Жанр: Любовные романы
Суламифь
...н своей возлюбленной многое из своей жизни, чего не
знал никто из других людей и что Суламифь унесла с собой в могилу. Он
говорил ей о долгих и тяжелых годах скитаний, когда, спасаясь от гнева своих
братьев, от зависти Авессалома и от ревности Адонии, он принужден был под
чужим именем скрываться в чужих землях, терпя страшную бедность и лишения.
Он рассказал ей о том, как в отдаленной неизвестной стране, когда он стоял
на рынке в ожидании, что его наймут куда-нибудь работать, к нему подошел
царский повар и сказал:
— Чужестранец, помоги мне донести эту корзину с рыбами во дворец.
Своим умом, ловкостью и умелым обхождением Соломон так понравился
придворным, что в скором времени устроился во дворце, а когда старший повар
умер, то он заступил его место. Дальше говорил Соломон о том, как
единственная дочь царя, прекрасная пылкая девушка, влюбилась тайно в нового
повара, как она открылась ему невольно в любви, как они однажды бежали
вместе из дворца ночью, были настигнуты и приведены обратно, как осужден был
Соломон на смерть и как чудом удалось ему бежать из темницы.
Жадно внимала ему Суламифь, и когда он замолкал, тогда среди тишины ночи
смыкались их губы, сплетались руки, прикасались груди. И когда наступало
утро, и тело Суламифи казалось пенно-розовым, и любовная усталость окружала
голубыми тенями ее прекрасные глаза, она говорила с нежной улыбкою:
— Освежите меня яблоками, подкрепите меня вином, ибо я изнемогаю от
любви.
X
В храме Изиды на горе Ватн-эль-Хав только что отошла первая часть великого
тайнодействия, на которую допускались верующие малого посвящения. Очередной
жрец — древний старец в белой одежде, с бритой головой, безусый и
безбородый, повернулся с возвышения алтаря к народу и произнес тихим,
усталым голосом:
— Пребывайте в мире, сыновья мои и дочери. Усовершенствуйтесь в
подвигах. Прославляйте имя богини. Благословение ее над вами да пребудет во
веки веков.
Он вознес свои руки над народом, благословляя его. И тотчас же все,
посвященные в малый чин таинств, простерлись на полу и затем, встав, тихо, в
молчании направились к выходу.
Сегодня был седьмой день египетского месяца Фаменота, посвященный мистериям
Озириса и Изиды. С вечера торжественная процессия трижды обходила вокруг
храма со светильниками, пальмовыми листами и амфорами, с таинственными
символами богов и со священными изображениями Фаллуса. В середине шествия на
плечах у жрецов и вторых пророков возвышался закрытый
наос
из драгоценного
дерева, украшенного жемчугом, слоновой костью и золотом. Там пребывала сама
богиня, Она, Невидимая, Подающая плодородие, Таинственная, Мать, Сестра и
Жена богов.
Злобный Сет заманил своего брата, божественного Озириса, на пиршество,
хитростью заставил его лечь в роскошный гроб и, захлопнув над ним крышку,
бросил гроб вместе с телом великого бога в Нил. Изида, только что родившая
Гора, в тоске и слезах разыскивает по всей земле тело своего мужа и долго не
находит его. Наконец рыбы рассказывают ей, что гроб волнами отнесло в море и
прибило к Библосу, где вокруг него выросло громадное дерево и скрыло в своем
стволе тело бога и его плавучий дом. Царь той страны приказал сделать себе
из громадного дерева мощную колонну, не зная, что в ней покоится сам бог
Озирис, великий податель жизни. Изида идет в Библос, приходит туда
утомленная зноем, жаждой и тяжелой каменистой дорогой. Она освобождает гроб
из середины дерева, несет его с собой и прячет в землю у городской стены. Но
Сет опять тайно похищает тело Озириса, разрезает его на четырнадцать частей
и рассеивает их по всем городам и селениям Верхнего и Нижнего Египта.
И опять в великой скорби и рыданиях отправилась Изида в поиски за священными
членами своего мужа и брата. К плачу ее присоединяет свои жалобы сестра ее,
богиня Нефтис, и могущественный Тоот, и сын богини, светлый Гор, Горизит.
Таков был тайный смысл нынешней процессии в первой половине
священнослужения. Теперь, по уходе простых верующих и после небольшого
отдыха, надлежало совершиться второй части великого тайнодействия. В храме
остались только посвященные в высшие степени — мистагоги, эпопты, пророки и
жрецы.
