Жанр: Любовные романы
Наследие страха
...е: что, если он принимает желаемое за действительное? Ранд предложил
хороший выход. Безликий автостопщик. Если мы сможем в это поверить, —
подумала она, — насколько станет проще.
— Что я рекомендую вам, моя милая, — продолжал Джейкоб, к которому внезапно
вернулось самообладание и добродушие, — так это прогулку по парку, немного
солнечного света и чистого воздуха — настолько чистого, насколько мы можем
получить это так близко от города.
— Интересно, кто здесь сейчас медицинская сестра, — усмехнулась девушка. 1Г
Но когда она выполнила свои утренние обязанности по отношению к пациенту, то
решила, что над этим предложением не стоит смеяться. У нее и самой было
такое чувство, что ей нужно выйти наружу, избавиться от гнетущей атмосферы
старого дома.
Она обнаружила, что парк в пять акров может показаться большими земельными
угодьями, особенно если он имеет не правильные очертания и изрезан соснами и
ивами, придающими ему видимость леса. Парк был хорошо ухожен и иссечен
мощеными дорожками, которые петляли среди деревьев, среди холодных, тяжелых
теней, которые не казались такими зловещими, как тени в доме. Она бродила
примерно с час, пока не пришла к низкой каменной стене, которая отделяла
владения Матерли от их соседей.
Когда она шла вдоль стены, наблюдая за птицами, кружившими в утреннем летнем
небе, и чувствуя себя как будто заново родившейся в сиянии солнца и свежем
воздухе, она наконец заметила соседний дом. Он был не таким большим, как
особняк Матерли, но по-своему тоже внушительным жилищем, выстроенным в
колониальном стиле, из красного кирпича, с множеством больших окон и белыми
ставнями, высокими балконами и белыми колоннами. Участок был
благоустроенный, хотя и поменьше, чем владения Матерли. Соседский особняк
понравился Элайн, как она решила, больше, чем дом, в котором она сейчас
жила, потому что выглядел ужасно практичным. Он был сбалансированным и
простым, какими всегда были колониальные дома, и не напичкан причудливыми
каменными украшениями, фронтонами и многоярусными, многоугольными крышами.
Когда она прошла дальше, то увидела патио, простое кирпичное сооружение,
окруженное кирпичной стеной по колено высотой. Мужчина и женщина лежали на
раскладушках, загорая. Им, как подумала Элайн, было около сорока пяти. Жена
была все еще подтянутой и привлекательной, в то время как муж позволил себе
такую роскошь, как отрастить живот. Она отвела от них взгляд, не желая быть
любопытной, и прошла еще двадцать шагов, прежде чем они ее окликнули.
Когда она обернулась, то увидела, что женщина сидит на лежанке и машет
рукой.
Она помахала в ответ.
— Заходите выпить, — пригласила ее женщина.
— А калитка есть?
— Через пятьдесят футов, — показала женщина. Ее муж к этому времени сел и
кивал в знак согласия.
Элайн отыскала калитку, прошла в нее и направилась к патио.
Соседями были мистер и миссис Бредшоу, Сид и Шила. Еще прежде, чем она
успела представиться, они решили вопрос с выпивкой. Хозяева удивились, что
гостья попросила только колы, но оставили все как есть, когда не сумели
уговорить ее выпить скотча или джина с тоником. Дворецкий Бредшоу, молодой,
довольно красивый человек по имени Уильям, принес выпивку на серебряном
подносе вместе с разнообразными закусками. Когда это было сделано. Шила и
Сид были готовы перейти к разговору.
Если бы она заранее знала, каков будет характер беседы, то ни за что не
прошла бы через калитку в каменной стене.
— Вы, как я понимаю, новая медсестра Джейкоба, — начала Шила.
— Бедняга Джейк, — вставил Сид. — Он был такой активный, такой живой до
паралича. Слишком много холестерина. Это, знаете ли, приводит к проблемам с
кровообращением. К тромбам, сердечным приступам, к чему угодно.
— Он по-прежнему живой, — возразила Элайн, охваченная странным стремлением
защитить старика от этой несколько развязной пары.
— Вы должны простить Сида, — ухмыльнулась Шила. — Он помешался на
холестерине.
Элайн рассмотрела проблему его избыточного веса и решила, что в основном это
последствие возлияний. Куда лучше, подумала она, набирать дополнительные
фунты через лишние бифштексы, лишний хлеб, лишний картофель.
