Жанр: Любовные романы
Гнездышко
...— Как видишь, — сказала Коломба, — здесь ничего не
изменилось. Сюда приходят поесть, подобно тому, как в исповедальню приходят
исповедоваться.
— Причём в исповедальне позволяется вешать гирлянды и ставить
скульптуры в соответствии со вкусами мирян... Но где же Эрмина?
Эрмина, задержавшись у одного из столиков, беседовала с одиноко сидящей,
простоватой, немного полной посетительницей.
— А это ещё что за тётка? — спросила Алиса. Коломба наклонилась к
её уху.
— Это госпожа Уикэнд. Настоящая. Законная.
— Что?
— Да. Её зовут Розита Лакост.
— Хорошо, ну а тот, которого мы зовём господином Уикэндом... как его
зовут?
— Ясно, что Лакост. Но его торговый дом называется иначе — Линдауэр.
— Как ты думаешь, Коломба, как он поступит с этой дамочкой?
Коломба пожала плечами.
— Эта дамочка — не причина, чтобы в один прекрасный день не жениться.
Разве замуж выходят только за холостяков?.. Но я очень многого не знаю.
Эрмина переменилась, как ты заметила.
— А если её спросить прямо?
— По-моему, этого делать не стоит... Тише, она идёт сюда.
— Что будешь есть, малютка? Скажи, Эрмина.
— Я... То же, что и вы, — сказала Эрмина наобум.
— Я закажу тресковый жюльен и сосиску, — сказала Алиса.
— А я, — сказала Коломба, — рубленую говядину с яйцом и
гарниром из сырого лука. А после сыра — шоколадный крем.
— И шампанское без пены — а может быть, божоле, скажи, Эрмина? Эрмина,
что с тобой?
— Мне холодно, — сказала Эрмина, потирая руки. — Я закажу бифштекс с перцем и салат.
— Холодно? В это время года? Восьмого мая? Коломба, слышишь?
Коломба ответила незаметным кивком, и Алиса не стала настаивать на своём.
— Выпей, Эрмина, согреешься.
Первый кувшинчик шампанского они опустошили ещё не начав есть. Алиса стала
дышать глубже, нервный спазм, сжимавший её грудную клетку, прошёл. Благодаря
вину и предвкушению еды, она погрузилась в блаженное состояние, и ей
казалось, что освещение приобрело светло-жёлтый оттенок.
Лица обеих сидящих напротив сестёр внезапно утратили те черты, что
привыкаешь видеть не глядя, и стали незнакомыми, словно лица случайно
встреченных людей, ничего не скрывающих от вас. Коломба выглядела на все
свои тридцать четыре года и безостановочно поглощала всё новые порции
никотина, подпитывая им свой хронический трахеит.
Какое красивое лицо, — думала Алиса. — У неё словно запятые в
уголках рта, как у меня, но тоньше, благодаря привычке сжимать ими сигарету
во время чтения, игры на рояле, пения, разговора. Взгляд упавшего духом
человека, продольные морщины на щеках... Держу пари, что она никогда не
кокетничала ни с кем, кроме как с Балаби — ещё одним образчиком чистейшей
добродетели и верности. И малютка очень мила, несмотря на эти белокурые
волосы — или благодаря им. Но что-то у неё не ладится. Нездорова?
Неприятности? Ревность? Эта история с господином Уикэндом не совсем понятна.
И что тут делает та, другая госпожа Уикэнд? Ох, как же хорошо сидеть здесь с
моими крошками, ну а жюльен — просто как крем...
Она залпом осушила ещё один стакан холодного вина, всё ещё хранящего вкус
винограда, и уши её наполнил рокот моря. Ощущение блаженства стало сильнее,
но мешало неясное тревожное чувство, давящее мраком, словно потемневший от
копоти потолок или низкая стелющаяся туча. Нахмурив лоб, она пыталась
собраться с мыслями...
Ах да, — сказала она себе, — ведь Мишель-
то умер. Он умер, и это тянется уже много дней, и кто знает, сколько ещё так
будет тянуться... Ну а эти-то, чего они там опять переругиваются?
— Нет, я туда не ходила, — говорила Эрмина.
— Мне это прекрасно известно, — сказала Коломба.
— Нет, в самом деле, я туда не ходила и не скрываю этого.
