Жанр: Любовные романы
Утро роз
... машину у обочины. И обнял ее. Бейсболка слетела, серебряные волосы
рассыпались по его груди.
Он позволил себе дотронуться до них. И мягко проговорил, удивляясь
собственной способности к состраданию:
— Слушай, ты не можешь переживать за весь мир.
Вспышка фотокамеры дала ему понять, что прав на частную жизнь тут не
предусмотрено.
Сара Маккензи воровато оглянулась через плечо. Два часа ночи. Моросящий
дождь, улицы темны и пусты. Как страшно идти одной, взять бы такси. Но она,
как обычно, на мели. Всего квартал до дома. Она припустила бегом. Машину
Сара заметила лишь потому, что та была здесь не к месту.
Мерседеса
ни у
кого из соседей быть не может.
Повернув ключ, она вошла внутрь. Прислонилась к двери спиной. Лучше б она не
видела этой машины. Она напомнила о жизни, оставшейся позади. Печально
поднявшись по лестнице, Сара шагнула в собственную маленькую квартирку. И
застыла в темноте.
Запах. Запах, выделяющийся из тысячи. Дрожащей рукой она потянулась к
выключателю. Вспыхнул свет. Только вчера она так радовалась новому абажуру,
прикрывшему наконец голую лампочку. Сегодня она могла видеть лишь Камерона
Макферсона, спящего на ее кушетке. Машина снаружи должна была бы ее
предостеречь!
Он вдруг проснулся, и она скорее всего рванула бы к двери, если бы не один
нюанс. Увидев ее, Камерон улыбнулся. Нежной, неуверенной улыбкой, в миг
поведавшей Саре, что он скучал, беспокоился о ней и что он рад ее видеть.
— Как ты сюда проник? Нельзя же просто войти и улечься спать в чужой
квартире!
— Меня пустил домовладелец.
Да, конечно, хозяин не мог устоять перед дороговизной костюма, уверенностью,
написанной на привлекательном, чисто выбритом лице.
— Как ты меня нашел?
— Ты звонила по телефону на углу.
— Всего несколько дней назад...
— Я знаю свое дело. Я нашел эту будку, начал расспрашивать, показал
твою фотографию.
— У тебя нет моей фотографии!
— Есть. Со свадьбы Брэнди и Клинта. Показать?
— Нет. — Но тут Сара обнаружила, что сама двинулась к нему, к
фотографии в его руках. Сцапала ее, не касаясь руки. Стоит дотронуться до
него или заглянуть в глаза — и все...
Хотя она сама не знала, что именно
все
.
На снимке она была с Джейкобом Кингом. В совершенно невообразимом платье,
которое Челси пыталась тогда ей подарить и которое она согласилась надеть на
свадьбу.
— Чего я не могу понять, — медленно сказал Камерон, забирая у нее
фотографию. — Челси мне говорила, что хотела отдать тебе это платье, а
ты не взяла. Такие деньги. Почему же ты отказалась от платья и позарилась на
безделушки в кабинете Джейка?
Она уставилась в пол.
— Безделушек у этих людей не бывает, бывают фамильные вещи. Ты пришел
меня арестовать за воровство?
— Ты знаешь, что нет.
— Тогда почему бы не оставить меня в покое?
— Я пришел за правдой. Не смогу успокоиться, пока не узнаю правды.
— Ну так давай, ищи, раз ты такой спец в своем деле.
— Думаю, что уже нашел. Правда смотрит с этой фотографии, а, Сара?
Она взглянула на снимок, и ей захотелось заплакать. Та Сара просто сияла,
глядя на Джейка. Своего деда. И она сама все разрушила.
Только теперь она увидела, что упало на пол, когда он сел на кушетку.
Дневник бабушки.
Сару затрясло. Он заметил направление ее взгляда, подобрал тетрадь с пола.
— Войдя сюда, я сразу заметил дневник. Ты выложила его, словно святыню,
единственное, что у тебя есть ценного.
Так и есть. Там записано, кто она и откуда.
— Ты похожа на него, — мягко сказал Камерон. — Не знаю,
почему я никогда не видел. Другие замечали. Все говорили, что ты очень
похожа на Брэнди.
Она все-таки взглянула ему в глаза. И услышала:
— Сара, позволь мне забрать тебя домой.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Рэнд отпустил Челси и грозно взглянул на скорчившегося за камерой фотографа.