Мальчики в белых одеждах разносили на серебряных подносах мясо, хлеб, сухие
плоды и сладкое пелузское вино. Другие разливали из узкогорлых тирских
сосудов сикеру, которую в те времена давали перед казнью преступникам для
возбуждения в них мужества, но которая также обладала великим свойством
порождать и поддерживать в людях огонь священного безумия.
По знаку очередного жреца мальчики удалились. Жрец-привратник запер все
двери. Затем он внимательно обошел всех оставшихся, всматриваясь им в лица и
опрашивая их таинственными словами, составлявшими пропуск нынешней ночи. Два
других жреца провезли вдоль храма и вокруг каждой из его колонн серебряную
кадильницу на колесах. Синим, густым, пьянящим, ароматным фимиамом
наполнился храм, и сквозь слои дыма едва стали видны разноцветные огни
лампад, сделанных из прозрачных камней, — лампад, оправленных в резное
золото и подвешенных к потолку на длинных серебряных цепях. В давнее время
этот храм Озириса и Изиды отличался небольшими размерами и беднотою и был
выдолблен наподобие пещеры в глубине горы. Узкий подземный коридор вел к
нему снаружи. Но во дни царствования Соломона, взявшего под свое
покровительство все религии, кроме тех, которые допускали жертвоприношения
детей, и благодаря усердию царицы Астис, родом египтянки, храм разросся в
глубину и в высоту и украсился богатыми приношениями.
Прежний алтарь так и остался неприкосновенным в своей первоначальной суровой
простоте, вместе со множеством маленьких покоев, окружавших его и служивших
для сохранения сокровищ, жертвенных предметов и священных принадлежностей, а
также для особых тайных целей во время самых сокровенных мистических оргий.
Зато поистине был великолепен наружный двор с пилонами в честь богини Гатор
и с четырехсторонней колоннадой из двадцати четырех колонн. Еще пышнее была
устроена внутренняя подземная гипостильная зала для молящихся. Ее мозаичный
пол весь был украшен искусными изображениями рыб, зверей, земноводных и
пресмыкающихся. Потолок же был покрыт голубой глазурью, и на нем сияло
золотое солнце, светилась серебряная луна, мерцали бесчисленные звезды, и
парили на распростертых крыльях птицы. Пол был землею, потолок — небом, а их
соединяли, точно могучие древесные стволы, круглые и многогранные колонны. И
так как все колонны завершались капителями в виде нежных цветов лотоса или
тонких свертков папируса, то лежавший на них потолок действительно казался
легким и воздушным, как небо.
Стены до высоты человеческого роста были обложены красными гранитными
плитами, вывезенными, по желанию царицы Астис, из Фив, где местные мастера
умели придавать граниту зеркальную гладкость и изумительный блеск. Выше, до
самого потолка, стены так же, как и колонны, пестрели резными и
раскрашенными изображениями с символами богов обоих Египтов. Здесь был
Себех, чтимый в Фаюмэ под видом крокодила, и Тоот, бог луны, изображаемый
как ибис, в городе Хмуну, и солнечный бог Гор, которому в Эдфу был посвящен
копчик, и Баст из Бубаса, под видом кошки, Шу, бог воздуха — лев, Пта —
апис, Гатор — богиня веселья — корова, Анубис, бог бальзамирования, с
головою шакала, и Монту из Гормона, и коптский Мину, и богиня неба Нейт из
Саиса, и, наконец, в виде овна, страшный бог, имя которого не произносилось
и которого называли Хентиементу, что значит
Живущий на Западе
.
Полутемный алтарь возвышался над всем храмом, и в глубине его тускло
блестели золотом стены святилища, скрывавшего изображения Изиды. Трое ворот
— большие, средние и двое боковых маленьких — вели в святилище. Перед
средним стоял жертвенник со священным каменным ножом из эфиопского
обсидиана. Ступени вели к алтарю, и на них расположились младшие жрецы и
жрицы с тимпанами, систрами, флейтами и бубнами.
