Жанр: Любовные романы
Ангел мой
...рик, требуя свой шоколад. Но сейчас
он не двигался. Он боялся, пошевельнувшись, растерять остаток счастья, того
наслаждения, что доставляли его глазам огненно-розовые занавески, медно-
стальные завитки кровати, поблёскивающей в окрашенном воздухе спальни.
Огромное счастье, испытанное им накануне, казалось ему куда-то
запрятавшимся, подтаявшим и совсем малюсеньким, способным уместиться в
радуге, которая танцевала на боку хрустального графина, наполненного водой.
В коридоре раздались осторожные шаги Розы, приглушённые ковром. Снаружи,
стараясь не шуметь, подметали двор. Ангел расслышал далёкое позвякивание
фарфоровой посуды на кухне...
Как же долго тянется это утро!.. —
сказал он себе. — Я встаю!
Но он так и не двинулся с места, потому что
в этот момент Леа за его спиной зевнула и потянулась. Ласковая рука
коснулась его талии, но он снова закрыл глаза, и всё его тело неизвестно
почему вдруг начало лгать, притворяясь погружённым в сон. Он понял, что Леа
встаёт, и увидел, как её чёрный силуэт скользнул мимо занавесок, которые она
наполовину отдёрнула. Она повернулась к Ангелу, посмотрела на него и
покачала головой с улыбкой, которая совсем не выглядела победоносной, а
скорее решительной, готовой преодолеть любые препятствия. Она не торопилась
покинуть комнату, и Ангел, чуть приподняв ресницы, так что была видна лишь
узкая полосочка света, потихоньку следил за ней. Он увидел, что она раскрыла
железнодорожное расписание и водит пальцем по колонкам с цифрами. Потом она
вроде стала что-то подсчитывать, подняв лицо к потолку и нахмурив брови. Она
была ещё не напудрена, с жалким узелком волос на спине, двойной подбородок,
постаревшая шея — она имела неосторожность предстать в таком виде перед
невидимым ей взглядом.
Леа подошла к комоду, вынула из ящика чековую книжку, заполнила несколько
чеков и вырвала их. Потом положила в ноги кровати белую пижаму и вышла.
Оставшись один, Ангел глубоко вздохнул и понял, что с того момента, как
встала Леа, он изо всех сил старался сдерживать дыхание. Он поднялся, надел
пижаму и открыл окно.
Здесь можно задохнуться
, — подумал он. Его
мучило смутное и неприятное чувство, что он совершил неблаговидный поступок.
Потому что притворился спящим? Но ведь я сто раз видел Леа в пеньюаре. Да,
только раньше я никогда не притворялся
.
Яркий солнечный свет вернул комнате её розовый оттенок, Шаплен на стене
радовал глаз нежными оттенками золотистого и серебристого цвета. Ангел
склонил голову и закрыл глаза, чтобы воскресить в своей памяти комнату
такой, какой она была накануне, таинственной и окрашенной, как мякоть
арбуза, волшебный купол лампы, и главное — вспомнить то упоение, с которым
он предавался восторгам...
— Ты встал? Сейчас будет шоколад.
Он с благодарностью отметил, что за несколько минут Леа успела причесаться,
незаметно подкраситься, надушиться знакомыми духами. Звук её красивого
сердечного голоса распространился по комнате одновременно с ароматом
поджаренных гренок и шоколада. Ангел сел возле двух дымящихся чашек и принял
из рук Леа гренок, щедро намазанный маслом. Он никак не мог придумать, что
бы такое сказать, но Леа об этом не подозревала, ибо привыкла видеть его за
едой молчаливым и сосредоточенным. Она поела с аппетитом, однако с некоторой
поспешностью и озабоченностью, как женщина, которая завтракает с уже
упакованными чемоданами, перед отъездом на вокзал.
— Хочешь ещё гренок, Ангел?
— Нет, спасибо, Нунун.
— Ты наелся?
— Да.
Смеясь, она погрозила ему пальцем:
— Придётся тебе принять сегодня две таблетки ревеня, ничего не
поделаешь.
Шокированный, он сморщил нос:
— Послушай, Нунун, может, ты успокоишься и не будешь заниматься моим...
— Ладно, ладно! Меня это тоже касается. Высунь-ка язык! Не хочешь?
Тогда вытри усы, они испачкались в шоколаде, и давай поговорим серьёзно! Все
скучные вопросы надо решать не откладывая.
Перегнувшись через стол, она взяла руку Ангела и сжала её в своих.
