Жанр: Любовные романы
Я покорю Манхэттен
...>Би-Би... Дедушка мне рассказывал, что раньше он назывался
Индустрией
. Да там даже на обложке написано, правда мелкими буквами. А
название
Би-Би
ему с горя придумали, чтоб немного оживить. Но от одного
названия толку мало. Дедушка говорил, что продолжает его печатать из жалости
к тем, кто там столько лет работает... Они никакой другой работы уже не
получат, а многие пробыли в журнале чуть не всю жизнь. Дедушка уже давно
утратил к нему всякий интерес. Нет, правда, ма, ты когда держала в руках его
номер последний раз? По-моему, он выходит теперь только для коллекционеров.
Экзепляров двести, наверное, не больше. Скукота.
— Анжелика, откуда ты все это взяла?
— А мы с дедушкой иногда говорили о делах... Он еще один раз похвалил
меня, что я одна в нашей семье что-то смыслю в издательском бизнесе. Слушай,
Мэкси, у тебя нет лишней пары носков, а? Я верну, не бойся... Что с тобой,
ма? У тебя вид какой-то чудной. Может, из-за разницы во времени? Ты каким
самолетом летела? А, ты, наверное, с голоду умираешь, как и я? Ма, в Венецию
мы когда едем?
— В Венецию? — Мэкси посмотрела на дочь отсутствующим взглядом.
— Ты что, не знаешь? Про две недели в Венеции? Это в Италии, между
прочим. И надо успеть до начала занятий в школе. — Анжелика
разговаривала так, как обычно разговаривают с дряхлыми, непонятливыми
стариками. — И не говори
Венеция
таким дурацким тоном, как будто у
нас уже не заказаны билеты. И много месяцев назад!
— Да, но мы не можем ехать.
— Ты же обещала!
— Венеция отменяется. Прости. Я потом что-нибудь придумаю. А сейчас я
должна идти на работу. В
Индустрию одежды
.
— Господи! Ты это серьезно? У нас что, деньги кончились?
— Нет, просто я сделала капитальную глупость.
— А это что, лучше лли хуже?
— Господи, хуже, да еще как! Катись все к...
— Ну-ну, ма, не расстраивайся. — И Анжелика обняла мать так, что у
той кости захрустели. — Мы можем поужинать у
Париоли Романиссимо
. И
не такай для меня потеря, если я не увижу землю своих предков. Ресторан-то
как в Венеции, только без каналов... голубей... Пьяцца Сан Марко, Гритти...
— Ее голос постепенно стих, выразительно дрогнув.
— Да я даже ужинать сегодня вечером с тобой и то не могу, Анжелика.
Придется позвонить Тоби — и он поедет, куда ты скажешь, — произнесла
Мэкси голосом, в котором звучала ненависть к самой себе.
— А, так у тебя свидание? — скривилась Анжелика.
— Нет. Просто я дала обещание. И нельзя нарушить. Ровно во восемь мне
надо быть у
Кларка
. — Мэкси свернулась клубочком в кресле, воплощая
отчаяние. — Анжелика, тебе нравится черный жемчуг? Если да, то я
привезла тебе из Европы...
— Отстань от меня; Мэкси... И хватит изображать виноватую. Это не твой
стиль, — дружески посоветовала дочь.
Да, таможенный инспектор, привыкший к досмотрам, понимает, как надо
обращаться с женским телом, подумала про себя Мэкси, с трудом проснувшись на
следующее утро и не без приятности вспоминая свое рандеву. Навряд ли еще
найдутся на земле мужчины, способные заниматься любовью лучше, чем
целеустремленный ирландец, находящийся к тому же в отличной форме. Что
касается О'Кейси, то его форма была безупречной. Второй муж Мэкси, Дэннис
Брэйди, был австралийцем, но родом из Ирландии.
Миляга
, как назвали бы его
на старой родине, с единственным, правда, недостатком: он обладал не слишком
удачной привычкой мешать в равной пропорции холодную, со льдом, текилу и
водку
Буффало Грас
и пить по нескольку стаканов этого
ерша
, после чего
имел обыкновение без помощи капитана пытаться залезть на палубу своего
судна, стоявшего в гавани Монте-Карло. Может быть, их супружество
продолжалось бы и несколько дольше, не окажись Брэйди столь поразительно
ленив, а его судно — восьмидесятиметровой океанской яхтой с посадочной
палубой для вертолета. Вполне вероятно, что, если бы вертолет был закреплен
более надежно, крушения (или то было настоящее кораблекрушение?) не
произошло бы. Как бы то ни было, через полгода Мэкси бежала с этого
корабля
дураков
. Нежась теперь в постели, она решила, что это плавание сделало ее
чуть печальнее, но ничуть не мудрее.