Царица Астис возлежала в маленьком потайном покое. Небольшое квадратное
отверстие, искусно скрытое тяжелым занавесом, выходило прямо к алтарю и
позволяло, не выдавая своего присутствия, следить за всеми подробностями
священнодействия. Легкое узкое платье из льняного газа, затканное серебром,
вплотную облегало тело царицы, оставляя обнаженными руки до плеч и ноги до
половины икр. Сквозь прозрачную материю розово светилась ее кожа и видны
были все чистые линии и возвышения ее стройного тела, которое до сих пор,
несмотря на тридцатилетний возраст царицы, не утеряло своей гибкости,
красоты и свежести. Волосы ее, выкрашенные в синий цвет, были распущены по
плечам и по спине, и концы их убраны бесчисленными ароматическими шариками.
Лицо было сильно нарумянено и набелено, а тонко обведенные тушью глаза
казались громадными и горели в темноте, как у сильного зверя кошачьей
породы. Золотой священный уреус спускался у нее от шеи вниз, разделяя
полуобнаженные груди.
С тех пор как Соломон охладел к царице Астис, утомленный ее необузданной
чувственностью, она со всем пылом южного сладострастия и со всей яростью
оскорбленной женской ревности предалась тем тайным оргиям извращенной
похоти, которые входили в высший культ скопческого служения Изиде. Она
всегда показывалась окруженная жрецами-кастратами, и даже теперь, когда один
из них мерно обвевал ее голову опахалом из павлиньих перьев, другие сидели
на полу, впиваясь в царицу безумно-блаженными глазами. Ноздри их расширялись
и трепетали от веявшего на них аромата ее тела, и дрожащими пальцами они
старались незаметно прикоснуться к краю ее чуть колебавшейся легкой одежды.
Их чрезмерная, никогда не удовлетворяющаяся страстность изощряла их
воображение до крайних пределов. Их изобретательность в наслаждениях Кибеллы
и Ашеры переступала все человеческие возможности. И, ревнуя царицу друг к
другу, ко всем женщинам, мужчинам и детям, ревнуя даже к ней самой, они
поклонялись ей больше, чем Изиде, и, любя, ненавидели ее, как бесконечный
огненный источник сладостных и жестоких страданий.
Темные, злые, страшные и пленительные слухи ходили о царице Астис в
Иерусалиме. Родители красивых мальчиков и девушек прятали детей от ее
взгляда; ее имя боялись произносить на супружеском ложе, как знак
осквернения и напасти. Но волнующее, опьяняющее любопытство влекло к ней
души и отдавало во власть ей тела. Те, кто испытал хоть однажды ее свирепые
кровавые ласки, те уже не могли ее забыть никогда и делались навеки ее
жалкими, отвергнутыми рабами. Готовые ради нового обладания ею на всякий
грех, на всякое унижение и преступление, они становились похожими на тех
несчастных, которые, попробовав однажды горькое маковое питье из страны
Офир, дающее сладкие грезы, уже никогда не отстанут от него и только ему
одному поклоняются и одно его чтут, пока истощение и безумие не прервут их
жизни.
Медленно колыхалось в жарком воздухе опахало. В безмолвном восторге
созерцали жрецы свою ужасную повелительницу. Но она точно забыла об их
присутствии. Слегка отодвинув занавеску, она неотступно глядела напротив, по
ту сторону алтаря, где когда-то из-за темных изломов старинных златокованых
занавесок показывалось прекрасное, светлое лицо израильского царя. Его
одного любила всем своим пламенным и порочным сердцем отвергнутая царица,
жестокая и сладострастная Астис. Его мимолетного взгляда, ласкового слова,
прикосновения его руки искала она повсюду и не находила. На торжественных
выходах, на дворцовых обедах и в дни суда оказывал Соломон ей
почтительность, как царице и дочери царя, но душа его была мертва для нее. И
часто гордая царица приказывала в урочные часы проносить себя мимо дома
Ливанского, чтобы хоть издали, незаметно, сквозь тяжелые ткани носилок,
увидеть среди придворной толпы гордое, незабвенно прекрасное лицо Соломона.
И давно уже ее пламенная любовь к царю так тесно срослась с жгучей
ненавистью, что сама Астис не умела отличить их.
Прежде и Соломон посещал храм Изиды в дни великих празднеств и приносил
жертвы богине и даже принял титул ее верховного жреца, второго после
египетского фараона. Но страшные таинства
Кровавой жертвы Оплодотворения
отвратили его ум и сердце от служения Матери богов.
— Оскопленный по неведению, или насилием, или случайно, или по болезни
— не унижен перед Богом, — сказал царь. — Но горе тому, кто сам
изуродует себя.