— Ты вернулся. Это судьба. Ты доверяешь мне? Отныне я беру тебя под
свою опеку.
Она невольно остановилась и закрыла глаза, словно сгибаясь под тяжестью
своей победы. Ангел увидел, как внезапно кровь бросилась в лицо его
любовницы.
— Ах, когда я думаю обо всём том, что я недодала тебе, — вновь
заговорила Леа, — обо всём том, что я тебе недосказала... Когда я
думаю, что приняла тебя за одного из многих, быть может чуть более дорогого
мне, чем другие... Как же я была глупа, что не поняла сразу, что ты моя
любовь, которая бывает только раз в жизни...
Она широко распахнула глаза головокружительной, под тенями век, голубизны.
О! — взмолился Ангел про себя. — Только бы она ни о чём меня не
спрашивала, только бы не требовала немедленного ответа — я не способен
произнести ни единого слова...
Она встряхнула его за руку:
— Ну давай же будем серьёзны! Итак, мы уезжаем. Считай, что мы уже
уехали. Что ты должен сделать для них? Утряси денежный вопрос с Шарлоттой,
это самое разумное, и не скупись, прошу тебя. Как ты предупредишь их? Думаю,
письмом. По крайней мере, это сильно облегчает дело, можно написать всего
несколько фраз. Этим мы займёмся вместе. Да, ещё проблема с твоими вещами —
здесь их почти не осталось. Понимаю, такие мелочи ужасно раздражают, с ними
труднее справиться, чем с серьёзными проблемами, постарайся поменьше о них
думать. Ну зачем ты всё время обрываешь заусенцы на большом пальце ноги?
Смотри, как бы ноготь не врос в кожу!
Его нога невольно опустилась на пол. Собственное молчание давило на него, и
он с большим трудом пытался сосредоточиться, чтобы слушать Леа. Он
внимательно вглядывался в оживлённое, весёлое, властное лицо своей подруги,
и в голове его крутился один и тот же вопрос:
И почему это у неё такой
довольный вид?
Его странное состояние было столь очевидным, что Леа, которая тем временем
рассуждала, не купить ли яхту у старого Бертельми, остановилась на
полуслове.
— Подумайте, он даже не хочет сказать мне своего мнения. Ты ведёшь себя
так, словно тебе всё ещё двенадцать лет!
Ангел стряхнул с себя оцепенение, провёл рукой по лбу и устремил на Леа
полный грусти взгляд:
— С тобой, Нунун, у меня есть все шансы остаться двенадцатилетним ещё
на полвека.
Она несколько раз моргнула, словно кто-то подул ей на веки, и наступило
молчание.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она наконец.
— Только то, что сказал, Нунун. И это чистая правда. Ты не можешь не
признать этого, потому что ты человек честный.
Она решила рассмеяться ему в ответ непринуждённым смехом, за которым уже
притаился смертельный страх.
— Да ведь эта ребячливость — половина твоего обаяния, глупыш! А позднее
она станет секретом твоей вечной юности. И ты ещё жалуешься! И ещё имеешь
наглость жаловаться мне?
— Да, Нунун. А кому мне ещё прикажешь жаловаться?
Он снова взял её за руку которую она у него отняла.
— Дорогая моя Нунун, милая моя Нунун, я не просто жалуюсь тебе, я тебя
обвиняю.
Она чувствовала, как стиснута её рука в его твёрдой руке. И большие тёмные
глаза с блестящими ресницами, вместо того чтобы избегать её взгляда, молили
её о пощаде. Но ей так не хотелось путаться раньше времени.
Это пустяки, пустяки... Мне только нужно найти несколько резких слов, на
которые он ответит оскорблением, а потом надуется, и я его прощу... Вот и
всё
. Но, как назло, ей не удалось придумать сразу те самые слова, которые
могли бы изменить выражение его глаз.
— Хватит, хватит, малыш... Ты знаешь, что есть такие шутки, которых я
не выношу...
Её собственный голос показался ей неубедительным и неискренним.
Как
неудачно я это сказала... Прямо как в плохой пьесе...
Было половина
одиннадцатого, солнце добралось до разделявшего их стола, и накрашенные
ногти Леа сверкнули в его лучах. Но луч упал и на её большие красивые руки,
высветил на их мягкой, вялой коже сложные переплетения, концентрические
борозды, миниатюрные параллелограммы, подобные тем, что остаются после дождя
на подсохшей глинистой почве. Леа с рассеянным видом потёрла ладони и
повернула голову в сторону улицы, чтобы отвлечь внимание Ангела, но он
продолжал смотреть на неё, точно побитая собака. Внезапно он схватил её
стыдливые руки, которые делали вид, будто играют с кончиком пояса, поцеловал
их раз, другой, прижался к ним щекой, зашептал:
— О Нунун!.. Бедная моя Нунун...