Неужели болван не может понять, что совсем не к месту здесь, когда Челси
должна спасать свою жизнь?
Челси схватила бейсболку и вновь натянула на глаза. Рэнд отъехал от обочины.
Очень хотелось взвизгнуть покрышками, но следовало проследить, что
предпримет фотограф. В зеркало заднего вида было видно, как тот спешит к
собственному средству передвижения.
— Держись крепче, — хмуро предупредил он Челси, посылая машину
вперед. Фотограф еще не открыл дверцу, а они уже свернули за угол. Рэнд
наугад повернул сначала направо, потом налево.
— Это же надо! В газете в таком виде! — машинально произнесла
Челси, но сожалений не ощутила. — И как он только меня узнал?
Если б кто-то смог имитировать роскошь ее волос, ненадолго рассыпавшихся по
плечам!..
Как только они добрались до фермы, Челси выпрыгнула из машины и побежала в
дом, проигнорировав бедного Бенджамина Франклина, мигом погрузившегося почти
в человеческое уныние.
Рэнд только сейчас понял, что утром оставил дверь незапертой. А тут еще
фотограф, подобравшийся незаметно... Такие ошибки могли стоить жизни его
подопечным. Собственные упущения потрясли Рэнда. Он утратил профессионализм,
повел себя как влюбленный школьник! Челси Кинг — своими глазами, волосами и
улыбкой без видимых усилий довела его до крайности. Как легко, глядя в ее
зеленые с золотом глаза, представлять мир добрым, полным радости и
совершенно безопасным.
Между тем эти глаза сами по себе таили опасность. Для него.
Поверженный и ошеломленный, Рэнд вошел в дом как раз вовремя, чтобы
услышать, как хлопнула дверь ее спальни. Он быстро проверил дом, заглянув
повсюду. Свинья следовала за ним по пятам.
— Бенджамин, — сказал он, — ты отличная сторожевая свинья.
Мимо тебя никто не проскользнет, верно?
Теперь надо позвонить, узнать, как идет розыск. Нашли Джонса? Убедились, что
отправитель писем — он? А после надо почитать документы в папке. Именно так
следует вести себя профессионалу.
Он вспомнил слезы Челси в машине, потрясенное выражение ее лица, когда она
слушала историю бездомного. Надо быть бессердечным, чтобы оставить ее сейчас
одну.
— Ты и есть бессердечный, — напомнил себе Рэнд. Тем не менее,
перепрыгивая через две ступеньки, взбежал наверх и постучал в дверь.
— Я хочу побыть одна.
Вот вам пожалуйста! Предельно ясно. Только похоже, что она плачет. Рэнд
постучал сильнее.
— Уходи!
— Челси, я на минутку.
Не получив ответа, он открыл дверь. Она лежала на постели, яростно вытирая
лицо, словно надеясь стереть следы слез. Единственное, что ей
удалось, — размазать нарисованные брови, соединив-таки их воедино. Даже
не будучи экспертом по переживаниям, Рэнд понял, что лучше не упоминать об
этом. Присел на край постели.
— Ну что ты? Переживаешь из-за того парня?
— Вовсе нет! Все потому, что меня заперли на ферме, потому, что я
пропустила назначенную вечеринку, а все думают, будто я в больнице!
— Лжешь.
— Откуда ты знаешь?
— Я играл с тобой в покер. Так трудно сказать правду?
— Кто бы говорил, мистер Пожиратель жуков! Конечно, я все тебе должна
рассказать, а ты мне — ничего.
Минуту он колебался. А потом разглядел в ее глазах выражение горького
одиночества, вроде бы несовместимого с водоворотом жизни, вечно ее
кружившим.
— Что бы ты хотела узнать?
— Все.
Он услышал упрямство в ее голосе. И капитуляцию — в своем.
— Ну, может, не совсем все, — испуганно поправилась она.
— Я — постановщик порнографических фильмов, — сказал Рэнд.
Ее глаза широко раскрылись.
— Шучу. — И вдруг он обнаружил, что рассказывает ей о вещах,
которые не предполагал рассказывать никому. О том, каково расти в вечных
переездах, в разных частях света. О новых школах, о том, как становился все
осторожнее в своих привязанностях. О том, как эти переезды вконец измучили
его мать и как она покинула их.