И вот уже целый год ложе его в храме оставалось пустым. И напрасно пламенные
глаза царицы жадно глядели теперь на неподвижные занавески.
Между тем вино, сикера и одуряющие курения уже оказывали заметное действие
на собравшихся в храме. Чаще слышались крик, и смех, и звон падающих на
каменный пол серебряных сосудов. Приближалась великая, таинственная минута
кровавой жертвы. Экстаз овладевал верующими.
Рассеянным взором оглядела царица храм и верующих. Много здесь было
почтенных и знаменитых людей из свиты Соломоновой и из его военачальников:
Бен-Гевер, властитель области Аргонии, и Ахимаас, женатый на дочери царя
Васемафи, и остроумный Бен-Декер, и Зовуф, носивший, по восточным обычаям,
высокий титул
друга царя
, и брат Соломона от первого брака Давидова —
Далуиа, расслабленный, полумертвый человек, преждевременно впавший в
идиотизм от излишеств и пьянства. Все они были — иные по вере, иные по
корыстным расчетам, иные из подражания, а иные из сластолюбивых целей —
поклонниками Изиды.
И вот глаза царицы остановились долго и внимательно, с напряженной мыслью,
на красивом юношеском лице Элиава, одного из начальников царских
телохранителей.
Царица знала, отчего горит такой яркой краской его смуглое лицо, отчего с
такою страстной тоской устремлены его горячие глаза сюда, на занавески,
которые едва движутся от прикосновения прекрасных белых рук царицы. Однажды,
почти шутя, повинуясь минутному капризу, она заставила Элиава провести у нее
целую длинную блаженную ночь. Утром она отпустила его, но с тех пор уже
много дней подряд видела она повсюду во дворце, в храме, на улицах — два
влюбленных, покорных, тоскующих глаза, которые покорно провожали ее.
Темные брови царицы сдвинулись, и ее зеленые длинные глаза вдруг потемнели
от страшной мысли. Едва заметным движением руки она приказала кастрату
опустить вниз опахало и сказала тихо:
— Выйдите все. Хушай, ты пойдешь и позовешь ко мне Элиава, начальника
царской стражи. Пусть он придет один.
Десять жрецов в белых одеждах, испещренных красными пятнами, вышли на
середину алтаря. Следом за ними шли еще двое жрецов, одетых в женские
одежды. Они должны были изображать сегодня Нефтис и Изиду, оплакивающих
Озириса. Потом из глубины алтаря вышел некто в белом хитоне без единого
украшения, и глаза всех женщин и мужчин с жадностью приковались к нему. Это
был тот самый пустынник, который провел десять лет в тяжелом подвижническом
искусе на горах Ливана и нынче должен был принести великую добровольную
кровавую жертву Изиде. Лицо его, изнуренное голодом, обветренное и
обожженное, было строго и бледно, глаза сурово опущены вниз, и
сверхъестественным ужасом повеяло от него на толпу.
Наконец вышел и главный жрец храма, столетний старец с тиарой на голове, с
тигровой шкурой на плечах, в парчовом переднике, украшенном хвостами
шакалов.
Повернувшись к молящимся, он старческим голосом, кротким и дрожащим,
произнес:
— Сутон-ди-готпу. (Царь приносит жертву.)
И затем, обернувшись к жертвеннику, он принял из рук помощника белого голубя
с красными лапками, отрезал птице голову, вынул у нее из груди сердце и
кровью ее окропил жертвенник и священный нож.
После небольшого молчания он возгласил:
— Оплачемте Озириса, бога Атуму, великого Ун-Нофер-Онуфрия, бога Она!
Два кастрата в женских одеждах — Изида и Нефтис — тотчас же начали плач
гармоничными тонкими голосами:
Возвратись в свое жилище, о прекрасный юноша. Видеть тебя — блаженство.
Изида заклинает тебя, Изида, которая была зачата с тобою в одном чреве, жена
твоя и сестра.
Покажи нам снова лицо твое, светлый бог. Вот Нефтис, сестра твоя. Она
обливается слезами и в горести рвет свои волосы.
В смертельной тоске разыскиваем мы прекрасное тело твое. Озирис, возвратись
в дом свой!
Двое других жрецов присоединили к первым свои голоса. Это Гор и Анубис
оплакивали Озириса, и каждый раз, когда они оканчивали стих, хор,
расположившийся на ступенях лестницы, повторял его торжественным и печальным
мотивом.