— Оставь меня, — вскричала она с необъяснимым гневом, вырывая у
него руки.
Ей понадобилось мгновение, чтобы овладеть собой и ужаснуться своей слабости:
она чуть было не разрыдалась. Как только она смогла говорить, она заговорила
и даже улыбнулась:
— Так значит, теперь ты меня жалеешь? Но ведь ты только что обвинял
меня.
— Я был неправ, — признал он смиренно. — Ты, ты была для
меня...
И он жестом показал, что не в состоянии найти слов, достойных её.
— Была!.. — повторила она язвительно. — Да ты прямо
надгробную речь произносишь, мальчик мой!
— Ну что ты говоришь... — сказал он с упрёком. Он покачал головой,
и она прекрасно поняла, что ей не удастся его обидеть. Она напряглась всем
телом и изо всех сил старалась обуздать свои мысли с помощью одних и тех же
слов, которые твердила про себя:
Он здесь, передо мной... Полно, он всё ещё
здесь... Он в пределах досягаемости... Но разве на самом деле он здесь?..
Как она ни стремилась подчинить свои мысли этим ритмическим заклинаниям, они
всё же вырвались наружу тяжёлым внутренним стоном:
Ах, пусть мне вернут,
пусть мне вернут хотя бы то мгновение, когда я сказала ему: "Хочешь ещё
гренок, Ангел?" Это мгновение ещё совсем рядом с нами, оно не потеряно
навсегда, оно ещё не ушло в прошлое! Мы начнём всё сначала с этого самого
мгновения, а то немногое, что произошло потом, не имеет значения, я сотру
это, сотру... Я буду разговаривать с ним так, словно этих нескольких минут
вообще не было. Так о чём я буду разговаривать с ним? Да, об отъезде, о
чемоданах...
Она действительно заговорила, но сказала совершенно другое:
— Мне ясно... Да, теперь мне ясно, что я не могу обращаться как с
настоящим мужчиной с человеком, который способен из-за своей мягкотелости
привести в смятение сразу двух женщин. Ты думаешь, я ничего не понимаю? Что
касается путешествий, то ты предпочитаешь далеко не ездить, не так ли? Вчера
— Нёйи, сегодня — здесь, ну а завтра... Так где же завтра? Опять здесь? Нет,
нет, дорогой, нет необходимости лгать мне, у тебя вид приговорённого к
смерти, тут тебе не обмануть даже женщину поглупей меня, вроде той, что ждёт
тебя там...
Она резко взмахнула рукой, указывая в направлении Нёйи и опрокинув блюдо с
печеньем, которое Ангел тут же поднял. По мере того как она говорила, боль
её всё возрастала и превратилась в мучительное, агрессивное и ревнивое горе,
болтливое горе молодой женщины. Щёки её стали пунцово-красными, прядка
волос, завитая щипцами, спустилась на затылок, точно маленькая высохшая
змейка.
— Даже её, даже свою жену ты не всегда застанешь дома, когда вздумаешь
вернуться. С женщинами, милый мой, никогда не знаешь, в какой момент они
ловятся на крючок, а уж тем более — когда с него срываются!.. Ты заставишь
Шарлотту стеречь её, да? Что ж, неплохая мысль! Ах, как же я посмеюсь в тот
день, когда...
Ангел поднялся, бледный и серьёзный:
— Нунун!
— Что — Нунун? Что — Нунун? Неужели ты думаешь, что сумеешь меня
напугать? Ах, значит, ты собираешься действовать по своему разумению?
Действуй! Ты далеко уйдёшь с дочерью Мари-Лор! Но учти: хотя у неё нет плеч
и совершенно плоско сзади, это не помешает ей...
— Я запрещаю тебе, Нунун...
Он схватил её за плечи, но ей удалось встать, она с силой вырвалась из его
рук и рассмеялась каким-то хриплым смехом:
— Ну, конечно!
Я запрещаю тебе, не смей говорить ни слова о моей
жене!
Так ведь?
Он обогнул стол и подошёл прямо к ней, дрожа от возмущения:
— Нет! Я запрещаю тебе, надеюсь, ты хорошо меня слышишь, я запрещаю
тебе портить мою Нунун!
