Олеся

Аннотация

I

Мой слуга, повар и спутник по охоте — полесовщик Ярмола вошел в
комнату, согнувшись под вязанкой дров, сбросил ее с грохотом на пол и
подышал на замерзшие пальцы.
— У, какой ветер, паныч, на дворе, — сказал он, садясь на корточки
перед заслонкой. — Нужно хорошо в грубке протопить. Позвольте
запалочку, паныч.
— Значит, завтра на зайцев не пойдем, а? Как ты думаешь, Ярмола?
— Нет... не можно... слышите, какая завируха. Заяц теперь лежит
и — а ни мур-мур... Завтра и одного следа не увидите.
Судьба забросила меня на целых шесть месяцев в глухую деревушку Волынской
губернии, на окраину Полесья, и охота была единственным моим занятием и
удовольствием. Признаюсь, в то время, когда мне предложили ехать в деревню,
я вовсе не думал так нестерпимо скучать. Я поехал даже с радостью.
Полесье... глушь... лоно природы... простые нравы... первобытные
натуры, — думал я, сидя в вагоне, — совсем незнакомый мне народ,
со странными обычаями, своеобразным языком... и уж, наверно, какое множество
поэтических легенд, преданий и песен! А я в то время (рассказывать, так все
рассказывать) уж успел тиснуть в одной маленькой газетке рассказ с двумя
убийствами и одним самоубийством и знал теоретически, что для писателей
полезно наблюдать нравы.
Но... или перебродские крестьяне отличались какою-то особенной, упорной
несообщительностью, или я не умел взяться за дело, — отношения мои с
ними ограничивались только тем, что, увидев меня, они еще издали снимали
шапки, а поравнявшись со мной, угрюмо произносили: Гай буг, что должно
было обозначать Помогай бог. Когда же я пробовал с ними разговориться, то
они глядели на меня с удивлением, отказывались понимать самые простые
вопросы и все порывались целовать у меня руки — старый обычай,
оставшийся от польского крепостничества.
Книжки, какие у меня были, я все очень скоро перечитал. От скуки — хотя
это сначала казалось мне неприятным — я сделал попытку познакомиться с
местной интеллигенцией в лице ксендза, жившего за пятнадцать верст,
находившегося при нем пана органиста, местного урядника и конторщика
соседнего имения из отставных унтер-офицеров, но ничего из этого не вышло.
Потом я пробовал заняться лечением перебродских жителей. В моем распоряжении
были: касторовое масло, карболка, борная кислота, йод. Но тут, помимо моих
скудных сведений, я наткнулся на полную невозможность ставить диагнозы,
потому что признаки болезни у всех моих пациентов были всегда одни и те же:
в сере??дине болит и ни есть, ни пить не можу.
Приходит, например, ко мне старая баба. Вытерев со смущенным видом нос
указательным пальцем правой руки, она достает из-за пазухи пару яиц, причем
на секунду я вижу ее коричневую кожу, и кладет их на стол. Затем она
начинает ловить мои руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй. Я прячу руки и
убеждаю старуху: Да полно, бабка... оставь... я не поп... мне это не
полагается... Что у тебя болит?
— В сере??дине у меня болит, панычу, в самой что ни на есть сере??дине,
так что даже ни пить, ни есть не можу.
— Давно это у тебя сделалось?
— А я знаю? — отвечает она также вопросом. — Так и печет и
печет. Ни пить, ни есть не можу.
И сколько я не бьюсь, более определенных признаков болезни не находится.
— Да вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из
унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу вам,
только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик.
Что тебе? — Я, говорит, больной... Сейчас же ему под нос склянку
нашатырного спирту. Нюхай! Нюхает... Нюхай еще... сильнее!.. Нюхает...
Что, легче? — Як будто полегшало... — Ну, так и ступай с
богом.
К тому же мне претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и
изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не
движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая
веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому же самому конторщику из
унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы
мужикам свои огромные красные лапы...
Мне оставалась только охота. Но в конце января наступила такая погода, что и
охотиться стало невозможно. Каждый день дул страшный ветер, а за ночь на
снегу образовывался твердый, льдистый слой наста, по которому заяц пробегал,
не оставляя следов. Сидя взаперти и прислушиваясь к вою ветра, я тосковал
страшно. Понятно, я ухватился с жадностью за такое невинное развлечение, как
обучение грамоте полесовщика Ярмолы.