Об уроке, усвоенном от отца, —
долг превыше всего
, и от матери —
никогда не верь столь расплывчатому понятию, как любовь
. Рассказал, как
пошел по стопам отца, став военным, и как его выделили за способности к
языкам. Рассказал, как его жизнь подчинилась тайне, стала кочевой и
непостоянной. Как ему нельзя было впускать в нее других людей.
— Впрочем, — добавил Рэнд, — впускать к себе других у меня
так и так получалось неважно.
А потом рассказал о своем последнем задании — внедриться в предполагаемое
гнездо террористов, деревню на другом конце земного шара. По легенде он был
учителем от одной организации международной помощи. Рассказал Рэнд и о том,
как буквально влюбился в благородных людей и их древнюю культуру, мучаясь от
необходимости вести двойную жизнь.
— Я нашел себя. Нашел место, где нужен. Мне нравилось учить. Те люди
стремились учиться и желали того же, что и другие, — более достойной
жизни для своих детей. Те дни можно назвать лучшими в моей жизни. —
Некоторое время он молчал, вспоминая, и был благодарен Челси, не торопившей
его. — Оказаться под подозрением стало почти облегчением.
Его бросили в тюрьму, где он провел без суда восемь месяцев, что, учитывая
суровость тамошних законов, можно считать везением.
— Ирония в том, что я узнал людей так, как не думал даже узнать. У
моего товарища по камере был другой цвет кожи, иная религия, язык. Но Рафик
стал мне роднее брата. В месте, изначально отвергающем возможность смеяться,
мы смеялись... И выжили благодаря друг другу. А потом этот взрыв, устроенный
специальной группой, посланной за мной. Я едва выжил. — Он дотронулся
до шрамов на лице. — А Рафик не сумел...
Они помолчали.
— После я был в очень плохой форме, и не только физически. Я погрузился
во мрак, который не могу и не хочу тебе описывать.
Ее рука сжала его плечо — прикосновение сродни глотку прохладной воды после
долгого перехода по пустыне.
— Когда Кэм связался со мной относительно этой работы, сначала я сказал
нет
. Но он настаивал, и я понял, что мне бросают спасательный канат, дают
способ выбраться из мрака. Я подумал, что работа будет приятной и легкой,
совершенно не напоминающей о мире, который я знаю.
— И?.. — спросила она хрипло.
— И она действительно оказалась совсем другой. Но приятной и
легкой? — Он фыркнул. — Тому, кто с тобой связался, мало не
покажется.
Оба затаили дыхание. Она пересела ближе и взяла его лицо в ладони. Провела
пальцами по шрамам.
— Ты такой красивый...
— Как ты можешь трогать шрамы и говорить нечто столь абсурдное?
— С первой же минуты, как я увидела тебя, я не видела шрамов. А только
силу.
— Прекрати, Челси!
— Не хочу. — Ее губы нашли его изуродованную щеку, коснулись ее.
Он обхватил ее запястья и отодвинул от себя, но понадобилась вся его сила
воли, чтобы отказаться от предложения ее рук, ее глаз и ее губ.
— Я не могу допустить этого здесь, — произнес Рэнд с
усилием. — Ты знаешь, что не могу.
Она посмотрела ему в глаза, потом нехотя кивнула.
— Знаю. Ты перестал бы быть собой. Но ты не лишишь меня остального?
— Не знаю, о чем ты, — пробормотал он, хотя отлично знал.
— Зато я знаю — с твоей стороны было бы неэтично воспользоваться
ситуацией... в смысле физических отношений. Я понимаю.
— Вот и хорошо, — прохрипел он.
— Но ты не лишишь меня остального? Будешь смеяться со мной? Захочешь
узнать меня? Услышать мои секреты?
— Челси...
— Если ты скажешь
нет
, ты уволен.
— Опять? Слушай, если в Голливуде откроется вакансия комика, ты могла
бы...
— Не пытайся острить. Я серьезно.
— Знаю. Это меня и пугает.
— Ха! Тебя ничего в жизни не пугает, Рэнд Пибоди.
— Кроме этого. — Рэнд обнаружил, что силы наконец покинули его. И
вместо отказа сказал: — Расскажи мне о своих секретах. — Он
действительно хотел их узнать. Это была сделка. Секрет за секрет. — Дай
мне что-нибудь, что я смогу забрать с собой, когда уйду. Ту часть тебя,
которой ни у кого больше нет.