— Не скрываешь, а мне ничего не сказала. Ты мне сказала:
мне надо
подождать
, так что я подумала, будто это дирекция театра попросила тебя
подождать, пока не уволится заведующая кассой предварительной продажи. И я-
то, дура, из кожи вон лезла, чтобы это место не досталось никому другому. А
ведь ты просто могла сказать, что тебя это не интересует, что тебе не нужна
лишняя тысяча в месяц — с чем тебя и поздравляю.
— Во-первых, я ни о чём тебя не просила! Эрмина не повышала голос, но
на её лице вновь появилось выражение озлобленной жертвы, она глядела
исподлобья, и каждая её фраза завершалась судорожным вздохом. Коломба
говорила с ней беззлобно, но достаточно настойчиво, так что та мало-помалу
начала терять терпение. Алиса волевым усилием постаралась выйти из гула светло-
жёлтого пространства своего одиночества.
— Эй-эй-эй, это ещё что там за дела? Во время еды — никаких перебранок,
так гласит параграф третий Кодекса Родного Гнёздышка. Параграф четвёртый —
никаких споров на публике.
— А здесь больше никого и нет, — сказала Коломба.
— Здесь эта тётка, знакомая Эрмины... Она сейчас заплатит по счёту.
— Несварение желудка ей не грозит: она выпила коктейль, —
подметила Коломба.
— А кто эта толстуха? — небрежно спросила Алиса.
— Бывшая модельерша от Вертюшу, кажется, — ответила тем же тоном
Эрмина. — Я познакомилась с ней в студии в Эпине, когда была
фигуранткой в постановке
Её Величество Мими
.
— Она работает у Вертюшу?
— Кажется, она раньше там работала... А сейчас — не знаю... Налей-ка
мне чего-нибудь, у меня такая жажда...
Она стала разбавлять своё вино водой, и горлышко графина застучало по краю
стакана. Алиса проводила взором седеющую женщину, направившуюся к выходу.
Эрмина перестала есть и положила свой прибор поперёк тарелки.
— Наелась?
— Да, сыта.
— Жаль. Переменим вино, Коломба?
— Капельку божоле. Хорошо пойдёт с сыром.
У Коломбы слегка зарумянились скулы и крылья носа. Прищуря глаз по старой
привычке курильщицы, она барабанила пальцами по краю стола. Алису ничуть не
удивляло, что ни одна из сестёр не завела с ней разговор о Мишеле. И хотя
время от времени притупившееся воспоминание оживало, Алиса отталкивала от
себя мысль об умершем, как если бы он должен был ждать её дома.
Сейчас...
Немного терпения...
Он уже больше не представлялся ей вытащенным из воды,
мокрым, распростёртым на земле трупом. Может быть, он сейчас дома, сидит с
телефонной трубкой у уха или стоит, опершись локтями о верхнюю доску
секретера в стиле Троншен.
Минуточку, Мишель... Оставь нас... Ты же знаешь:
для нас, девочек Эд, эти маленькие трапезы, на которые не приглашаются
посторонние — настоящее отдохновение души...
— Что-нибудь из фруктов, Эрмина? Или фирменный торт?
— Нет, спасибо.
— Что-нибудь не так?
— Нет, всё в порядке.
В доказательство тому Эрмина оттолкнула свою тарелку, прижала салфетку к
глазам и громко зарыдала.
— Эрмина! — закричала Коломба.
— Оставь её. Она скорее перестанет, если не будет себя сдерживать.
Алиса вновь принялась за еду, её примеру последовала и Коломба, расцветшая
под благотворным воздействием сочного мяса и хорошего вина, да к тому же и
успокоившаяся и словно бы излечившаяся раз и навсегда от всех забот
благодаря спрятанной в её сумочке пятисотфранковой банкноте.
Родственная стыдливость заставляла их отвернуться от не сумевшей сдержать
своих чувств сестры, они старались не глядеть на неё, как если бы она при
всех мучилась от боли в животе или носового кровотечения. Эрмина
успокоилась, вытерла слёзы с ресниц и попудрилась.
— Тихонечко, тихонечко, — сказала ей Алиса подбадривающим тоном.
Светлые глаза Эрмины, казавшиеся голубыми из-за белокурых волос, сверкнули
сквозь воспалённые веки.
— Тихонечко, — повторила она. — Легко сказать. Это надо ещё
суметь.
Она заказала себе ранние вишни, привезённые в Париж издалека и уже поблёкшие
на своих сухих стебельках.