Началось это, впрочем, довольно оригинально. Я однажды писал письмо и вдруг
почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Обернувшись, я увидел Ярмолу,
подошедшего, как и всегда, беззвучно в своих мягких лаптях.
— Что тебе, Ярмола? — спросил я.
— Да вот дивлюсь, как вы пишете. Вот бы мне так... Нет, нет... не так,
как вы, — смущенно заторопился он, видя, что я улыбаюсь... — Мне
бы только мое фамилие...
— Зачем это тебе? — удивился я... (Надо заметить, что Ярмола
считается самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде; жалованье
и свой крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него,
нет нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае не
могло понадобиться знание грамоты.) Я еще раз спросил с сомнением: —
Для чего же тебе надо уметь писать фамилию?
— А видите, какое дело, паныч, — ответил Ярмола необыкновенно
мягко, — ни одного грамотного нет у нас в деревне. Когда гумагу какую
нужно подписать, или в волости дело, или что... никто не может... Староста
печать только кладет, а сам не знает, что в ней напечатано... То хорошо было
бы для всех, если бы кто умел расписаться.
Такая заботливость Ярмолы — заведомого браконьера, беспечного бродяги,
с мнением которого никогда даже не подумал бы считаться сельский
сход, — такая заботливость его об общественном интересе родного села
почему-то растрогала меня. Я сам предложил давать ему уроки. И что же это
была за тяжкая работа — все мои попытки выучить его сознательному
чтению и письму! Ярмола, знавший в совершенстве каждую тропинку своего леса,
чуть ли не каждое дерево, умевший ориентироваться днем и ночью в каком
угодно месте, различавший по следам всех окрестных волков, зайцев и
лисиц — этот самый Ярмола никак не мог представить себе, почему,
например, буквы м и а вместе составляют ма. Обыкновенно над такой
задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его
смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную
бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.
— Ну скажи, Ярмола, — ма. Просто только скажи —
ма, — приставал я к нему. — Не гляди на бумагу, гляди на меня,
вот так. Ну, говори — ма...
Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и
решительно:
— Нет... не могу...
— Как же не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто — ма, вот как я говорю.
— Нет... не могу, паныч... забыл...
Все методы, приемы и сравнения разбивались об эту чудовищную непонятливость.
Но стремление Ярмолы к просвещению вовсе не ослабевало.
— Мне бы только мою фамилию! — застенчиво упрашивал он
меня. — Больше ничего не нужно. Только фамилию: Ярмола Попружук —
и больше ничего.
Отказавшись окончательно от мысли выучить его разумному чтению и письму, я
стал учить его подписываться механически. К моему великому удивлению, этот
способ оказался наиболее доступным Ярмоле, так что к концу второго месяца мы
уже почти осилили фамилию. Что же касается до имени, то его ввиду облегчения
задачи мы решили совсем отбросить.
По вечерам, окончив топку печей, Ярмола с нетерпением дожидался, когда я
позову его.
— Ну, Ярмола, давай учиться, — говорил я.
Он боком подходил к столу, облокачивался на него локтями, просовывал между
своими черными, заскорузлыми, несгибающимися пальцами перо и спрашивал меня,
подняв кверху брови:
— Писать?
— Пиши.
Ярмола довольно уверенно чертил первую букву — П (эта буква у нас
носила название: два стояка и сверху перекладина); потом он смотрел на
меня вопросительно.
— Что ж ты не пишешь? Забыл?
— Забыл... — досадливо качал головой Ярмола.
— Эх, какой ты! Ну, ставь колесо.
— А-а! Колесо, колесо!.. Знаю... — оживлялся Ярмола и старательно
рисовал на бумаге вытянутую вверх фигуру, весьма похожую очертаниями на
Каспийское море. Окончивши этот труд, он некоторое время молча любовался им,
наклоняя голову то на левый, то на правый бок и щуря глаза.
— Что же ты стал? Пиши дальше.
— Подождите немного, панычу... сейчас.
Минуты две он размышлял и потом робко спрашивал:
— Так же, как первая?
— Верно. Пиши.
Так мало-помалу мы добрались до последней буквы — к (твердый знак мы
отвергли), которая была у нас известна как палка, а посредине палки кривуля
хвостом набок.

— А что вы думаете, панычу, — говорил иногда Ярмола, окончив свой
труд и глядя на него с любовной гордостью, — если бы мне еще месяцев с
пять или шесть поучиться, я бы совсем хорошо знал. Как вы скажете?

Закладка в соц.сетях