Шила поинтересовалась:
— Как вам нравится ваша работа?
— Замечательно, — сказала Элайн. — В первый раз я по-настоящему сама себе
хозяйка.
И разговор перекочевал в безобидное русло, шутливую беседу, которую Элайн
находила приятной, за некоторыми исключениями. Она рассказала им о курсах
медсестер и о сиротском приюте. Это последнее вызвало у хозяев прилив
сочувствия, которого она не хотела и не оценила. Сочувствие было ей ни к
чему. Жизнь такова, какова она есть, и вы только увязаете в трясине, если
начинаете роптать на то, что судьба уготовила вам. Она узнала, что Сид
Бредшоу сколотил свое скромное состояние в киноиндустрии; он владел сетью
полноэкранных и малых кинотеатров в Питтсбурге и его окрестностях. Это было
бы увлекательной темой, если бы Бредшоу не продолжали приправлять свои
рассказы колкостями в адрес Матерли, которые она едва ли могла поддерживать,
работая у них. Казалось, Сид завидует, что Ли Матерли богаче. Господь
свидетель, у него было больше денег, чем он сам мог истратить. И все-таки
Сид завидовал Ли из-за более крупного состояния. Оба — и Сид и Шила — часто
ссылались на то, что Ли родился богатым, не заработав ни гроша. Когда
Элайн рискнула предположить, что Ли вот уже несколько лет успешно ведет
семейные дела, Сид фыркнул:
— Кто же не сделает деньги, если у него есть стартовый капитал? Если у вас
есть деньги, вы можете сделать еще, даже если не имеете к этому
способностей.
Жаркое солнце изливалось на Элайн наподобие меда, обжигающего меда. Девушка
покрылась испариной. Кресло под ней, шезлонг из пластика и соломы, казалось,
становились жестче и неудобнее с каждой минутой.
Когда весенние птицы у них над головами устремлялись вниз и окликали друг
друга, их голоса, искаженные жарой, превращались в леденящие душу вопли, от
которых у нее по спине бегали мурашки.
В конце концов она узнала, что Сид Бредшоу и Ли Матерли учились в средней
школе в одном и том же классе, поступили в один и тот же колледж. Бредшоу
происходил из гораздо менее состоятельной семьи и считал, что целью всей его
жизни является утереть нос Ли Матерли, доказать ценность того, что ты когда-
то жил в бедности. Он растолковывал преимущества бедного детства так же
громогласно, как предупреждал об опасности питания продуктами с повышенным
содержанием холестерина. Он испытывал неудовлетворенность из-за того, что не
сколотил такого состояния, каким распоряжались Матерли, и знал, что никогда
не сколотит. Он не мог наслаждаться своими собственными достижениями, своим
собственным богатством. Вместо этого ему нужно было добиться желанного
превосходства над Матерли, высказываясь против них и пытаясь умалить их в
глазах других. Все это было очень печально — и глупо. Детское соперничество
разрушило взрослую жизнь Сида Бредшоу.
— Скажите, — поинтересовалась Шила, пока Элайн пыталась придумать какой-
нибудь предлог, чтобы уйти, — вам не страшно жить в том самом доме, в
котором когда-то жила Амелия?
— А почему мне должно быть страшно? Сид протянул:
— Вы хотите сказать, что вам никто не рассказывал...
— Про Сочельник? — добавила Шила. Скуку и недовольство этими людьми как
будто смыло свежим дождем. Элайн сказала:
— Джейкоб намекал на какую-то трагедию, но я не знаю всей истории.
— Учитывая последнее убийство, не годится держать вас в неведении, — заявила
Шила. Теперь глаза ее заблестели. Она облизала губы, сгорая от желания
поделиться скандальной историей. Она была заражена болезнью мужа —
неизлечимой завистью.
— Вы жили здесь тогда — пятнадцать лет назад? — спросила Элайн.
— Нет, — хмыкнул Сид Бредшоу. — Мы родились не в таком доме. Нам пришлось
долго работать, чтобы поселиться здесь. Работать! Вот уже десять лет, как мы
живем здесь. Мне не было и тридцати шести, когда мы заключили контракт на
строительство этого дома. — Он гордился своими ранними успехами.
— Тогда откуда вы знаете о Сочельнике и.