На опушке леса, у воды, вишни были ещё в
цвету, — вспомнила Алиса. На мокрые волосы Мишеля налипли два-три
лепестка
. Она нахмурилась, отогнав от себя возникшую перед её мысленным
взором картину и её центральную фигуру, неподвижную и загадочную, и,
обороняясь от них силами своего рассудка, заставила себя следить за младшей
сестрой.
Эрмина оставалась бледной и расстроенной, она рассеянно катала между большим
и указательным пальцами косточки от вишен. С опаской и некоторым отвращением
Алиса думала, что ей, возможно, следует прервать молчание белокурой и
скрытной сестры.
Скрытной? С самого детства мы скрывали друг от друга в
основном свои неприятности...
Меж ними не было ни внутренней борьбы, ни
семейного соперничества. Их сражения шли на других фронтах. Борьба за кусок
хлеба, за то, чтобы получить место чертёжницы, или продавщицы, или
секретарши, или тапёрши в близлежащем кабачке; совместными усилиями всех
четырёх был создан весьма посредственный струнный квартет, чтобы выступать в
больших кафе... Эрмина неоднократно работала манекенщицей. Прекрасная
возможность быстро достичь полного истощения, предела собственных сил,
выработать стойкое отвращение к чёрному кофе — ну а затем она бросалась
искать работу на киностудиях... А Ласочка? Какая же она была красивая, когда
сидела в окошечке кассы театра
Буфф
, словно в рамке!.. Но если ты — одна
из девочек Эд, тебе очень скоро доведётся узнать, каким образом честолюбивые
замыслы, возросшие на почве мужского поклонения, рушатся при соприкосновении
со стеклянной стеной, медной решёткой, порогом заведения модного портного, и
преодолеть этот рубеж просто не приходит в голову...
Да, это так, —
думала Алиса, — и я даже спрашиваю себя: а может быть, большинство так
называемых жертв, пользовавшихся чрезмерным успехом у мужчин, сами
заморочили себе голову?..
Музыкантша-Коломба даже в самые трудные времена не смогла бы променять
музыку на гуся с каштанами... Ну а Алиса умела делать всё на свете. Она даже
сумела выйти замуж... В общем, они вели честную жизнь бедных и гордых
девушек, бойких и независимых, поглядывающих на любовь без особого почтения
и словно говорящих ей:
Подвинься-ка, голубушка, не занимай столько места.
Голод, жестокость и потребность смеяться — более важные в жизни вещи...
Алиса тайком разглядывала лицо Эрмины, заострившийся подбородок, впадинку на
щеке под развившейся прядью белокурых волос... Вздохнув, она покинула мир
своего одиночества.
— Будем пить кофе, птенчики?
Коломба решительным жестом отвергла это соблазнительное предложение, но
затем с робким смешком согласилась.
— О да, давай кофе! Кофе, валяй! Кофе, кальвадос и прочее!
Она перевернула меню и быстрыми движениями стала набрасывать на нём нотные
значки. Надвинутая на бровь шляпа и оттягивающая правый уголок рта сигарета
лишь делали её лицо асимметричным, но не лишали его выражения благородной и
рассеянной усталости.
Уж эта-то заслужила в жизни большего, — решила
Алиса, — я имею при этом в виду и Каррина по прозвищу Балаби
.
— Не надо бы тебе на ночь пить кофе, Эрмина.
— Ты так считаешь?
Младшая улыбалась, но в её улыбке сквозили холодность и вызов, и Алиса
встревожилась, хотя и не подала виду.
— Как хочешь, малышка.
Убрав со стола, седоусый официант расстелил на нём бумажную скатерть,
поставил бледно-карамельного цвета кальвадос, ошпаренные в кипятке чашки,
глиняный кувшин с фильтром-цедилкой сверху, и Коломба оживилась.
— Здесь кофе всегда такой ароматный, верно, Алиса?.. Итак, что же ты
теперь, после всего этого, собираешься делать?
— Чего
всего
?
— Ну, Алиса, я хотела сказать, в смысле Мишеля...
— Ах да... Ничего. Сейчас пока ничего. Предстоит ещё куча всяких
юридических хлопот... Ох-ох-ох... К счастью, у Мишеля не было родных. Но мне
бы хотелось поменьше говорить о нём.
— Ладно... Как хочешь.