Мудрее
! Эхом прозвучавшее в голове слово будто ветром сдуло ее с постели.
Мудрее? Кто стал мудрее? Который теперь час? Ведь ее ждет работа! Редакция
Би-Би
, наверное, уже все знает насчет вчерашнего, и люди сейчас готовятся
к самому худшему — официальному увольнению. Ей надо как можно скорее ехать
туда и успокоить их. Она должна немедленно приступить к исполнению своих
новых обязанностей — в чем бы они ни состояли. Да, надо принимать какие-то
решения, разбираться в обстановке, что-то делать! Она засуетилась, стараясь
разглядеть, куда, черт подери, подевались все часы, да и тяжелые занавеси на
окнах никак не раздвигались, а где искать выключатель, она еще не знала.
Мэкси только взъехала в свои новые апартаменты перед двухмесячным
путешествием по Европе и еще ни разу в них не спала. Кстати, тогда (в
Трамп
Тауэр
это практиковалось) квартира была готова только вчерне, хотя
приобрела она ее, познакомившись с чертежами, у самого хозяина, своего друга
Дональда Трампа, еще несколько лет назад, когда вся башня, возводимая на
баснословно дорогой нью-йоркской земле, существовала только в его
воображении. Наконец она потянула за нужные шнуры и открыла шелковые,
абрикосового цвета занавеси.
На какое-то время, пораженная открывшимся видом, она застыла у окна. Неужели
это Манхэттен, такой знакомый, любимый и ненавистный? Или, пока она спала,
ее новую квартиру кто-то тихонько опустил на неведомую планету? Встававшие
на востоке, за ее спиной, солнце начинало выстилать своими лучами Сентрал
Парк, большая часть которого еще оставалась темной; а шпили и крыши
небоскребов уже ярко блестели, куда бы она ни кинула взгляд: на север — до
самого Гарлема, на запад — до Гудзона и Нью-Джерси, на юг — до Торгового
центра и Атлантики. Сжалься надо мной, Господи! Это же Манхэттен, и весь
этот чертов город принадлежит сейчас
мне! Мэкси душила
радость, но не светлая, а мрачная. Да, Манхэттен ее! В этот ранний час она,
должно быть, единственный человек на свете, кто лицезреет этот городской
пейзаж, словно вырезанный из куска неба. Может быть, внизу на улицах уже
сновали такси, автобусы, или мчались, гудя сиренами, пожарные машины. Но с
высоты шестьдесят третьего этажа Мэкси их не слышала. Она словно плыла, но
ее якорем в безбрежном воздушном океане было это уютное гнездышко,
обошедшееся ей ни много ни мало в четыре миллиона долларов. Гнездышко, почти
достигавшее уровня белесых клочковатых, в духе Фрагонара, облачков,
постепенно розовеющих над Сентрал Парком. И по мере того как все выше
поднималось солнце и одно за другим вспыхивали мириады стекол, посылавших ей
свои приветы и наилучшие пожелания с новым и добрым утром, на душе у Мэкси
становилось все лучезарнее. Какое счастье, думала она, быть полновластной
хозяйкой этого захватывающего зрелища!
Я покорю Манхэттен, — невольно вырвалось у нее, — и Бронкс, и
остров Стэтен...
Напевая, она закружилась по комнате под звуки песни, которой в свое время
обучил ее отец.
— Послушай, Анжелика, — заявила Мэкси за завтраком, — у меня
совершенно нет никакой подходящей для издателя одежды.
— Я думала, ты только главный редактор, а ты, оказывается, получила
повышение? — съязвила дочь.
— Понимаешь, я проснулась посреди ночи и вдруг подумала: а ведь в
Би-
Би
уже есть свой главный, так что мне придется быть издателем, чтобы не
обидеть человека, уже занимающего редакторское кресло. И потом, после
дедушкиной кончины должность издателя остается вакантной.
— Ну и как, по-твоему, должен одеваться издатель? — в свою очередь
спросила Анжелика, уписывая яичницу из четырех яиц, густо сдобренную
сливочным маслом, прямо со сковородки.