— Все в городе знают об этом, — объяснила Шила. — Возможно, и в штате, и в
округе. Это было громкой новостью! — Она содрогнулась, но выражение лица
получилось нарочитым и фальшивым.
— Не могли бы вы... рассказать мне об этом? — спросила Элайн. Она знала, что
история каким-то образом выставит в невыгодном свете имя Матерли, но не
могла побороть искушение узнать наконец, что именно случилось в столь давние
времена.
— Это была Амелия Матерли, — начала Шила. Голос ее понизился до трагического
шепота, как будто она говорила в присутствии покойника или в стенах храма. —
Никто никогда не считал ее нормальной. Она славилась своим крутым нравом. Ни
один торговец в городке — а этот пригород был тогда еще маленьким городком —
не избежал ее ярости. Соседи находили невозможным ладить с ней, как подобает
достойным людям. Она страдала снобизмом — и кое-чем похуже.
— Худшее и привело к тому кошмару в Сочельник, — добавил Сид. Он так же
театрально передернулся и приложился к выпивке.
Шила рассказывала:
— Деннису было тогда десять лет. Его брату, Гордону, семь. Двое маленьких
детей, не понимавших, какое зло заключено в их доме. — Она покачала головой
с явным сочувствием к маленьким детям, потом продолжила:
— У Ли и Амелии было тогда еще двое детей, двойняшек. Их звали Лана и Лаура.
Две милые маленькие девочки, возрастом примерно в десять месяцев.
Элайн подумалось — она в точности знает, к чему идет дело. И не хочет
слушать об этом.
И все-таки она не сделала никаких попыток прервать рассказ Шилы,
загипнотизированная жарой, щебетом птиц, влажностью, которая была подобна
покрывалу, и бубнящим рассказом о мучительном, непроходящем кошмаре, который
эта завистливая, загорелая и несчастная женщина раскрывала перед ней,
обратившейся в слух.
Шила говорила:
— Она была одна в доме с двойняшками, когда свихнулась.
Птицы камнем падали вниз у них над головами. Птицы клекотали друг другу.
Солнце жарило нещадно, как раскаленная докрасна спираль электропечи.
Шила говорила:
— Ли уехал с двумя мальчиками за покупками к Рождеству. У Джерри и Бесс был
выходной, и они гостили в доме сестры Бесс, в Маунт-Кармеле. Пол тогда не
жил с ними. Кажется, он преподавал в каком-то университете в Техасе — это
было его пятой или шестой работой. Вскоре после этого его уволили. Он
никогда не мог закрепиться где-нибудь, этот человек. Так или иначе, Амелия
была дома с Ланой и Лаурой, а больше никого.
Гнетущая жара.
Птицы.
Лед в стакане растаял.
Уходи!
— говорила она себе.
Но она должна была узнать.
— Каждому было видно, что женщина не в себе, — вставил Сид. — Каждый, у кого
есть здравый смысл, не сделал бы такой глупости, как оставить ее дома
наедине с этими беззащитными малышками.
Шила бросила на мужа "взгляд, говоривший:
"Дай мне рассказать историю, и он сомкнул рот на ободке своего стакана. Она
вновь заговорила:
— Джейкоб работал в городе, пополняя запасы продуктов в ресторанах для
праздничных обедов, которые там предстояло подавать. Он добрался домой чуть
позже пяти вечера и обнаружил ее — и то, что она натворила.
Шила выпила.
"Говори же! — мысленно подстегивала Элайн женщину. Ей не нравилось, как
Шила тянет, добиваясь наибольшего эффекта. Историю о любой трагедии нужно
рассказывать быстро и просто, чтобы причинить как можно меньше боли.
— Она пришла с ножом к двойняшкам, туда, где они лежали в своих колыбелях, —
выпалила Шила. Она прикончила свою выпивку. — Она полосовала их снова и
снова до тех пор, пока от них почти ничего не осталось.
Непроизвольно, бессознательно Элайн наклонилась вперед в кресле, как будто
поддаваясь какой-то боли в животе.
— Она убила их, — закончила Шила. — И попыталась убить Джейкоба Матерли,
когда тот подошел к ней, стоявшей на коленях в крови, у колыбели. У него
было сильно порезано плечо, но он вырвал нож из ее руки. Потом она побежала
и споткнулась на ковровой дорожке в конце лестницы. Она летела с нее до
самого первого этажа. Когда Джейкоб нашел ее, она уже была мертва.