— Потому что, честно говоря, я... не так уж довольна им во всей этой
истории...
— Какой истории?
— Ну... я считаю, что он не должен был умирать. Она затушила сигарету в
блюдце и отчётливо повторила:
— Так вот, я считаю, что он не должен был умирать. Не знаю, понимаешь
ли ты меня...
— Прекрасно понимаю. Мне кажется, что понимаю. В общем, ты так же
сурово относишься к нелепому несчастному случаю, как если бы это было...
самоубийство.
— Вот именно. Самоубийство — вещь малопочтенная.
— Какова бы ни была его причина? — спросила Эрмина.
Она взволнованно слушала сестёр, обрывая край бумажной скатерти своим острым
ноготком.
— Какова бы ни была причина, — сказала Алиса.
— Какова бы ни была причина, — повторила Коломба.
Она бросила на Алису спокойный и преданный взгляд.
— И всё-таки, — воскликнула Эрмина, — бывают же самоубийства
от отчаяния, из-за любви...
— Ну уж и скажешь! Верно, Алиса? Вот я, — выпалила Коломба, —
я думаю, что если мужчина меня любит, он не имеет права предпочесть мне что-
либо другое, пусть даже и самоубийство.
— Даже если ты довела его до отчаяния, Коломба? Коломба взглянула на
сестру с выражением величественного простодушия.
— Как же он может прийти в отчаяние, если я рядом? Говоря логически, он
может отчаяться, только если меня больше рядом не окажется...
— Мне нравится это
логически
, — сказала Алиса Коломбе улыбаясь.
Но Эрмина покраснела до корней волос. Более скрытная, чем сёстры, она порой
хуже, чем они, умела скрывать свои чувства.
— Вы обе... вы говорите нечто неслыханное! — вскричала она. —
Вы лишаете человека права случайно, непреднамеренно упасть в воду!
— Ну разумеется, — сказала Алиса.
— О!.. А ведь этот человек думал о тебе и думает даже после смерти, он
позаботился, чтобы обеспечить твоё существование...
— Ну и дальше что? — резко спросила Алиса. — Материальные
благодеяния, знаешь ли, для меня... Моё существование — лучше бы он больше
думал о своем собственном.
— Ох! Ну, ты... Ты...
Эрмина оторвала от бумажной скатерти длинную ленту и едва слышно произнесла
что-то обидное. Коломба и Алиса ждали, чтобы она успокоилась, и их терпение
и сдержанность, по-видимому, задели её. Когда она неосторожно вздохнула:
Бедный Мишель!
, Алиса взяла её за руку:
— Полегче, малютка. Ты нынче вечером много выпила. Из нас четверых ты
одна ничего не понимаешь в вине. Мишель — это моё дело. Даже там, где он
сейчас находится. И если я теперь не смогу говорить вам обеим то, что думаю,
если я не могу просто позволить себе какую-то неправоту, в силу природной
несправедливости или... любви...
Эрмина порывисто высвободила руку и прильнула щекой к руке Алисы:
— Что ты, что ты! Ты можешь! — воскликнула она негромко. —
Будь неправой! Будь! Не обращай внимания! Ты же знаешь, я самая младшая!
— Тш-тш-тш, — с упрёком сказала Коломба.
— Не сердись на неё, — попросила Алиса.
С умилением и не меньшей тревогой она ощущала тяжесть горячей щеки на своей
руке, а по зелёному с коричневым рукаву, непривычному для неё самой,
беспорядочно разметались мягкие белокурые волосы.
— Возьми себя в руки, крошка. Не забывай — здесь ещё присутствует
достойный служитель с усами, как у банщика... Пошли, отправляемся на
боковую. Коломба, ты сегодня поедешь к Балаби в его заведение?
Коломба ответила на это лишь отрицательным и грустным кивком.
— А ты, Эрмина, пойдёшь ещё куда-нибудь?
— Нет — глухо ответила Эрмина. — Куда мне идти?
— Тогда забросьте меня домой, я оплачу такси. Умираю от усталости.
— Скажи, — спросила Коломба, — тебе кто-нибудь ещё помогает
по хозяйству?
— Завтра утром придёт Неспящая.
— А сегодня вечером?
— Сегодня не будет никого.
Они замолкли и собрались уходить, пытаясь скрыть друг от друга общую для
всех мысль о пустой квартире, где Алиса должна будет ночевать в одиночестве.
