Жанр: Любовные романы
Анаис
...>, потому что немного старомодное
мсье
, напоминающее о
пенсне и котелке, хорошо подходит господину, которого описала нам Анаис:
уверенный в себе шестидесятилетний здоровяк, не обделен деньгами, а потому
чувствует себя свободно, обладает титулом
почетного консула
Перу в Париже
и — для правдоподобности — сильным испанским акцентом. Потому что мсье Шарль
— уроженец Перу. Его можно было бы называть
мсье Карлос
, но он живет во
Франции уже двадцать пять лет, и этот
Карлос
привнес бы легкое мафиозное
звучание, которое совсем не подходит такому господину.
Я говорю
господину
, потому что наивных нет, и никто не был полностью
уверен в том, что этот мсье Шарль вообще существует, по крайней мере, такой,
каким описала его Анаис. Ладно!
Давайте, как будто...
— сказала бы в
очередной раз Алиса. Чтобы не усложнять себе жизнь, воспримем крестного
Анаис таким, каким подает его она!
Так вот, именно мсье Шарль на следующий день после ареста Анаис вызволил ее
из
темницы сырой
. Именно он оказался
законным опекуном
, которого
требовали порядок и безопасность мира. У него на руках были все необходимые
бумаги — справки, заключения с визами и печатями... У него было и немало
денег — достаточно для того, чтобы ювелир забрал свое заявление, пробормотав
— да-да! — слова извинения.
Потом мсье Шарль увез Анаис в Южную Америку: Перу, Аргентина, Уругвай... Она
точно не помнила. В мире слишком много стран, а все роскошные отели похожи
друг на друга. Анаис не много удалось повидать. Свои экспедиции она
устраивала по постелям. Пока крестный занимался своими делами, малышка
оставалась в номере, но совсем одна, словно корабль, застигнутый штилем
посреди океана. Она немного скучала: ей не терпелось вернуться в Париж.
— И ты не повстречала там
красавца идальго
? — удивился Жером.
— Идальго водятся в Испании, — поправил его Винсент.
— Тогда, — не сдавался Жером, — танцора танго? Анаис не
повстречала ни танцора, ни гаучо из пампасов, ни даже захудалого бармена или
лифтера. Тогда мне пришел в голову такой вопрос:
— А твой крестный? Разве ты жила не в одном с ним номере?
— Там было две комнаты, — гордо заявила Анаис.
— И твой мсье Шарль их ни разу не перепутал?
— Ему уже за шестьдесят, — серьезно пояснила девушка. И ее ответ
удовлетворил трех повес, которых легко было убедить в том, что в таком
возрасте мужчины уже вовсе не испытывают желания, за исключением больных,
которых необходимо изолировать от общества.
Анаис до утра рассказывала о своих приключениях на другом краю света.
Переезжая из одного номера с кондиционером на двадцатом этаже
Хилтона
в
другой, она все же мельком видела пейзажи, встречала людей. Она описала, что
ей было видно из иллюминатора самолета: гладкий и далекий мир, то
переливающийся под несколькими солнцами, созданными воображением, то
спрятанный за тучами невнимания и забвения. Она путала места и даты:
отправляясь из Перу в Чили, она села на старый кукурузник, который летел
прямо над морем, на высоте не более ста метров. Над морем, в самом деле? Она
или путала, или просто выдумывала. Но рассказы Шахерезады и не должны быть
подлинными. Только бы они не кончались, продолжались до зари. В ту ночь
Анаис вела себя с нами так же пристойно, как три месяца со своим крестным. И
уснула на канапе — раз и все, посреди описания Рио де ла Плата, где мы и
оставили ее плавать.
Но на следующий день наша маленькая семья восстановилась, старинные привычки
возобновились, и пока Винсент знакомился с географией Перу по книгам,
специально взятым в библиотеке, Анаис расточала себя по спальням — уже не в
Хилтоне
, без всяких кондиционеров, кроме нее самой. Она расточала себя
щедро и в лучшем смысле этого слова, от чего на теплых водах ее наслаждения
распускались белые лилии.
На ее спине, на уровне поясницы, виднелись две розовые ссадины. На ягодицах
красовались полоски потоньше, едва заметные. Я спросил, что это. Анаис не
ответила. Я настаивал, и она буркнула мне недовольно, что поцарапалась о
шиповник.