Глава 6
Когда Элайн вернулась в дом Матерли, она заглянула к Джейкобу и застала
старика спящим, мирно отдыхавшим, судя по его виду, после обеда, чтобы
приготовиться к тяготам ужина и предстоящего долгого вечера. Во сне
пораженная параличом половина его лица выглядела менее впечатляющей и
уродливой, чем когда он бодрствовал. Она не стала прерывать его сон, а
тихонько прикрыла дверь и прошла по коридору к своей собственной спальне.
Она заперла свою дверь.
Она разделась и приняла душ, разрешив теплой воде литься на нее долгие-
долгие, чудесные минуты. Она не знала, какую из двух вещей старается смыть с
себя: зависть Бредшоу и ненависть к семейству, которую они так явно, даже
фанатично выказывали, или ужасный рассказ об убийстве двойняшек Матерли в
Сочельник. Она чувствовала себя оцепенелой, ужасно старой и, возможно,
парализованной, как Джейкоб. Она не обращала внимания на мыло, не обращала
внимания на все, пока испускающая пар вода низвергалась на нее и изгоняла то
зло, которое, казалось, просочилось в нее.
Элайн влезла в пижаму и плюхнулась на кровать, натянула одеяло до
подбородка. Она обнаружила, что дневное испытание совершенно измотало ее.
Она всего-навсего сходила на прогулку и выслушала историю о безумии Амелии
Матерли. Не прогулка измотала ее, а слушание. Она хотела только спать, спать
до тех пор, пока не проснется и не найдет мир таким простым и незапутанным,
как ей хотелось.
У нее не было сновидений, настолько глубоким был ее покой.
Пол Хоннекер приехал к ужину на десять минут позже, в то время когда
остальные приступали к первому блюду. Волосы его были растрепаны, глаза —
сильно налиты кровью. С лица его сошел почти весь цвет, за исключением
вдавленных и уродливых синеватых теней под глазами. Он остановился в проеме
двери в столовую и пристально оглядел всех по очереди, казалось, что ему как-
то не верится, что он застал их здесь. Он провел по лицу своей большой рукой
и прошел вокруг стола к своему стулу. Он не сел, а рухнул на него,
сгорбившись над тарелкой, как будто не мог оставаться в сознании.
Элайн опустила взгляд в тарелку и постаралась не замечать этого. Но при
полном молчании остальных она не удержалась и снова посмотрела.
Пол теперь сидел прямо, не предпринимая никаких попыток положить себе в
тарелку еду из общего блюда. Это было почти так, будто он вовсе не хотел
ужинать, но не мог заставить себя нарушить ритуал и не появиться совсем.
— Опять ты напился, — сказал Ли Матерли. Лицо у него было суровое, жесткие
морщины пролегли по нездоровой бледности, которая не покидала его с тех пор,
как закричала Силия.
— Ну и что с того? — бросил Пол. Подразумевалось, что это воинственный
ответ, но в этом человеке не было никакого гнева, только надломленность.
— Ты знаешь, к чему это приводит.
— Я свою меру знаю, — отрезал Пол, оправдываясь.
Казалось, ему не больше четырнадцати, с такими надутыми губами, угрюмым и
отрешенным лицом он это произнес.
— Не знаешь! — взорвался Ли.
— С чего ты взял, что... Ли перебил его:
— Ты еще не разбил свое зеркало? — Когда Пол не ответил, он повторил:
— Ты не знаешь меры, Пол. Ты бьешь зеркала, и окна, и тарелки, и все, что
способно отражать.
Пол надулся.
Ли какое-то время наблюдал за ним в нерешительности, потом дал своему лицу
смягчиться.
— Пол, — сказал он совершенно другим тоном, почти отцовским голосом, —
пожалуйста, сделай одолжение, пожалуйста, не начинай крепко пить сейчас, не
сейчас, не в такое время.
Пол смотрел на свою тарелку, как будто на белом фарфоре было что-то
написано, что-то очень важное. Он вздохнул:
— Это самое подходящее время, чтобы пить. Более того, я не представляю более
подходящего времени.
— Этим Силии не поможешь, — промолвил Ли. — И это определенно не пойдет на
пользу беспокоящимся за тебя.
Пол словно зарядился от какого-то невидимого источника. Он поднял голову и
зафиксировал спину. Слова все еще трудно давались ему из-за выпитого, но
теперь они выскакивали с большей силой и уверенностью.