— Скажи, Алиса, — спросила Эрмина, — а ты оставишь себе эту
квартиру — я хочу сказать, свою квартиру?
Алиса воздела руки.
— Ты ещё спрашиваешь!.. Да разве я знаю? Нет не оставлю. То есть
оставлю — пока, на время. Ладно, помчались, а то я просто засну под столом.
Туманная и тёплая ночь была безветренной и лишённой запахов. В такси Алиса
уселась между сёстрами, продела руки под их руки — похожие на свои
собственные и такие же красивые. Но со стороны Эрмины к ней прижималось
исхудавшее тело, чувствовался острый локоток.
Да что же всё-таки происходит
с малюткой Эрминой?
— Если тебе что-нибудь понадобится, — внезапно сказала
Коломба, — звони
Одеон двадцать восемь — двадцать семь
.
— Ты что, наконец-то завела у себя телефон? Это великое событие!
— Это не я, — коротко ответила Коломба. — Он стоит в комнате
Эрмины.
Ступив на тротуар, все три подняли головы и глянули на окна четвёртого
этажа, словно опасаясь увидеть там свет. Подождав, покуда не уедут сёстры,
Алиса закрыла за собой тяжёлую дверь. Уже стоя в медленно ползущем и
украшенном готическими металлическими завитушками лифте, она в полной мере
ощутила владеющий ею страх. Скрежет ключа в замке, скрип паркетных дощечек
под ковром при её проходе через переднюю, другие привычные звуки — те же,
что сопровождали ночные возвращения Мишеля домой, — ясно
свидетельствовали, что хладнокровие покинуло её. Будучи мужественной, она
относилась к страху как к своего рода недомоганию и, допуская его, старалась
его перебороть.
Надо просто не гасить свет всю ночь
, — подумала она.
Уверенным движением она отворила дверь кабинета Мишеля, зажгла все лампы в
комнате, вдохнула слабый запах туалетной воды, кожи, табака и книг, от
которого к горлу подступило благодатное рыдание, слёзы возвышенной скорби,
которые было бы приятно проливать долго. Но в глаза ей бросилась лежащая на
бюро пара мужских перчаток из грубой светло-жёлтой кожи, перчаток Мишеля, и,
поглядывая искоса на эти жёлтые перчатки, утолщённые и слегка согнутые
пальцы которых воспроизводили склад знакомой и живой руки, она покрылась
лёгкой испариной. Наклонив голову, она призвала себя к благоразумию и
собранности, прислушалась к биению своего сердца, прикидывая, удастся ли ей
провести более или менее спокойную ночь. Она уже предвидела неизбежность
встречи с пижамой Мишеля, висящей в ванной комнате, и особенно с пустой и
накрытой рыжеватым бархатным покрывалом половинкой двухспальной постели, бок
о бок с её собственной. С тех пор как она в Крансаке увидела лежащего ничком
Мишеля, которому не суждено было встать, она изо всех сил отгоняла от себя
видение его постели, постели, не существующей более ни для отдыха, ни для
наслаждений.
Гордость и благоразумие заставили её сдержаться, и она осталась стоять
посреди кабинета, перед столом, на котором царил порядок, легко
поддерживаемый мало пишущими людьми. Посередине — бювар с кожаными уголками,
рядом с ним — пресс-папье, красные и синие карандаши, хромированная
металлическая линейка.
Линейка, — отметила Алиса. — А на что она?
Я никогда не видела здесь линейки... И эта пепельница... Как же я могла
допустить, чтобы у него стояла такая пепельница, словно из пивной...
Она
попыталась улыбнуться. Но ей стало ясно, что выдержка покинет её. Чёрная
чёлка прилипла ко лбу. Пройдя между створок закрытых ставень, в комнату
влетело дуновение ветерка, и один из листков бумаги на столе приподнялся...
Довольно
, — подумала Алиса. Капля пота ползла у неё по виску. Усилием
воли она изгнала из своего сознания, своего мысленного взора то облако, что
рождало видения, и вышла из комнаты, не забыв потушить свет.
Лестница, на которой она зажгла освещение, стала настоящим испытанием для её
дрожащих коленей.
Почти дошла... Ещё один этаж... Всё, конец
. Перед ней
была улица, торопливые прохожие-полуночники, а над головой — затуманенные
звёзды... Чувствуя себя разбитой, она улыбалась и машинально взывала:
Гнёздышко... Родное гнёздышко...