— Так, как одевается руководитель, если он хочет, чтобы у него был
престиж, а войско ловило на лету каждое его слово. В общем, как человек, чьи
суждения безусловны, безупречны и безоговорочны.
— То есть явно не ты, — заметила Анжелика, поливая яичницу острым
соусом
табаско
.
— Согласна. Но они, слава богу, об этом не знают. И если я предстану
перед ними в образе динамичного руководителя, то такой же будет и ответная
реакция. Во всяком случае, так меня учили. Но из подходящих утренних нарядов
у меня, похоже, ничего нет. Весь мой гардероб рассчитан на ленч в
Ле Сирк
или
Котэ Баск
, или — в основном — на коктейли, ужины, балы, яхты, пляжи,
загородные шале. И еще на путешествия — сапожки и брюки.
— Смахивает на загадку: скажи мне, что в твоем гардеробе, и я скажу,
кто ты, — прокомментировала дочь.
— Не мешало бы, чтоб ты иногда думала, прежде чем высказать то, что у
тебя на уме, Анжелика. Вообще, не могла бы ты быть немного потактичнее?
— Это ты сама меня так воспитала, ма. Ну а как насчет того темного
двубортного брючного костюма от Сен-Лорана, который ты купила в прошлом
году? Ты же его так ни разу и не надела, считала, что он на тебе
отвратительно выглядит.
— Я по-прежнему продолжаю так считать, — мрачно откликнулась
Мэкси. — В нем я смахиваю на какого-то коротышку-оборванца. Глядя на
меня, трудно догадаться, что я вообще обладаю талией или у меня имеются
ноги. А между тем признай, что таких ножек, как мои, не сыщещь во всем Нью-
Йорке.
— Это все знают, ма. И в сен-лорановском костюме, если наденешь
шпильки, ты будешь смотреться как мужчина среднего роста, а никакой не коротышка-
оборванец. А плечи так просто потрясные.
— А что, если правда надеть его и взять какую-нибудь блузку
поярче? — оживилась Мэкси.
— Зачем поярче? Наоборот построже, и еще мужской шарф перебросим через
плечо.
— Вообще-то меня от этого стиля тошнит. А шарф все время будет спадать.
— Ничего, ма. Другого выбора у тебя просто нет, — задумчиво
произнесла Анжелика. — Послушай, а ты серьезно влюблялась?
— На такие вопросы я с утра не отвечаю.
— Если я его когда-нибудь встречу... Ты как думаешь: Вуди Аллен не
слишком стар для меня?
— Да нет. Но не думаю, чтобы он захотел с тобой связываться.
— Никто не хочет, — печально отозвалась Анжелика.
— Это болезнь века, — пояснила Мэкси. — Что бы сие не
означало.
— Да, — согласилась Анжелика, почти догадавшаяся, как ей казалось,
о причинах этого явления. — Так ты правда идешь утром в офис? Ужас! Ну,
в общем, удачи тебе, Мэкси.
— Спасибо, дорогая. А ты сегодня что, по магазинам отправишься?
— Надо навестить школьных друзей: Армани, Крицию, Рекеля, Верзейса,
Камали... А уж потом покупки. Знаешь какие?
— Боже, как бы я хотела быть такого же роста, как ты! — вздохнула
Мэкси.
— А мне кажется, тебе вполне подходит твой собственный. Мне нравится
мама среднего роста. Рядом с ней чувствуешь себя взрослой.
— А я и не знала, что ты этого и так не чувствуешь, — проворчала
Мэкси.
Глава 10
Возвращение Каттера Эмбервилла в Сан-Франциско из Нью-Йорка, где он пробыл
так недолго, не вызвало особой сенсации. Обрадованные друзья, все уроженцы
Сан-Франциско, сочли это признанием преимуществ Калифорнии перед Восточным
побережьем. Еще до его отъезда они предрекали, что там, на востоке, ему ни
за что не вкусить той прелести жизни, которой они наслаждаются здесь, так
что его неприятие Манхэттена явилось доказательством их правоты. Хотя
некоторые упорно называли Сан-Франциско Уолл-стрит Запада или Парижем
Соединенных Штатов, для них этот город всегда оставался единственным в мире,
и потому сравнивать его с каким-либо другим они не считали нужным. Да одна
только гордость горожан делала Сан-Франциско поистине уникальным местом на
земле: это незаметное испанское поселение превратилось в город, ставший
известным всему миру, когда в 1848 году у Саттерс-Милл обнаружили золото. С
тех пор не раз прокатывавшееся по здешней земле колесо Фортуны оставило в
карманах удачливых отцов города миллионы, даже миллиарды долларов: менее чем
за столетие золото сумело приобрести благородную выдержанность.