Потом, с тем же пением, старшие жрецы вынесли из святилища статую богини,
теперь уже не закрытую наосом. Но черная мантия, усыпанная золотыми
звездами, окутывала богиню с ног до головы, оставляя видимыми только ее
серебряные ноги, обвитые змеей, а над головою серебряный диск, включенный в
коровьи рога. И медленно, под звон кадильниц и систр, со скорбным плачем
двинулась процессия богини Изиды со ступенек алтаря, вниз, в храм, вдоль его
стен, между колоннами.
Так собирала богиня разбросанные члены своего супруга, чтобы оживить его при помощи Тоота и Анубиса:
Слава городу Абидосу, сохранившему прекрасную голову твою, Озирис.
Слава тебе, город Мемфис, где нашли мы правую руку великого бога, руку войны
и защиты.
И тебе, о город Саис, скрывший левую руку светлого бога, руку правосудия.
И ты будь благословен, город Фивы, где покоилось сердце Ун-Нофер-Онуфрия
.
Так обошла богиня весь храм, возвращаясь назад к алтарю, и все страстнее и
громче становилось пение хора. Священное воодушевление овладевало жрецами и
молящимися. Все части тела Озириса нашла Изида, кроме одной, священного
Фаллуса, оплодотворяющего материнское чрево, созидающего новую вечную жизнь.
Теперь приближался самый великий акт в мистерии Озириса и Изиды...
— Это ты, Элиав? — спросила царица юношу, который тихо вошел в
дверь.
В темноте ложи он беззвучно опустился к ее ногам и прижал к губам край ее
платья. И царица почувствовала, что он плачет от восторга, стыда и желания.
Опустив руку на его курчавую жесткую голову, царица произнесла:
— Расскажи мне, Элиав, все, что ты знаешь о царе и об этой девочке из
виноградника.
— О, как ты его любишь, царица! — сказал Элиав с горьким стоном.
— Говори... — приказала Астис.
— Что я могу тебе сказать, царица? Сердце мое разрывается от ревности.
— Говори!
— Никого еще не любил царь, как ее. Он не расстается с ней ни на миг.
Глаза его сияют счастьем. Он расточает вокруг себя милости и дары. Он,
авимелех и мудрец, он, как раб, лежит около ее ног и, как собака, не
спускает с нее глаз своих.
— Говори!
— О, как ты терзаешь меня, царица! И она... она — вся любовь, вся
нежность и ласка! Она кротка и стыдлива, она ничего не видит и не знает,
кроме своей любви. Она не возбуждает ни в ком ни злобы, ни ревности, ни
зависти...
— Говори! — яростно простонала царица, и, вцепившись своими
гибкими пальцами в черные кудри Элиава, она притиснула его голову к своему
телу, царапая его лицо серебряным шитьем своего прозрачного хитона.
А в это время в алтаре вокруг изображения богини, покрытой черным
покрывалом, носились жрецы и жрицы в священном исступлении, с криками,
похожими на лай, под звон тимпанов и дребезжание систр.
Некоторые из них стегали себя многохвостыми плетками из кожи носорога,
другие наносили себе короткими ножами в грудь и в плечи длинные кровавые
раны, третьи пальцами разрывали себе рты, надрывали себе уши и царапали лица
ногтями. В середине этого бешеного хоровода у самых ног богини кружился на
одном месте с непостижимой быстротой отшельник с гор Ливана в белоснежной
развевающейся одежде. Один верховный жрец оставался неподвижным. В руке он
держал священный жертвенный нож из эфиопского обсидиана, готовый передать
его в последний страшный момент.
— Фаллус! Фаллус! Фаллус! — кричали в экстазе обезумевшие
жрецы. — Где твой Фаллус, о светлый бог! Приди, оплодотвори богиню.
Грудь ее томится от желания! Чрево ее как пустыня в жаркие летние месяцы!
И вот страшный, безумный, пронзительный крик на мгновение заглушил весь хор.
Жрецы быстро расступились, и все бывшие в храме увидели ливанского
отшельника, совершенно обнаженного, ужасного своим высоким, костлявым,
желтым телом. Верховный жрец протянул ему нож. Стало невыносимо тихо в
храме. И он, быстро нагнувшись, сделал какое-то движение, выпрямился и с
воплем боли и восторга вдруг бросил к ногам богини бесформенный кровавый
кусок мяса.