Услышала ли она самое главное? Что он уйдет?
Со стоном она подалась к нему.
— Не эту часть тебя, — тихо сказал Рэнд.
— Ладно. Ты помнишь того молодого человека, с которым мы обедали?
Броди?
Он кивнул.
— Это была я. Если б не отец, я, вероятно, была бы именно такой, как
он, — бездомной, умоляющей о еде и работе.
— Почему?
— Он сказал, что никогда не учился читать. А у меня... у меня
дислексия. Ты знаешь, что это такое? Неспособность к обучению.
— Понимаю...
— Большими трудами меня научили читать и писать. Плохо. Довольствия мне
тут не получить. Я даже не смогла бы читать вслух тете. Разбирала бы по
слогам. Если б не статус семьи, я была бы такой же, как Броди.
— Ох, Челси!
— Не смей меня жалеть!
— С чего ты взяла, что я тебя жалею?
— Потому что я глупа. Вот мой самый большой секрет. Я дура. —
Слезы потекли снова, и она прикрыла лицо руками.
Он бережно отвел руки в сторону.
— Читать. Писать. Разве это секрет? То, что ты не можешь делать.
Главный твой секрет, причем от тебя же самой, — то, что ты можешь.
Она смотрела, словно готова была раствориться в нем, словно целую жизнь
ждала этих слов. И ему хотелось продлить мгновение навеки, сохранить его,
забрав с собой, когда он уйдет. Но вместо этого он резко встал.
— Думаю, пора кормить кур. Ты идешь?
По ее лицу пробежала тень сожаления. Ей тоже хотелось продлить то мгновение
вечно. Но она сбросила наваждение и улыбнулась ему.
— Только если ты пообещаешь ругать их на арабском.
Челси откинула голову назад, наслаждаясь падающими на лицо солнечными
лучами. Она свободна! Впервые в жизни она рассказала всю правду о себе. А
присутствие Рэнда, его вера в то, что главный ее секрет не в ее недостатках,
а в ее способностях, буквально окрылили ее.
И все-таки она болезненно сознавала, насколько ее жизнь могла бы походить на
жизнь Броди. Или Бертона.
Бертон убирал территорию у дома, где находилась ее квартира в Калифорнии, и
она всегда старалась дружески поддержать его, полагая, что радостей у него
мало. Правда, последние несколько недель Челси начала его избегать. Он почему-
то вечно оказывался поблизости, глазел на нее, просил о небольших
одолжениях: автографе, фотографии для мамы, каком-нибудь сувенире для
младшей сестры.
Сейчас она чувствовала свою вину перед ним. Ей даже показалось, что она
видела его на кухне, где раздавали бесплатный суп. Конечно, то был не он. Но
человек, очень похожий.
Она обернулась на Рэнда. Лицо его разгладилось, а плечи не казались такими
напряженными, как обычно. Словно с них свалилась тяжесть. Ей захотелось
подойти и обнять его, и никогда не выпускать.
Но это против правил.
— Знаешь, что я хочу сделать, после того как мы разделаемся с курами? — спросила она его.
— Боюсь спрашивать.
— Я хочу испечь торт.
— Думаешь, я знаю, как пекут торты?
— Нет. Но я думаю, ты сможешь прочесть, как пекутся торты. Однажды я
пыталась испечь торт. Когда только начала жить отдельно от папы. Я думала —
тогда в моей новой квартире будет лучше пахнуть.
— И?..
— Я положила двенадцать яиц. Потому что в рецепте было сказано 1—2
яйца. И пекла его при пятистах тридцати градусах! Я переставила цифры... У
таких, как я, такое случается.
— Ага. Что объясняет карточную игру...
— Ага, — печально согласилась Челси.
— И как твой торт?
— Не догадываешься?
— Догадываюсь. Но квартира, наверное, пахла так, как тебе хотелось.
— Да уж... Я думала было разрекламировать запах. Жженый торт. Но потом
не стала.
— Все, что ты стала бы рекламировать, стоило бы, вероятно, миллионы
долларов.
— Знаю. Тяжкий груз ответственности.
— К вопросу о тяжком грузе, — сказал Рэнд, придерживая перед ней
дверь курятника. — Утром я скормил им пятьдесят фунтов корма. Ты можешь
научно объяснить, как они ухитрились выработать сто пятьдесят фунтов помета?