— Как это?
— Отстань, надоел!
И поскольку я заинтересовался ее ягодицами, она встала на четвереньки, а
потом, выгнувшись развеселейше непристойным образом, удовлетворила мое
любопытство столь соблазнительным ответом, что все дальнейшие расспросы
прекратились.
У Анаис явно были свои секреты. Она не поддавалась, когда я пытался ее о них
расспросить, или запутывала меня какой-нибудь выдумкой. Иногда она сердилась
и кричала:
Я что, в школе?
Или:
Ты мне не отец!
Она только уступала, как
я уже сказал, и то на то время, покуда сама захочет. Она была по-своему
упрямой.
На самом деле она так и не рассталась с детством и играла в куклы своим
роскошным зрелым телом, которое, должно быть, стянула у старшей сестры.
Анаис говорила, что она единственная дочь, но пойди проверь!
Это была счастливая натура, об этом я тоже уже сказал. И главное, обладала
даром уклончивости. Она никому и ничему не говорила
нет
, но охотно
награждала нас улыбкой, которая и не означала
да
. Она решительно делала
все так, как ей заблагорассудится, и, повторяю, рассудок у нее был детский.
Мы так больше ничего и не узнали про ее поездку в Южную Америку. То, что
произошло, существовало только в ее памяти. А это все равно, что не
существовало вовсе. И следов не осталось.
Хотя нет! Она повстречалась с фотографом.
— Фотографом?
— Да.
— Там повстречалась?
— Нет. В аэропорту Орли. Он приехал из Лондона.
— И ты будешь ему позировать?
— Да.
— Голой, я полагаю?
— Я ведь уже позировала для Жерома. Для всей его мастерской.
Анаис считала, что сказала достаточно. Своими секретами она делилась так,
как угощают крепкими спиртными напитками. Малыми дозами. Кто его знает,
осталось ли еще что-нибудь в бутылке.
Но мне было этого мало. Странные следы на попке нашей маленькой музы не
оставляли меня в покое. Как и Жером, я привык к мысли о том, что Анаис может
сколько угодно распутничать в стенах нашей квартиры, это никогда не вызовет
серьезных последствий. Настоящие ее
крестные
— это мы: Жером, Винсент и я.
Нам казалось, что мы ограждаем ее от худшего и, в конце концов, относимся к
ней с уважением. Мы не вышли бы за определенные рамки. По крайней мере так я
тогда думал.
Мне не пришлось делиться своими опасениями с Жеромом: он был в курсе. И знал
даже больше, чем я: Анаис каждого угощала своей дозой правды. Кто сколько
сдюжит. Наверное, она думала, что Жером в этом отношении крепче меня. Честно
скажу, она была права. Что до Винсента, то я вскоре смог убедиться в том,
что ему она ничего не сказала.
— Обнаженка, скажешь тоже! — посмеялся Жером. — Этот мужик
щелкает манекенщиц во время показа мод, слегка раздевает девиц для
эротических журналов, но это все его законный заработок, с которого он
платит налоги и отчисления в пенсионный фонд. Лучшие свои работы,
непричесанную графику, он предназначает для настоящих ценителей. В служебном
помещении при лавке некоего мсье Хонга, вьетнамца, который продает
экологически чистый рис и трактаты по восточной мудрости.
— Ты видел эти фотографии?
— У Анаис их нет. Этот тип ей сказал, что ей и не нужно на них
смотреть. Достаточно встать перед зеркалом — эффект будет тот же. Он боится,
что она станет шляться с ними, где попало и кому попало показывать.
— Должно быть, что-то с душком!
Тем более что рассказ Жерома, эта история с вьетнамцем и его лавочкой,
наверняка были только частью правды, несколькими миллилитрами, которые наша
красавица отмерила для него. Но пока я наивно ужасался, представляя себе, в
какой паутине она увязла, Жером раздумывал над тем, как воспользоваться
ситуацией.
Он ведь и сам может фотографировать, верно? Сможет и проявить, и увеличить.
А для продажи найдет каналы, наведет справки.
Зачем тебе это нужно?
— спрашивал я.
Но Жерому казалась забавной такая работенка: продавать американцам попку
Анаис.