Он шатался. Верховный жрец осторожно поддержал его, обвив рукой за спину,
подвел его к изображению Изиды и бережно накрыл его черным покрывалом и
оставил так на несколько мгновений, чтобы он втайне, невидимо для других,
мог запечатлеть на устах оплодотворенной богини свой поцелуй.
Тотчас же вслед за этим его положили на носилки и унесли из алтаря. Жрец-
привратник вышел из храма. Он ударил деревянным молотком в громадный медный
круг, возвещая всему миру о том, что свершилась великая тайна оплодотворения
богини. И высокий поющий звук меди понесся над Иерусалимом.
Царица Астис, еще продолжая содрогаться всем телом, откинула назад голову
Элиава. Глаза ее горели напряженным красным огнем. И она сказала медленно,
слово за словом:
— Элиав, хочешь, я сделаю тебя царем Иудеи и Израиля? Хочешь быть
властителем над всей Сирией и Месопотамией, над Финикией и Вавилоном?
— Нет, царица, я хочу только тебя...
— Да, ты будешь моим властелином. Все мои ночи будут принадлежать тебе.
Каждое мое слово, каждый мой взгляд, каждое дыхание будут твоими. Ты знаешь
пропуск. Ты пойдешь сегодня во дворец и убьешь их. Ты убьешь их обоих! Ты
убьешь их обоих!
Элиав хотел что-то сказать. Но царица притянула его к себе и прильнула к его
рту своими жаркими губами и языком. Это продолжалось мучительно долго.
Потом, внезапно оторвав юношу от себя, она сказала коротко и повелительно:
— Иди!
— Я иду, — ответил покорно Элиав.
И была седьмая ночь великой любви Соломона.
Странно тихи и глубоко нежны были в эту ночь ласки царя и Суламифи. Точно
какая-то задумчивая печаль, осторожная стыдливость, отдаленное предчувствие
окутывали легкою тенью их слова, поцелуи и объятия.
Глядя в окно на небо, где ночь уже побеждала догорающий вечер, Суламифь
остановила свои глаза на яркой голубоватой звезде, которая трепетала кротко
и нежно.
— Как называется эта звезда, мой возлюбленный? — спросила она.
— Это звезда Сопдит, — ответил царь. — Это священная звезда.
Ассирийские маги говорят нам, что души всех людей живут на ней после смерти
тела.
— Ты верить этому, царь?
Соломон не ответил. Правая рука его была под головою Суламифи, а левою он
обнимал ее, и она чувствовала его ароматное дыхание на себе, на волосах, на
виске.
— Может быть, мы увидимся там с тобою, царь, после того как
умрем? — спросила тревожно Суламифь.
Царь опять промолчал.
— Ответь мне что-нибудь, возлюбленный, — робко попросила Суламифь.
Тогда царь сказал:
— Жизнь человеческая коротка, но время бесконечно, и вещество
бессмертно. Человек умирает и утучняет гниением своего тела землю, земля
вскармливает колос, колос приносит зерно, человек поглощает хлеб и питает им
свое тело. Проходят тьмы и тьмы тем веков, все в мире повторяется, —
повторяются люди, звери, камни, растения. Во многообразном круговороте
времени и вещества повторяемся и мы с тобою, моя возлюбленная. Это так же
верно, как и то, что если мы с тобою наполним большой мешок доверху морским
гравием и бросим в него всего лишь один драгоценный сапфир, то, вытаскивая
много раз из мешка, ты все-таки рано или поздно извлечешь и драгоценность.
Мы с тобою встретимся, Суламифь, и мы не узнаем друг друга, но с тоской и
восторгом будут стремиться наши сердца навстречу, потому что мы уже
встречались с тобою, моя кроткая, моя прекрасная Суламифь, но мы не помним
этого.
— Нет, царь, нет! Я помню. Когда ты стоял под окном моего дома и звал
меня:
Прекрасная моя, выйди, волосы мои полны ночной росою!
— я узнала
тебя, я вспомнила тебя, и радость и страх овладели моим сердцем. Скажи мне,
мой царь, скажи, Соломон: вот, если завтра я умру, будешь ли ты вспоминать
свою смуглую девушку из виноградника, свою Суламифь?
И, прижимая ее к своей груди, царь прошептал, взволнованный:
— Не говори так никогда... Не говори так, о Суламифь! Ты избранная
Богом, ты настоящая, ты царица души моей... Смерть не коснется тебя...
Резкий медны
Закладка в соц.сетях