— Ты знаешь, что говорят в городе?
— Кому есть до этого дело?
— Мне.
— Люди всегда будут болтать, Пол. Мы привыкли к этому, мы научились
справляться.
— Я — нет, — вспыхнул Пол. — Они связывают удары, нанесенные Силии, с... с
другими... с Амелией. — Имя его мертвой сестры потребовало усилий, оно как
будто повисло перед ним, высказанное, налитое тяжестью и неподвижное.
Ли поморщился, словно кто-то ударил его.
— Мы будем выше подобных глупостей и... Пол перебил его, сказав:
— Каждый глазеет на меня. Люди, которых я считал своими друзьями, — они ими
не были. Ли, они думают, что, возможно, я ударил ножом Силию!
— Чепуха.
— Ты не слышал молвы. Поговаривают, что кровь Хоннекеров — испорченная, что
напавший на Силию живет здесь, в этом доме.
— Не обращай на них внимания.
— Я ненавижу пригороды и маленькие городки, — простонал Пол. — Я ненавижу
жить там, где все про всех все знают и женщины только и ищут темы для
сплетен.
— И все-таки, — настаивал Ли, — выпивка не поможет.
— Мне она помогает!
Все замолчали. Слышно было только, как позвякивает о тарелки столовое
серебро.
— Ты почему не ешь? — спросил Ли у Хоннекера.
— Я не могу есть.
— Пол, доктор считает, что ее шансы — пятьдесят на пятьдесят. Чем дольше она
держится, тем лучше выглядит положение дел.
Пол ничего не сказал.
— Я совсем недавно говорил с капитаном Рандом, — сообщил Ли. Он отодвинул в
сторону свою собственную еду, как будто тоже потерял тот незначительный
аппетит, с которым сел за стол.
— Да?
Обнадеженный, Пол являл столь грустное зрелище, что Элайн пришлось
отвернуться от него. Она внезапно поняла, что Пол Хоннекер наполовину верит
молве, которую слышал в городе, и едва ли не спрашивает себя, уж не он ли
напал с ножом на Силию. В конце концов, сумасшедших зачастую охватывают
периоды амнезии, во время которых можно сделать все, что угодно, и потом не
помнить об этом...
— Ранд говорит, что они получили несколько донесений о автостопщике на
шоссе, ехавшем именно отсюда вскоре после убийства. Три человека всплыло с
тех пор, как об этой истории сообщили в газетах, и двое из них охотно
помогают властям. Крупный мужчина, вероятно лет двадцати пяти — двадцати
шести, одетый в джинсы и рабочую рубашку, с одним чемоданом.
— Но у них не может быть уверенности, — пробормотал Пол.
— Нет, пока они не найдут его. Пол хмыкнул:
— Если они когда-нибудь найдут.
Элайн хотелось на воздух, но она не знала, как уйти вежливо. Она не хотела
задеть чьих-то чувств, но и не могла дольше выносить эти угрызения совести
Пола Хоннекера. Не могла выносить главным образом потому, что, не знала,
верить ли тому, что они имеют под собой подлинные основания.
— Если ты не можешь есть, Пол, тебе не обязательно здесь оставаться, —
сказал Ли. Он говорил мягко, успокаивающе, как будто имел большой опыт в
том, что касается человеческих настроений.
— Идемте, дядя Пол, — позвал Деннис, вытирая рот салфеткой и отстраняясь от
стола. — Я покажу вам картину, которую только что закончил. Думаю, это пока
моя лучшая.
Пол Хоннекер принял приглашение, его лицо смягчилось в первый раз с тех пор,
как он явился к столу. Похоже, он любил старшего сына Матерли. Элайн
полагала, что на этом свете безответственные люди тянутся друг к другу.
~~
~~
Когда она измерила у Джейкоба Матерли вечернее кровяное давление,
температуру, послушала сердце и, как полагалось, записала показания в
журнал, который ей дал доктор, старик сказал:
— Итак, кто-то рассказал вам про Сочельник? Элайн удивилась:
— Разве?
— Это написано на вашем лице. Бессознательно она поднесла руку к щеке, как
будто могла почувствовать перемену.
— Вы по-прежнему очень хорошенькая, — констатировал Джейкоб. — Но в вас
появилась усталость, холодность. Это происходит с каждым, кто сталкивается с
историей вроде этой.