Она рассмеялась. Как восхитительно смеяться с ним! Даже когда он протягивал
ей лопату, жизнь казалась наполненной счастьем.
Когда она вошли в дом, звонил телефон — Рэнд забыл отключить его после
звонка Камерону. И очень хорошо, потому что звонила Хетта. Ее операция
увенчалась полным успехом, и она заявляла, что не чувствовала себя лучше
последние лет двадцать.
Она спросила о мероприятии с супом и о Бенджамине. Челси даже подержала
трубку у его уха, и он возбужденно хрюкнул, услышав голос хозяйки.
— Тетя Хетта?
— Да, дорогая?
Челси собиралась спросить одно, но храбрость ее подвела, и она спросила
другое:
— У вас есть хороший рецепт торта?
— Я никогда ничего не записываю, дорогая. Все у меня в голове. Я тебе
продиктую, если хочешь.
Челси сделала глубокий вдох.
— Я тоже ничего не записываю. Потому что всегда ошибаюсь. Поэтому я не
смогла вам почитать, когда вы просили. Я очень плохо читаю.
Последовало продолжительное молчание.
— Челси, тебе следует знать, что я попросила тебя почитать не потому,
что плохо вижу...
— А почему?
— Я так и не сумела научиться читать. Буквы у меня в голове путаются. У
меня эта книга единственная, одна соседка иногда заходит мне почитать. Я ей
тоже сказала, что плохо вижу. Знаешь, я стыдилась этого всю жизнь.
— И я... — прошептала Челси.
— Ну, ну, ну, — сказала Хетта и резко сменила тон: — Позови-ка к
телефону того возмутительно привлекательного мужчину. Я дам рецепт ему.
Хорошо вы там себя ведете?
Челси хихикнула.
— Как будто он может иначе.
Тетя хмыкнула.
— Значит, дело плохо.
— Согласна.
— Ладно, зови его к телефону, я дам рецепт. Мы сготовим такое зелье,
которое, будем надеяться, резко снизит его способность сопротивляться
искушению.
— Тетя Хетта, мы с вами станем лучшими подругами.
Хетта еще раз фыркнула, но Челси знала — тетя польщена. Она передала трубку
Рэнду.
Часом позже кухня вся была покрыта тестом для шоколадного торта. Кто знал,
что электрические миксеры способны сотворить подобное, если их вынуть из
теста, предварительно не выключив?
Бенджамин подключился к очистке на нижних уровнях, Челси и Рэнд вылизывали
ложки, а торт пекся в духовке.
— Ты великолепен на кухне, — сказала ему Челси.
Подразумевалось, что он может быть великолепен и в других помещениях, но эти
детали они оба обошли молчанием.
— Так, — сказал Рэнд. — Я был великолепен в том, что ты
хотела делать. Теперь моя очередь?
Благоразумнее было бы спросить, что у него на уме, но она решила пустить
благоразумие по ветру.
— Конечно. — Если б он захотел ее поцеловать!
Он ухмыльнулся.
— Я хочу посмотреть завтра восход солнца.
— Ой!
— С вершины горы.
— Наверное, мне надо взять с собой торт, чтобы поддержать силы.
— Я тебя сфотографирую, — пообещал он. — И разошлю в журналы.
Фото развеет миф о расстройствах твоего желудка.
— Мой герой!
— Клянусь, ты не станешь меня так называть, когда придется в темноте
карабкаться на гору.
— Ха! Подвесь на палочку кусок торта. Я пойду за тобой повсюду.
И пошла. Следующим утром она стояла рядом с ним на высочайшей, как ей
казалось, горе мира. Неудивительно, что ее сестре Брэнди нравятся такие
вещи. Неудивительно, что ее сестра Джесси хочет жить здесь после медового
месяца. Неудивительно, что отец так любовался этими горами на свадьбе
Джесси.
Теперь она поняла их всех.
— Знаешь что, Рэнд?
— А?
— Спасибо, ты помог мне увидеть мир по-другому.
Он рассмеялся.
— Брось.
— Нет, правда.
По его мнению, ее смешливость и веселость уравновешивали его излишнюю
серьезность. Она учила его смеяться. А он учил ее думать.
Ее озарило внезапно, пока рассвет красил окружающий мир в золотой цвет.
— Я больше не стану скрывать, — объявила Челси. — Не буду
больше утаивать, что имею преимущество перед миром. Стану всем говорить.