Американцами
он называл всех людей, которые были достаточно глупы, чтобы
покупать что-либо с переплатой. Однако попка Анаис и все, что к ней
непосредственно прилегало, не имели цены. Все это было бесценно. Разумеется,
если только не фотографировать эти сокровища и не размножать их в большом
количестве. Тогда они встанут в цену бумаги. Остальное — чистая прибыль.
Жером подсчитывал сногсшибательные барыши, которыми, конечно, следовало
заинтересовать Анаис. Привлекательность легкой наживы почти вытеснила у него
из головы
официальную
причину этой затеи, которая была нравственного толка
— что, разве нет? Мы не должны оставлять малышку в лапах подлецов, которые
рано или поздно выгонят ее на панель.
В этом плане, к несчастью, Жером все предвидел верно. Вот только насчет
всего остального он ошибся: Анаис наотрез отказалась от его предложений, к
которым я трусливо присоединился. Нет, он не будет ее фотографировать! В
этот раз позировать она не станет. Не надо превращать ее попку в семейное
предприятие. Она не вступит в кооператив с двумя молокососами. Что это еще
такое? Она была с нами мила и дарила нам наслаждение, но серьезные дела — не
для нас.
Я должен был уехать из Авиньона позавчера, но мне предоставили номер еще на
пять дней. Кто-то отказался в мою пользу. Ладно, потом выясним.
Винсента с того вечера я не встречал. И не стремился его увидеть. Он тоже не
давал о себе знать. Возможно, он думал, что я уехал. Да нет! Он знает, что я
остался. У него в этом нет никаких сомнений. Ждет, пока я сам прорежусь?
Нет. Он ждет своего часа. Здесь не мне решать.
Я брожу по улицам. Тысячи людей вокруг тоже словно идут куда глаза глядят,
останавливаются на часок, все также случайно выпить пива или газировки. Так
золотые рыбки плавают кругами в аквариуме, не видя друг друга. Когда их пути
пересекаются, они скользят так близко, будто сливаются или проходят друг
сквозь друга, на самом деле даже не задевая одна другую. Вот именно: они
практически не существуют одни для других, так что даже не могут
столкнуться.
Винсент думал, что люди, напротив, общаются друг с другом, что они могут
причинить друг другу добро или зло. Таково было его убеждение. А я полагаю,
что мы проходим друг сквозь друга, никого при этом не задевая. Мы имеем дело
только с образами людей. Говорим с призраками, порожденными нашими
желаниями, воображением или тем, что называют любовью. Натыкаясь только на
самих себя.
Тогда что же? Что удерживает меня здесь? Чего я жду от Винсента? Разве я уже
не понял, что его воспоминания об Анаис, его иллюзии в ее отношении не имеют
ничего общего с моими? Он уже показал мне это своей танцовщицей фламенко.
Что он хотел мне доказать? Что несложно сбить с пути легкомысленную девочку?
Сделать ее проституткой? Он так тогда понял нашу историю?
Из-под двери гостиной пробивался свет. Было уже семь часов, но еще не
рассвело. Я оставил саквояж в прихожей и вошел.
Жером стоял на коленях у канапе. Я подошел. Он не сразу заметил мое
присутствие. На канапе лежала Анаис. Она не сняла пальто, но во сне дрожала
от холода. Она была очень бледна. Волосы влажные. Одна прядь наискось легла
через все лицо. Ее лакированная черная сумочка упала с канапе, и содержимое
высыпалось на палас. На столике валялась пачка стофранковых купюр,
соединенных скрепкой.
Две тыщи, — сказал Жером. — И это еще не
все. Смотри!
Он откинул пальто Анаис. Из одежды на ней была только
коротенькая ночная рубашка, закрученная вокруг талии. Бедра и живот были
испещрены красными ссадинами, а лобок выбрит. Ночнушка усеяна маленькими
точечками крови. Жером дал мне взглянуть на все это и запахнул пальто. Потом
показал бумажку, на которой были нацарапаны имя и адрес.
Вот, нашел, —
сказал он. — Наверняка там все и произошло
.
Анаис была погребена под курганом своего сна.
— Что они с ней сделали? Что же они с ней сделали? — повторял
вполголоса Жером. — Она вернулась час назад. Упала и опрокинула круглый
стол — вон, смотри! Лампа разбилась. Я проснулся от шума. Она стоит на
четвереньках в камине. И ржет. Она не понимала, где находится. Даже не знаю,
узнала ли она меня. Потом ей стало плохо. Я отвел ее в туалет. Она еще могла
идти. Ее вырвало. Рвало минут пятнадцать, а потом она вдруг уснула, прямо на
коленях, головой в унитазе.