Не похоже было, чтобы воспоминания еще волновали его. События последних
нескольких часов побудили его углубиться в них и рассмотреть со всех углов
зрения, и это больше не пугало его.
Элайн призналась:
— Бредшоу рассказали мне.
— Эти вампиры!
Она невольно рассмеялась:
— Так уж прямо и вампиры?
— Деньги никогда не пойдут им впрок, потому что они никогда не
удовлетворятся тем, что имеют их достаточно, чтобы быть счастливыми.
Она согласилась.
А Джейкоб сказал:
— Садитесь, Элайн. Я хочу, чтобы вы услышали это от меня.
— Про Сочельник? Он кивнул:
— Да.
— Вы считаете, что вам следует об этом говорить?
— Воспоминания какое-то время причиняли мне боль, — признал Джейкоб. — Но
это было только потому, что я пытался выбросить их из головы. Конечно, мне
это не вполне удалось, но с годами я сумел притупить память. Теперь
воспоминания вернулись, острые и ясные, и я научился снова это принимать.
Если я расскажу вам, это поможет, это немного облегчит мою душу. Кроме того,
я хочу быть уверенным, что вы услышите это так, как все было, а не так, как
сочинили Бредшоу.
Сочельник, 1957 год.
Снег. Снег начал идти в начале дня, сначала легкий, словно тонкая пыль из
сахарной пудры, рассыпаемая по улицам и лужайкам. В течение дня скопление
облаков спускалось все ниже и становилось все более свинцово-серым,
равномерно окрашенным, так что уже нельзя было отличить, где за небесной
пеленой покоится солнце. К четырем часам дорожные рабочие немного расчистили
снег и насыпали золу. Но те, кто осмелился показаться на городских улицах,
чтобы сделать последние покупки, обнаруживали, что проехать — дело
непростое; машины застывали под странным углом посреди мостовой, а наименее
опытные водители скрипели зубами и кляли себя за то, что не обратили
внимания на метеосводки.
В ресторанах, как оказалось, все шло как положено. Они сумели продать
рекордное число рождественских обедов для тех, кто предпочел поесть не дома,
как большинство людей, — пожилым, чьи дети больше не думали о них, молодым
влюбленным, которым было неинтересно делить волшебное время встреч с
родителями, одиноким людям без семьи, боявшимся остаться в одиночестве в
такой тихий, унылый день. Джейкоб покинул кафе Бронзовый фонарь, последнее
из заведений Матерли, которое надлежало проверить, выкатил свою машину из
гаража и начал утомительное путешествие домой.
В двадцать минут шестого он заехал в гараж и выключил двигатель. Никаких
других машин там не было. Ли и мальчики занимались покупками. У Джерри и
Бесс был выходной, и они собирались вернуться до девяти или десяти, чтобы
начать приготовления к завтрашнему традиционному празднеству.
Когда он прошел через парадную дверь, то сразу почувствовал, что что-то не
так, хотя с виду все было в порядке. Какой-то момент он оставался на пороге,
где всего один шаг назад вернул бы его к рассыпчатому снегу и холодному
декабрьскому ветру. Потом он рывком захлопнул дверь и прошел в гостиную, где
в этом часу ожидал застать Амелию.
Ее там не было.
— Амелия?
Она не отвечала.
Наверху, в задней комнате, дедушкины часы пробили четверть часа. Вот уже
пять лет никто не приводил в движение механизм с семидневным заводом. Кто
запустил его сейчас?
— Амелия! — окликнул он.
Молчание.
Он всмотрелся через пролеты лестницы и обнаружил, что там никого нет.
Он поднялся наверх.
На верхней площадке его снова охватило смутное предчувствие, заставившее
остановиться перед самой дверью. Что-то было очень и очень не в порядке.
Он хотел пройти в заднюю комнату, посмотреть, почему пошли дедушкины часы,
но вначале заглянул в детскую, где двойняшки, Дана и Лаура, лежали в своих
колыбелях.
Глянул на колыбели.
И увидел кровь.
Сначала он не понял, что это кровь. Из противоположного конца комнаты она
выглядела просто темной жидкостью, бегущей по перекладинам и ножкам
колыбелей, оставляя пятна на ковре под ними.
Колеблясь, он пошел к детям. Они лежали в тени неподвижно, слишком
неподвижно.
Он негромко окликнул их по именам, которые они еще не признавали как свои
собственные, но которыми он дорожил.
Дети н
...Закладка в соц.сетях