Она отпрянула в глубь комнаты, бормоча:
— То есть как?.. Что это значит?..
Он шёл за ней следом, словно намереваясь наказать её.
— Да, запрещаю! Разве так должна разговаривать моя Нунун? Что это
такое? Мерзкие жалкие уколы в жанре госпожи Пелу? И это говоришь ты, ты,
Нунун? — Он гордо откинул голову назад. — Нет, я знаю, как должна
говорить моя Нунун! Я знаю, как должна она думать! У меня было время это
узнать. Я не забыл тот день, совсем незадолго до свадьбы, когда ты сказала
мне:
По крайней мере, не будь злым... Постарайся не причинять ей боль... У
меня такое впечатление, что лань бросают на растерзание борзой...
Вот твои
слова. В них — вся ты! И накануне моей свадьбы, когда я удрал к тебе, ты
помнишь, ты мне сказала... — Голос его сорвался, и всё лицо просияло
при этом воспоминании. —
Иди, Ангел...
— Он положил руки Леа на
плечи. — И даже этой ночью, — вновь заговорил он, разве ты прежде
всего не спросила меня о том, не сделал ли я там чего плохого? Вот такой я
тебя знал, моя Нунун, такой полюбил. И даже если нам суждено расстаться,
неужели из-за этого ты станешь похожа на других женщин?..
Она смутно угадывала, что он хитрит, прячется за этими дифирамбами, и села,
закрыв лицо руками.
— Как ты жесток, как ты жесток... — запинаясь пробормотала
она. — Зачем ты вернулся?.. Я была так спокойна, я так привыкла...
Она поняла, что говорит неправду, и остановилась.
— А я — нет! — отвечал Ангел. — Я вернулся потому, что...
потому, что...
Он развёл руками, потом уронил их, потом снова поднял вверх:
— Потому что я больше не мог обходиться без тебя, и нечего тут искать
другое объяснение.
На мгновение они замолчали.
Она смотрела, поникнув, на этого нетерпеливого молодого человека, белого,
точно чайка, чьи лёгкие ноги и раскрытые руки, казалось, были готовы к
полёту...
Тёмные глаза Ангела блуждали над нею.
— Да, ты можешь гордиться, — сказал он внезапно, — ты можешь
гордиться тем, что целых три месяца по твоей милости я жил ужасной...
ужасной жизнью...
— При чём здесь я?
— При том, очень даже при том! Открывающаяся дверь — Нунун, телефонный
звонок — Нунун, письмо в почтовом ящике — возможно, от Нунун... И даже в
вине, которое я пил, я искал тебя и никак не мог найти
Поммери
, которое
пил у тебя... А ночью... О Боже!..
Он быстро и бесшумно ходил взад и вперёд по ковру.
— Да, теперь я знаю, что это такое — страдать из-за женщины, теперь я
имею право говорить об этом. И все другие, которые придут после тебя,
представляются мне просто... пылинками! Ах, как же ты сильно отравила
меня!..
Медленно выпрямившись, она теперь следила за передвижениями Ангела. Скулы у
неё были сухие и блестящие, лихорадочно-красного цвета, и от этого голубой
цвет глаз казался совершенно невыносимым. Он ходил, опустив голову, и
продолжал говорить:
— Ты и представить себе не можешь, что такое было Нёйи без тебя первое
время после моего возвращения! И вообще, всё без тебя... Мне казалось, я
схожу с ума. Как-то вечером малышка плохо себя чувствовала, я уже не помню,
что с ней было, что-то у неё болело... Мне было жаль её, но я поскорей ушёл
из комнаты, потому что ничто на свете не могло бы мне помешать сказать ей
тогда:
Подожди, не плачь, я позову Нунун, она тебя вылечит...
Кстати, ты
ведь пришла бы, да, Нунун? А какой ужасной жизнью я жил потом, в гостинице
Моррис
! Я нанял Десмона, хорошо ему платил, и вот с ним-то я и говорил
иногда по ночам. Я рассказывал ему, как будто он не знал тебя:
Старик,
другого такого тела не существует... Ты вон гордишься своим сапфиром —
спрячь его, старик, потому что у неё глаза такой голубизны, что они не
сереют даже на свету!
И ещё я ему рассказывал, какой ты могла быть вредной
и никому не позволяла одержать над собой верх, даже мне... И ещё я говорил
ему:
Когда на этой женщине шляпка, которая ей идёт, — та, Нунун, с
полями, тёмно-синяя, прошлогодняя, — да ещё при её умении одеваться, ни
одна женщина рядом с ней не устоит!