— От нее пахло вином? — спросил я.
— Откуда я знаю? Теперь пахнет блевотиной. И баста!
— Она что-нибудь сказала?
— Ржала все время. Подхихикивала. Не понимала, что с ней.
Жером смотрел на меня в ярости, словно говорил:
Вот что бывает, когда
оставляешь ее без присмотра! Однажды она исчезнет насовсем. Или вернется и
помрет у нас на глазах
. У меня было впечатление, что он возлагал
ответственность за это несчастье на меня. А при чем тут я? Ну уехал я на
недельку в горы, что тут такого? Он-то остался. Вот и сделал бы что-нибудь.
— Они ее убьют, — прошептал Жером. И зарыдал, закрыв лицо руками.
Жером-провокатор, Жером-циник, отрицатель морали, скулил, словно малыш,
который любит пряники.
На шум вышел Винсент — в пижаме, еще не вполне проснувшийся.
— Что случилось? — пробормотал он, подавив зевок. Жером позабыл
про слезы и дал волю своему гневу. Тем хуже для Винсента! Он ведь ничего не
мог поделать, правда? Он вообще был тут ни при чем, наш невинный друг? Ну уж
нет, он так просто не отделается!
— Пошел ты к черту! — заорал Жером. — Ты что, не видишь, что
ты тут лишний? Ты всегда лишний!
Винсент привык к грубому обращению. Этим его было не пронять. Он обошел канапе и посмотрел на Анаис.
— Что с ней? — повторил он. — Она больна?
— Ты свалишь отсюда или нет?
— Хорошо, хорошо! — промямлил Винсент, чтобы только не кричали.
Он, можно сказать, еще спал, и ему не было охоты ссориться с кем бы то ни
было. Он наклонился над Анаис и, сморщившись, распрямился:
— Ее рвало. Она вся в блевотине. Даже волосы.
— Хочешь этим позавтракать, да? — резко спросил Жером.
Мне показалось, он сейчас вскочит и ударит Винсента.
— Она слишком много выпила, вот и все, — сказал я глупо, чтобы
упредить еще более глупые вопросы и ответы.
— Слышал? — эхом отозвался Жером. — Слишком много выпила.
Выпила — и точка.
Злоба Жерома, наконец, разбудила Винсента. Он снова наклонился над Анаис,
внимательно посмотрел на нее, похлопал по щекам. У девушки даже ресницы не
дрогнули. Она прерывисто дышала и, несмотря на то что ее тормошили, была все
так же бледна.
— Ей плохо, — не отставал Винсент. — Надо вызвать врача. Да.
Ее надо обследовать.
— Конечно! Все это надо обследовать, — ухмыльнулся Жером, откинув
раздраженным жестом полы пальто с обнаженного живота Анаис.
— Что это?
— Что это? Что это? — повторил Жером вне себя. — Может быть,
крапивница? Или экзема? Добрый доктор скажет. Ты этого хочешь?
Распахнутое пальто Анаис открывало выбритый лобок, словно после
хирургической операции, пятнышки крови, красные ссадины, мерзкие лиловые
отметины, похожие на ожоги. Винсент не отрывал глаз, пытаясь расшифровать
эти знаки, словно надпись, выполненную незнакомыми иероглифами. А мы
смотрели на Винсента, растроганные его наивностью. Мы с Жеромом не были
столь простодушны. То, что произошло с Анаис, что ее заставили вытерпеть,
нам было известно не более, чем Винсенту. Мы тоже не были обучены разбирать
такие надписи. Но мы поняли сразу. У нас был нужный словарь. В глубине души.
А Винсент никак не мог понять. Все его существо этому противилось.
— Если это увидит врач, — сказал Жером, немного
смягчившись, — он подумает, что это сделали мы. В худшем случае. А в
лучшем — что мы не способны присмотреть за ней.
— Да что мы? — простонал Винсент. — Анаис плохо. Ей нужно
лечение.
Однако его голосу уже не доставало твердости. Мы не станем показывать эту
мерзость врачу, конечно же нет! Анаис уже даже не пыталась скрывать от нас
свои сомнительные приключения. Ей было плевать. В своем коматозном сне она
насмехалась над нами, сама того не желая и не понимая.