Никто из друзей Каттера — ни Болинги, ни Четфилд-Тейлоры, ни Тириотсы, ни де
Гинье или Блитцы не знали, что истиной причиной его бегства из Нью-Йорка
была Лили. Его приветствовали как единорога — это легендарное животное, чей
рог будто бы обладает магическими свойствами: да и разве не был холостяк
Каттер желанным женихом, столь же редким, как единорог?
Месяцы, проведенные на Манхэттене, сделали его еще более неотразимым, усилив
контраст между подкупающей внешностью голубоглазого блондина и темной силой,
таившейся где-то внутри. Он казался теперь старше своих двадцати четырех лет
и более угрожающим, чем раньше. То была таинственная угроза, которую его
безукоризненные манеры и неожиданно теплая, редко появлявшаяся улыбка, сразу
менявшая черты его лица, делали по-особому соблазнительной. Родовитый, уже
снискавший, несмотря на молодость, уважение воротил банковского мира, среди
женщин он считался человеком, не склонным строить матримониальных планов.
Абсолютно непонятно почему Каттер Эмбервилл оставался для одних человеком,
которого невозможно пленить, а для других волнующе, беснующе или мучительно
бессердечным. Никто из судачивших о нем кумушек понятия не имел, что
причиной, по которой он столь упорно избегал связи с кем-нибудь из
незамужних элегантных сан-француских красавиц, был холодный расчет: кто
знает, на что решится Лили, прослышь она о его новом романе?
Кольчуга Каттера была абсолютно неуязвимой против стрел даже самой
очаровательной из девиц, если только связь с ней могла оказаться
компрометирующей. Но, несмотря на весь контроль над своими эмоциями,
добиться которого не сумел бы даже более пожилой мужчина, он, однако, не мог
справиться с властной и грубой жаждой секса. Ему нужны были женщины, и
часто, а сейчас, после Лили, он почувствовал еще и прелесть риска. Просто
завоевать женщину, не подвергаясь опасности, его больше не волновало — шла
ли речь о сотрудницах, работавших в его офисе, или девушках в баре. Он понял
теперь, что в обществе, где он вращался, существуют женщины, снедаемые той
же страстью, что и он, и столь же неудовлетворенные, женщины, которыми он
мог обладать. Но, чтобы привлечь его, они сами должны были слишком много
потерять, если бы кто-нибудь из них решился его публично скомпрометировать.
Он избегал тех, кто мог привязать его к себе, не охотился за теми, кто мог
нанести ему сердечную рану. И стоило ему почувствовать в женщине хоть намек
на ту же сумасшедшую, бесшабашную — будь что будет! — решимость идти в
жизни до конца, которая была у Лили, как он тотчас же отворачивался от нее.
Но, Боже, сколько оставалось других! Мужчину, у которого есть глаза,
мужчину, окруженного замужними женщинами, победы ждут на каждом шагу. Тайные
быстрые победы без долгих ухаживаний — не победы, а скорее обоюдное
признание в самой примитивной похоти. Каттер был хитрым любовником, знавшим,
как заставить опасность работать на себя, как воспользоваться любой
открывавшейся возможностью, как, несмотря на весь внешний декор, учуять, что
перед ним женщина, столь же необузданная и пламенная, как и он сам. Одного
взгляда бывало ему достаточно, чтобы распознать, что перед ним не просто
кокетка, а самая обыкновенная сука, исходящая течкой, и можно брать след,
стараясь до поры до времени оставаться в тени.
Репутация Каттера как самого неуловимого из сан-францисских холостяков год
от года все росла. Почти каждый вечер он отправлялся ужинать к
Эрни
:
хозяева ресторана, братья Гатти, знали, что вначале ему надо было подавать
местных дунгенесских крабов, причем без особых приправ; у
Кана
столик ему
заказывал сам владелец; а в
Трэйдерс Вик
у него было постоянное место в
Каюте капитана
. Обычно все-таки его приглашали в частные дома, а не в
рестораны.