Убеждать людей давать деньги на исследования и обучение. Чтобы помочь таким,
как тот парень. Чтобы никому больше не было стыдно.
— Именно это я имел в виду, — сказал Рэнд, и она услышала в его
голосе гордость и одобрение. — Главное не в том, на что ты не способна.
Главное в том, что ты можешь.
Челси не могла уснуть. В доме тихо. Они с Рэндом закончили играть в покер
час назад. Она столько смеялась, что у нее живот заболел. Раздеваясь, чтобы
лечь, снова начала смеяться, обнаружив карту, припрятанную в рукаве. Вряд ли
в ее жизни был период, столь же полный смехом, открытиями и чудесами, чем
прошедшие несколько дней.
Как можно спать, когда она так полна жизни! Как спать, когда ей не терпится
оказаться рядом с Рэндом!
Не влюбилась ли она в него?
Конечно, влюбилась! Как же иначе? Всякая на ее месте влюбилась бы! Мысль
показалась столь значительной и опасной, что страшно даже додумать ее,
особенно если она надеется сегодня уснуть. Если она позволит себе
предаваться запретным мыслям и погружаться в странный и влекущий новый мир,
она может дрогнуть, утратить последние остатки здравомыслия, не дающие ей
пересечь узкий коридор, отделяющий его комнату от ее спальни...
Челси прислушалась. Пружины его кровати заскрипели, словно Рэнд тоже не знал
покоя. Что он надел, перед тем как лечь? Должно быть, лежит сейчас, заложив
руки за голову, глядя в потолок. Думает ли о ней? Улыбается?
— Прекрати! — велела себе Челси.
Громадным усилием воли она переключила мысли на другую тему. Решила, что
отныне она будет стремиться стать лучшим оратором из всех, кто страдает
неспособностью к обучению. Она снимет клеймо со всех ей подобных.
Но что слова? Идеи хороши, лишь когда воплощаются в дела. Нужен план. Надо
использовать ее популярность для чего-то полезного. Например, можно устроить
благотворительный аукцион. Попросить друзей выставить на аукцион свои вещи:
у Джен — собачий ошейник с бриллиантами, одну из знаменитых сумочек Линдсэй,
свою собственную одежду.
— Надо записать, — сказала она вслух. Ночью идеи так и роятся, а
утром могут исчезнуть без следа. И тут Челси поразилась себе. Она — и что-то
записывает? Довольно стыдиться. Довольно таиться. Довольно молчать. —
Хороший лозунг, — поздравила она себя.
Все же Челси не привыкла к действиям такого рода, у нее даже не было чистого
листка бумаги. Наверняка у Хетты где-то есть. И тут она вспомнила о папке в
шкафу.
Там, внутри, бумаги, можно писать на обороте. Она достала папку и открыла.
Бумаги, как Челси и предвидела, замечательно чистые с одной стороны. Она не
стала бы читать и заголовка, но в глаза бросилось имя Рэнда.
Послание от Камерона Макферсона к Рэнду, умоляющее защитить Челси. Защитить?
Она нахмурилась. Сначала ничего не поняла. Она не получала писем с угрозами.
Ее жизнь не была в опасности. И, внезапно поняв, дрожащими руками отложила
письмо Камерона в сторону.
Под ним была стопка писем, действительно адресованных ей, таких злобных, что
у нее все внутри сжалось.
— По крайней мере кто-то умеет писать еще хуже меня, — сказала
она, пытаясь подавить пробегающий по спине холодок страха.
Она годами не вскрывала своей почты. Посланий было слишком много — подарков,
просьб, фотографий посторонних людей, брачных предложений, — чтобы даже
попытаться прочитать их. Ее корреспонденция и счета сразу направлялись в
офис отца.
И все же Челси чувствовала себя оскорбленной тем, что ей не сказали правду:
почему в ее жизни внезапно появился Рэнд Пибоди, а старый телохранитель без
лишних сантиментов исчез. И зачем ее сослали на ферму к тете. Все делалось
так, словно она была ребенком. Нет, идиоткой! Слишком глупой, чтобы понять.
Она почувствовала, что злится на Рэнда.
Почему он не сказал? Пять минут назад она могла бы поклясться, что может
доверить ему жизнь. А он смог бы доверить ей свою?
Он даже не доверил ей правды.
...Закладка в соц.сетях