А твоя манера говорить, твоя улыбка,
твоя удивительная походка... Я говорил Десмону:
Ах, старик, такие женщины,
как Леа, — это тебе не фунт изюма...
Он прищёлкнул пальцами и остановился, задохнувшись от недостатка слов.
Я никогда ничего подобного не говорил Десмону, — подумал он. — И
всё же я ей не лгу. Десмон и так всё это понял
. Перед тем как продолжить,
он взглянул на Леа. Она всё ещё слушала его. Сидя теперь очень прямо, она
демонстрировала ему при ярком свете своё благородное осунувшееся лицо,
изборождённое горькими высохшими слезами. Невидимый груз оттягивал вниз её
подбородок и щёки, печалил дрожащие уголки рта. В этом крахе красоты Ангел
нашёл нетронутыми лишь красивый властный нос и глаза цвета голубого
цветка...
— И вот теперь, Нунун, после нескольких месяцев такой жизни я прихожу
сюда и...
Он остановился, испугавшись того, что чуть было не сказал.
— Ты приходишь сюда и находишь старуху, — сказала Леа слабым и
спокойным голосом.
— Нунун! Послушай, Нунун!..
Он бросился перед ней на колени, на его лице появилось трусливое выражение —
он был похож на ребёнка, который не может найти слов, чтобы скрыть свою
провинность.
— И находишь старуху, — повторила Леа. — Чего ты испугался,
малыш?
Она обняла Ангела за плечи и почувствовала, как напряглось, как защищается
это тело, которое так страдает из-за неё.
— Да иди же сюда, Ангел мой... Чего ты боишься? Что сделал мне больно?
Не плачь, любимый мой... Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна...
Он застонал в знак протеста и попытался отстраниться от неё. Леа коснулась
щекой чёрных перепутанных волос.
— Так ты всё это говорил обо мне, всё это думал? Значит, в твоих глазах
я была так прекрасна? Так добра? В том возрасте, когда для стольких женщин
жизнь уже кончена, я была для тебя самой прекрасной, лучшей из женщин, и ты
любил меня? Как же я тебе благодарна, Ангел мой... Самая замечательная, так
ты сказал?.. Бедняжка...
Он целиком отдался в её власть, и она держала его в своих объятиях.
— Если бы я была самой замечательной, я бы сделала из тебя мужчину,
вместо того чтобы думать только о наслаждениях. Нет, нет, самой
замечательной я не была, Ангел мой, поскольку я не отпускала тебя. А теперь
уже так поздно...
Казалось, он заснул в объятиях Леа, но его плотно сжатые веки постоянно
подрагивали, и он крепко вцепился в пеньюар, который медленно расползался по
швам.
— Поздно, слишком поздно... И всё же...
Она склонилась к нему:
— Ангел мой, выслушай меня. Проснись, любимый мой. Выслушай меня с
открытыми глазами, не бойся посмотреть на меня. Я всё-таки и есть та самая
женщина, которую ты любил, самая замечательная, как ты сказал.
Он открыл глаза, и его влажный взгляд был уже полон эгоистической, молящей
надежды. Леа отвернулась:
Его глаза... Ах! Надо скорее кончать...
Она
прижалась щекой ко лбу Ангела.
— Это была я, малыш, я, та самая женщина, которая сказала тебе:
Не
делай зла понапрасну, пощади лань... Я уже забыла об этом, но, к счастью,
ты не забыл. Ты очень поздно отрываешься от меня, мой гадкий мальчишка, я
очень долго таскала тебя за собой, а теперь на твои плечи тоже лёг тяжёлый
груз: у тебя молодая жена, возможно, будет ребёнок... Я ответственна за всё,
чего тебе не хватает... Да, да, мой любимый, благодаря мне ты оказался в
двадцать пять лет таким лёгким, таким испорченным и таким мрачным... Я очень
беспокоюсь за тебя. Ты будешь страдать сам, из-за тебя будут страдать
другие. Ты, который так любил меня...
Рука, которая медленно разрывала пеньюар, судорожно сжалась, и Леа
почувствовала на своей груди когти гадкого мальчишки.
— Ты, который так любил меня, — снова заговорила она после
паузы, — сможешь ли ты... Не знаю, как это сказать...