Каттер понял, что самый короткий путь для того, чтобы стать полностью своим
в сан-францисском бомонде, пролегает через музыку. Он взял себе за правило
посещать не менее двадцати из двадцати шести запланированных на год оперных
спектаклей и бывать на всех симфонических вечерах в консерватории — как на
модных, так и на рядовых, где собирались, чтобы просто послушать хорошую
музыку. Через несколько лет ему предложили стать членом Богемского Клуба,
основанного в городе в 1872 году для поощрения исполнительского искусства: к
началу нынешнего века клуб сделался чисто мужским заведением, которое
собирало со всей Америки наиболее влиятельных людей на увеселительный
загородный пикник в районе Русской речки.
Довольно скоро Каттер познакомился с такими ведущими банкирами, как Ричард
П. Кули, президент
Уэллс Фарго бэнк
, Джордж Кристофер, председатель совета
директоров
Коммонуэлс нэшнл бэнк
, и Рудольф А. Петерсон, президент
Бэнк
оф Америка
. Не порывал он и своих связей с нью-йоркским деловым миром.
Несколько месяцев, проведенных в Манхэттене, придали ему тот налет, какой
придает год пребывания в Швейцарии молоденькой светской дебютантке из
небольшого американского городка. То, что он там узнал, вроде бы не добавило
ему долларов, но зато он получил возможность окунуться в волны океана, имя
которому — американский бизнес.
Вернувшись, Каттер вновь поступил в свою прежнюю контору
Букер, Смити энд
Джеймстон
, но вскоре перешел в другую, покрупнее. К тому времени, когда ему
исполнилось тридцать, он был уже достаточно искушен, чтобы стать младшим
партнером в фирме
Стэндингс энд Александер
, одной из наиболее влиятельных
в городе.
Ее глава, Джеймс Стэндингс Ш-й, был коренным сан-францисканцем в пятом
поколении, родом из настоящей аристократической (насколько это возможно в
республике) семьи. К Каттеру он относился с большой симпатией. Нередко он
приглашал его на партию гольфа в загородном клубе
Хиллсборо
, брал с собой
на охоту в Вудсайд Хант или вместе с ним отправлялся из гавани Сосалито в
плавание на своей сорокавосьмиметровой яхте. Именно он рекомендовал Каттера
в члены престижного сан-францисского клуба
Юнион Лиг
, размещавшегося на
Ноб Хилл: как и мистер Беннетт из
Гордости и предубеждения
, Джеймс
Стэндингс должен был думать о том, чтобы найти женихов для своих дочек. Не
пяти (слава богу!), как у мистера Беннетта, а всего лишь двух, но старшая,
Кэндис, как ни горько это было признать, отнюдь не блистала красотой.
Наряду с великолепным видом на залив, наряду с шармом, культурой и
ресторанами Сан-Франциско по праву гордится еще и красотой своих женщин.
Такие красавицы, как Пэтси МакГиннис, Пенни Банн, Мьена Виктор, Фрэнсис
Бауэс, Марианна Кин и Патриция Уолкотт, при всей их неповторимости, в начале
60-х являлись вовсе не каким-то исключением, а правилом. По сравнению со
средней местной красавицей Кэндис Стэндингс, даже в глазах обожавшего ее
отца, была... дурнушкой. Не то чтобы совсем уж законченной, об этом речь не
шла, но все-таки дурнушкой, как приходилось ему признать, несмотря на всю
свою любовь к дочери. Никто ни разу на подумал назвать ее ласково Кэнди. Ни
он сам, ни его жена Салли, тоже коренная сан-францисканка в пятом поколении,
особой красотой не отличались, но их старшая дочь, представительница уже
шестого поколения, должна была, по их мнению, родиться красавицей — вопреки
всем законам генетики. Ведь вот же их младшая, Нанетт, ей всего
четырнадцать, а она обещает вырасти настоящей красоткой.
Правда, Кэндис после долгих лет лечения могла похвастаться превосходными
зубами, а ее волосы отличались шелковистостью. Она много занималась спортом,
руки и ноги у нее были по-спортивному мускулисты, но телом она, увы,
походила больше на юношу. Она закончила привилегированный частный колледж
мисс Хэмлин и Финч, носила лучшие жемчуга от Гампа, но, к несчастью, не
обладала ни граном той сексапильности, которая есть у любой девчонки даже
такого плебейского города, как Лос-Анджелес, и которую так ценят мужчины.
Джеймс Стэндингс III-й был необыкновенно богатым человеком, и богатство его
с каждым годом становилось все больше. Если даже Салли Стэндингс и не
отсылала самолетом свое белье в химчистку в Париж, как делала миссис В. В.