Хороша же она!
Но
нам уже было не до смеха. Как бы то ни было, наш растленный ангелочек знал,
что мы отмоем кровь и рвоту, ничего никому не сказав.
Она вдруг зашевелилась, словно сделала усилие, чтобы проснуться — огромное
усилие, — и пробормотала:
— Я наглоталась дряни. Слишком много. — Потом, обессилев, снова
лишилась чувств.
Анаис проспала до самого вечера. Мы перенесли ее в комнату Жерома. Мы не
слышали, как она встала. Ужинали в гостиной, сидя на полу вокруг низкого
столика, на который Жером поставил сковородку с бифштексами. Обычно
сковородка на драгоценном лакированном столике с китайским орнаментом
выводила Винсента из себя. В этот раз он ничего не сказал.
Появилась Анаис, закутанная в купальный халат Жерома. Пояс был обернут
вокруг талии дважды. Сомкнутыми руками она придерживала ворот у самого
горла. Анаис шла маленькими шажками, как японка. От ее ног на паркете
оставались влажные следы. Анаис молча смотрела на нас. Ее взгляд переходил с
одного на другого, не решаясь остановиться. Мы тоже на нее смотрели. Она
присела на канапе. От нее хорошо пахло. Она натерлась моим одеколоном. Халат
Жерома и мой одеколон — таким образом она снова хотела с нами подружиться.
Она маскировала привычным запахом тревожные отметины прошедшей ночи.
Наверняка ей самой было страшно.
Винсент смотрел на Анаис с детской тоской. Он не мог оторвать от нее
взгляда. Все смущенно молчали: мы — из-за того, что видели этим утром, она —
из-за того, что дала увидеть. Она, наша милая семейная плутовка, которая
обычно разгуливала нагишом.
Винсент нарушил молчание: кто эти люди, кто эти сволочи? Анаис коротко
взглянула на Винсента с удивленным видом. Что ее удивило: его вопрос или то,
что он здесь, что мы перед ней все трое? Откуда она вернулась? Из какого
далека? Она, должно быть, сама это помнила нетвердо, а потому молчала,
отвечая на наши расспросы только собственным замешательством.
— Хочешь есть? — спросил я через минуту.
Она улыбнулась мне, кивнув головой. Винсент сходил за тарелкой и подал ей
бифштекс. Она набросилась на мясо, разрывая его ножом и глотая куски не жуя,
с какой-то звериной яростью. Должно быть, она и впрямь сильно проголодалось.
И потом она выигрывала время до наших вопросов. Она положила себе еще
спагетти.
— Не увлекайся, — сказал Жером, — тебе снова будет плохо.
Она продолжала наматывать спагетти на вилку и запихивать себе в рот. Я
рассмеялся, мне вдруг полегчало. Анаис была обжорой, браво! Новое лицо нашей
протеже меня успокоило. Этой ночью ничего такого не произошло. Почти ничего.
У нее было несварение желудка, вот и все.
И вдруг колесо этой спасительной мысли со скрежетом застопорилось. Вилка со
звоном упала на тарелку. Анаис застыла с набитым ртом, упершись взглядом в
бог знает какое видение. Потом, с трудом сглотнув, пообещала тихим, еле
слышным голосом:
— Я туда больше не вернусь. Никогда.
В последующие ночи Анаис спала одна. На ее теле оставались следы. Они
заживут, сотрутся. Но мы их видели — и мы тоже, она знала. Она подозревала,
что мы не станем настаивать на том, чтобы забраться к ней в постель, и что
мы так же, как она, хотим обо всем забыть.
Несколько дней она не выходила из квартиры. Взяла книги из моей библиотеки —
она, за всю жизнь не раскрывшая трех брошюр, — и часами читала. Она
придумала такой способ избежать наших вопросов — или своих собственных. Она
была спокойна и молчалива. Винсент разжигал поленья в камине. Она
усаживалась на канапе, подобрав под себя ноги, и читала. На ней было
длинное, наглухо застегнутое платье. Она так пряталась от нас.
Мы с Жеромом наведались по адресу, нацарапанному на бумажке. Мы представляли
себе какой-нибудь тайный вертеп с непреодолимыми решетками, охранниками,
вооруженными револьверами. Автобус привез нас на красивую авеню, засаженную
каштанами, недалеко от Елисейских полей. Под указанным номером мы обнаружили
особняк в стиле неоклассицизма. Богатство обстановки нас ничуть не удивило.