Он отодвинулся, чтобы слушать её внимательнее, и она чуть было не крикнула:
Положи руку обратно мне на грудь и ногти — туда, где они оставили след,
силы покидают меня, как только отдаляется от меня твоё тело
. Она, в свою
очередь, оперлась о него, стоящего перед ней на коленях, и продолжала:
— Ты, который так любил меня, ты, который будешь сожалеть обо мне...
Она улыбнулась и посмотрела прямо ему в глаза:
— Ах, как же я тщеславна!.. Так вот, ты, который будешь сожалеть обо
мне, в тот момент, когда ты почувствуешь, что вот-вот испугаешь лань,
которая есть твоё добро и твой крест, постарайся сдержаться, сам придумай в
это мгновение что-то такое, чему я тебя не научила... Я никогда не говорила
с тобой о будущем. Прости меня. Я любила тебя так, словно нам предстояло
умереть через час. Ведь я родилась на двадцать четыре года раньше тебя, я
была приговорена и тянула тебя за собой.
Он слушал её очень внимательно, с суровым видом. Она провела рукой по его
встревоженному лбу, чтобы разгладить на нём морщинку.
— Ты представляешь себе нас с тобой вдвоём, Ангел, обедающих в
Арменонвилле? Ты представляешь себе нас с тобой в обществе Лили и её юного
любовника? — Она грустно засмеялась и вздрогнула. — Ах! Со мной
всё кончено так же, как и с этой старухой... Скорей, скорей, малыш, беги
догонять свою молодость, она ещё не вся растрачена на меня, её ещё хватит и
для этой девочки, которая ждёт тебя. Ты уже отведал её молодости. Ты знаешь,
что она не может удовлетворить тебя полностью, но тебя тянет к ней. Эх! И
совсем не с этой ночи ты начал сравнивать... Не знаю, зачем это я даю вам
советы и демонстрирую душевную широту? Что я, собственно, знаю о вас? Она
любит тебя: настал её черёд дрожать, она будет страдать как возлюбленная, а
не как развращённая мамаша. Ты будешь разговаривать с ней как повелитель, а
не как капризный альфонс... Уходи, уходи скорее...
Она говорила с ним поспешно, молящим тоном. Он слушал её, стоя прямо перед
ней, с голой грудью, с развевающимися волосами, и она, не в силах устоять,
невольно потянулась к нему руками. Возможно, он угадал её движение и не стал
уклоняться. Надежда, безумная надежда, подобная той, что может появиться у
людей, летящих с башни вниз головой, вдруг вспыхнула в них, но тут же
погасла.
— Иди, — сказала она ему тихо. — Я люблю тебя. Слишком
поздно. Уходи! Но уходи сейчас же! Одевайся!
Она встала и сама принесла ему ботинки, положила перед ним смятую рубашку,
носки. Он крутился на месте и неловко двигал пальцами, словно они окоченели,
и ей пришлось самой найти ремень, галстук, но она не стала подходить к нему
близко и помогать ему.
Пока он одевался, она часто поглядывала во двор, словно в ожидании
автомобиля.
Одетый, он казался ещё бледнее, круги усталости увеличили его глаза.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она. И добавила робко,
опустив глаза: — Ты мог бы... отдохнуть... — но тут же взяла себя в
руки и заговорила с ним так, словно он находится в большой опасности: — Нет,
нет, дома тебе будет лучше... Скорее возвращайся домой, ещё нет двенадцати,
прими тёплую ванну, сразу придёшь в себя, тем более что перед этим
прогуляешься по свежему воздуху... Вот, возьми свои перчатки... Ах да, шляпа
твоя валяется на полу... Надень пальто, как бы не простудиться. До свидания,
Ангел мой, до свидания... Вот так... Передай Шарлотте...
Она закрыла за ним дверь, и молчание положило конец её отчаянным бесполезным
словам. Она услышала, как Ангел споткнулся на лестнице, и бросилась к окну.
Он спустился с крыльца и остановился посредине двора.
— Он возвращается! Он возвращается! — вскричала она, воздевая руки
к потолку.
Старая, задыхающаяся женщина повторила в удлинённом зеркале её жест, и Леа
спросила себя, что у неё может быть общего с этой сумасшедшей.
Ангел подошёл к калитке, отворил её и вышел на улицу. Уже на тротуаре он
застегнул пальто, чтобы скрыть помятую рубашку. Леа опустила шторы. Но она
ещё успела увидеть, как Ангел поднял голову к весеннему небу и каштанам,
усыпанным цветами, и стал прямо на ходу жадно вдыхать воздух полной грудью,
точно пленник, вырвавший
Закладка в соц.сетях
