должно быть, очень бедны
и у них совсем нет друзей, иначе они давно бы купили симпатичного грубияна
или что-то давно предприняли бы их близкие. И добавлялось: Закладка в соц.сетях