Мы были в том возрасте, когда принято считать, что деньги и порок, как
старость и уродство, прекрасно уживаются друг с другом. Мы были почти
разочарованы, когда перед нами сама собой раскрылась входная дверь из
двойного стекла.
Затем мы словно поплыли в аквариумном свете огромной залы, лишенной тени и
освещаемой целиком сквозь матовое стекло потолка. Большие картины
абстракционистов медленно проплывали мимо нас. В глубине залы, за письменным
столом — единственным предметом мебели во всем обширном пространстве —
сидела дама средних лет в элегантном твидовом костюме и перелистывала
тетрадь в картонной обложке. Она машинально подняла на нас глаза и
приветствовала улыбкой, а затем вернулась к своему занятию, сверкнув очками
в блестящей оправе.
— Ты уверен, что это тот дом? — шепотом спросил я Жерома.
Он обратил мое внимание на то, что странная стеклянная колонна в центре залы
была не архитектурной деталью, а шахтой лифта. Мы притворились, будто
рассматриваем еще одну-две картины, а потом вызвали лифт. Дама в твиде и
бриллиантовых очках закрыла тетрадь и поднялась:
— На второй этаж доступ закрыт. Это частные апартаменты мсье Клода С.
Этого имени не было среди каракулей Анаис, но Жерому оно показалось
знакомым.
— А я как раз хотел повидать мсье Клода С., — заявил он нахально.
— Его нет дома.
— Мы можем подождать, — заверил Жером в светской и, как ему
показалось, очаровательной манере.
— Мсье Клод С. сейчас в Нью-Йорке.
Жером смахнул с лица улыбку, поняв, что все его чары не сократят такого
расстояния — тут без авиабилета не обойтись.
— Но вы можете оставить ему записку, — со снисходительной
любезностью добавила хранительница святая святых.
Пока Жером пребывал в растерянности, не зная, как ему поступить, сообщница
мсье Клода С. со смешанным выражением веселья и жалости разглядывала двух
пижонов, которые напрашивались на аудиенцию к великому фараону. Кубики льда
ее серых глаз еще не растаяли в стаканах.
— Что вам нужно от мсье С.? — спросила она надменным тоном.
— Я скульптор, — сообщил ей Жером.
Дама смерила его взглядом, как будто говоря:
Это, мой милый, еще надо
доказать
.
— Я скульптор, — не сдавался мой приятель, — и хотел бы
показать мсье С. свои произведения.
— Ах, ваши произведения!
Плечи дамы затряслись от беззвучного смеха, а все пуговицы ее костюма
засмеялись вместе с ней.
Первой же электричкой мы вернулись на авеню Анри-Мартен. Нет, я ни разу не
слышал об этом Клоде С., владевшем галереями в Милане, Нью-Йорке, Париже и
даже в Патагонии, мне это все равно. Ладно, ладно, я ничего не смыслю в
современном искусстве. А больше всего мне не нравится, когда последователи
Марселя Дюшана гасят окурки о живот нашей маленькой музы. А у Жерома в
голове заворочалась совсем другая мысль. Стеклянный лифт явно его
растревожил, затронув эстетическую струну. Ах, черт побери, как было бы
здорово выставить две-три его гипсовые скульптуры — кстати, почему не
бронзовые? — вокруг этого сияющего фаллоса!
Вскоре я перестал ему отвечать. Я был ошарашен. Его восторженность забавляла
пассажиров автобуса, которые ловили каждое его слово.
Жером возвращался домой, всерьез намереваясь показать свои творения великому
Клоду С. Он отправит ему эскизы и фотографии лучших работ из своей
мастерской. Он оставил наш адрес твидовой даме. Пусть смеется, корчит
скептическую физиономию — посмотрим, что у нее будет за вид, когда Клод С.
увидит
юношеские произведения
Жерома.
А как же Анаис? Да-да, старичок, Анаис? Мы разве не из-за нее ездили к
знаменитому галерейщику? И не на том ли роскошном лифте бедняжку возили к
месту ее мучений?
Мучений
? Ну ты уж загнул! Не умерла же она, в самом
деле! Во всяком случае, она туда больше не
...Закладка в соц.сетях