На лестничной площадке у родной квартиры она услышала голос Коломбы,
перекликающейся с Эрминой, и тихонько постучала условленным стуком. Коломба
воскликнула:
Ну ты подумай!
и отворила. Она была облачена в пижаму папаши
Эд, а её влажные волосы, зачёсанные щёткой назад, обнажали лоб, более белый,
чем всё остальное лицо.
— Входи, мой птенчик. Вернулась? Что случилось? Поникшее лицо Алисы
исказилось от подступивших слёз.
— Я боялась быть одной, — призналась она без всякого стеснения. — А где спит младшая?
— В спальне. На настоящей постели. А я осталась в гнёздышке.
Алиса смотрела на широкий диван, небрежно застеленный простынёй, на ложбинку
посередине, на вечерние газеты, лежащие поверх служащего одеялом пледа, и на
лампу на рояле, прикрытую на ночь фунтиком из синей бумаги...
Полчаса спустя она покоилась в полудрёме, как обычно любят отдыхать
животные. Когда Коломба легла рядом, Алиса не просыпаясь выпрямила согнутую
руку. Она смутно чувствовала, как её длинная, чуть поджатая в колене нога
легла, точно следуя изгибу такой же ноги рядом. Рука приподнялась, как бы
ощупывая воздух, и опустилась на грудь, прикрывая её. Губы Коломбы наугад
поцеловали краешек уха, прямые волосы Алисы, она прошептала:
Тихонечко,
тихонечко
, отгоняя дурные сновидения, и затихла до утра.
— Белый цикорий! Чудесный дикий цикорий!.. — распевал голос на
улице. Алиса прислушивалась, не веря своим ушам. Одна половина её существа
бодрствовала, а другая не могла пробудиться ото сна.
Белый цикорий!.. Это слишком хорошо. Я сплю... — грезила Алиса. —
А может быть, сейчас мне двадцать шесть лет и сегодня вечером у меня с
Мишелем свидание в маленьком театре Гревен"
.
Арпеджио на рояле и последовавший за ним речитатив — вступление к
Шахерезаде
— привычно разбудили её. Она лежала одна в ложбинке родного
гнёздышка под большим окном мастерской, задёрнутым зелёной занавеской.
Сливаясь с роялем благодаря прижатой к нему спинке дивана, она, как и в
прежние времена, впитывала в себя музыку, вибрациями сообщающуюся её
пояснице, бёдрам, наполненному воздухом пространству её лёгких. Она ощутила
такую наполненность звуком, что прогнала от себя остатки сна и простёрла
руки к зелёному дневному свету, к мелодии, к музыкантше, к своим прежним
двадцати шести годам...
Сидя за роялем, Коломба курила, закрыв глаза и склонив голову набок. Она
засучила повыше рукава пижамы папаши Эд. её босые ноги были на педалях.
— А где та, вторая? — крикнула Алиса.
— Варит кофе, — сквозь зубы пробормотала Коломба. Она встала из-за
рояля, открыла нижнюю створку большого окна и облокотилась на его край.
— Белый цикорий! Чудесный дикий цикорий! — пела улица.
Алиса вскочила, затянула свитый шнуром пояс купального халата, в котором она
спала, и присоединилась к сестре.
— Коломба! Но это ведь всё та же торговка! Коломба!
— М-да.
— Нет, ну неужели же зеленщица с тех пор всё та же?
Вместо ответа Коломба зевнула, и лучи майского утра высветили всю её
усталость.
— Я мешала тебе спать, Коломба? Большая рука опустилась на плечо Алисы.
— Да нет, детка. Просто я, кажется, уже три года не могу отоспаться. А
ты? Хорошо выспалась? Сун-сун-вени-вени-бен?
Какая ты свеженькая! Я ещё
как следует не разглядела тебя. Алиса... Не обижайся, но... Неужели можно
выглядеть, как ты сегодня, и при этом горевать?
Алиса передёрнула плечами.
— Это глупо, Коломба... Бывает, что умирают и те собаки, у которых
холодный нос. Впрочем, о моей смерти никакой речи быть не может. Нельзя
испытывать чувство нравственной вины за хорошее здоровье.
— Нет, можно, — сказала Коломба. — Чуть-чуть. Подставив лицо
...
Закладка в соц.сетях