Крокер, или не держала китайского повара с тридцатисемилетним опытом работы,
как миссис Камерон, они с мужем жили, не считая времени путешествий и
отдыха, в роскошном тридцатипятикомнатном особняке Рэмбл в аристократическом
пригороде Хиллсборо в восемнадцати милях к югу от Сан-Франциско. Рэмбл,
доставшийся Салли от родителей, был окружен садами, поднимавшимися уступами
по склонам холма, которые своей внушительностью не уступали ландшафтной
архитектуре. Строберри Хилл, принадлежавшего самой миссис Чарлз Блитц. Но,
увы, увы, как ни прискорбно для Кэндис, Хиллсборо был буквально напичкан
столь же роскошными особняками, где проживали не менее богатые отцы других
девиц на выданье, и все они отличались большей — гораздо большей — красотой,
чем Кэндис, а значит, имели и больше шансов выйти замуж и произвести на свет
отпрысков, которым надлежало стать представителями Сан-Франциско в седьмом
поколении.
Никогда Джеймсу Стэндингсу III-му так страстно не хотелось, чтобы
конъюнктура на рынке складывалась в пользу предложения, а не спроса, как
тогда, когда долгими, бесконечно долгими. вечерами он с Салли и
двадцатичетырехлетней Кэндис ужинали, тревожно прислушиваясь, не зазвонит ли
телефон. Увы, всякий раз, когда это случалось (чем дальше, тем чаще),
звонили не Кэндис, а Нанетт.
Каттеру пошел тридцать второй год. Ни разу за все это время он не испытывал
к кому-либо чувств, вызванных в нем Лили: теперь оя считал весь свой роман с
нею чистейшим безумием с его стороны. Но он дал Лили обещание. Написал ей
письмо — единственное, которое по его убеждению, могло заставить ее хранить
молчание. С тех пор он написал ей и другие письма. Они отличались
осторожностью выражений, и было их не много (чтобы в Нью-Йорке это ни у кого
не вызвало вопросов) — во всяком случае, много меньше, чем писем от Лили. Их
тонкий замысел сводился к тому, чтобы Лили не предпринимала каких-нибудь
необдуманных шагов, — теперь в ее письмах все чаще звучала мысль, что
вскоре они должны быть вместе. Хватит, они ждут уже целых семь лет! У
Зэкари, писала она, есть любовница, об этом знают все. Эта особа работает у
него в
Стиле
, и зовут ее Нина Стерн. Тем самым отпадает возможность, что
детей после бракоразводного процесса присудят ему.
Чувствовалось, что Лили сгорает от нетерпения и ей ненавистны уклончивые
письма Каттера. Она считала его осторожность бредом сумасшедшего. С каждым
письмом, он чувствовал это, рос ее гнев: Лили не могла взять в толк, чего он
медлит и почему она до сих пор не принадлежит ему.
Между тем Каттер нисколько не горел желанием связывать свою жизнь с Лили и
ее детьми и строить свою карьеру, как самый обычный человек. Он знал себе
цену и был полон решимости использовать свои возможности наилучшим образом.
Что касается женитьбы, то он решил жениться только на той, которая могла
продвинуть его далеко вперед. Такой девушкой и была Кэндис Стэндингс, дочь
его босса. Стань он ее мужем, на него наверняка посыпались бы выгодные дела
и хорошие комиссионные.
Да, лицо ее было весьма заурядным, напоминало блин, но не до такой же
степени, чтобы люди стали говорить, что он наверняка женился не на ней, а на
ее деньгах. Характер У нее, похоже, был покладистый, она ездила верхом,
каталась на лыжах, играла в теннис и бридж, причем одинаково умело и обещала
стать идеальной женой. Ведь Кэндис всю жизнь будет ему благодарна, их брак
станет очередным примером того, как красавец мужчина вполне может связать
себя с женщиной, уступающей ему в привлекательности, — подобные связи
освящены уже многими веками и кажутся вполне обычным делом. Улыбка, во
всяком случае, у нее приятная, и толстой, судя по фигуре матери, дочь не
станет.
Единственная загвоздка заключалась в Лили. Каких только слов по его адресу
она не произнесет, узнав о помолвке с Кэндис Стэндингс (а не узнать об этом
из колонок светской хроники она просто не сможет)! Конечно, его роман
...Закладка в соц.сетях
