Жанр: Любовные романы
Приди ко мне, любовь
...дленно не прекратишь...
- И что тогда? - Он откатился в сторону, его глаза жмурились, словно у мартовского
кота.
- Тогда... тогда я тоже буду щекотать тебя!
- Это ужасная кара, но, к сожалению, на меня это не действует.
- Бьюсь об заклад, что на этот раз подействует. - Потихоньку, кончиками пальцев
Люси стала проводить по его коже в весьма чувствительном месте, рядом с подмышками, но
Хит даже не вздрогнул.
- Ну что, убедилась? Моя шкура от шрамов стала жесткой и грубой, и теперь мне не
страшна никакая щекотка.
Мрачная тень мгновенно набежала на лицо Люси.
- Это правда?
Хит мягко рассмеялся:
- Да нет же, милочка. Я только шучу. Я и до войны не боялся щекотки.
- Мне не нравится, когда ты так шутишь. - Она взглядом окинула белеющие полоски
шрамов на его обнаженном торсе - эти страшные свидетельства былых сражений и битв.
Люси стало нехорошо, у нее заныло сердце от одной мысли, что он, ее муж, ее Хит Рэйн, был
ранен, лежал где-то в грязи или пыли, истекая кровью... Она внимательно рассматривала его
тело, отыскивая одну зарубцевавшуюся отметину за другой, и, к своему ужасу, обнаружила,
что таких меток оказалось намного больше, чем она предполагала. От шеи до ключицы
тянулся длинный тонкий шрам, на груди, близ диафрагмы, переплеталось несколько более
мелких, а по животу прямо до пупка простирался, пожалуй, самый большой. Медленно Люси
провела ладонью по плечу Хита, впервые коснувшись следа, оставленного пулей, затем
указательным пальцем погладила шрам на ключице. Ее ручка казалась такой миниатюрной и
необычайно белой на фоне бронзовой кожи Хита.
- Почему их так много? - неожиданно для себя вслух спросила она.
Хит лежал неподвижно на спине, глаза его были полузакрыты.
- Вот что происходит, милочка, когда людей посылают на бойню. Они изо всех сил
стараются... - Он помедлил, чувствуя, как она расстегивает ему брюки, а когда продолжил,
голос звучал очень нетвердо:
- Они изо всех сил стараются сделать в противнике как можно больше дырок. Синда,
какого черта ты там вытворяешь... О Боже, ну это уж слишком...
Люси наклонилась к нему и стала целовать в приоткрытые губы, в то время как ее рука
скользнула к ширинке. В ответ сильные губы Хита впились в ее уста, а ее ладонь ощутила,
как быстро возбуждается его мужская плоть.
- Похоже, ты был для них неплохой мишенью.
- На войне все одинаковы, просто я был немного выше остальных...
- Намного выше, - проворковала Люси. Хит засмеялся, взял ее шаловливую руку.
- Маленькая плутовка, сегодня ты настроена очень решительно, правда?
- Я только хотела успокоить тебя и твои раны...
- Спасибо, но они уже давно зажили, мэм. Я рад, что в те времена, когда мои раны
ныли и кровоточили, вас не было поблизости, ведь в конце войны от одной мысли о
хорошеньких девушках у меня просто темнело в глазах и бросало в жар.
- Ага, так ты скучал по обществу всех тех прелестниц из Виргинии? - Легкомысленная
улыбка моментально исчезла с лица Люси, новая мысль закралась в голову и начала бурно
развиваться:
- А у тебя была та... ну, та, по которой ты особенно скучал?
За нескромным вопросом последовала сдержанная короткая паузу.
- Нет, такой особенной "той" у меня никогда не было.
Ревнивое любопытство, однако, не было удовлетворено.
- А те дамы, которых ты "знавал" до того, как женился на мне? Они...
- Не помню.
- Что значит "не помню"?
- Я ничего не помню о них.
- Ты хочешь сказать, что не станешь рассказывать о своих похождениях. Но мне,
правда, очень интересно знать, что у тебя было с ними...
- Милочка, не утруждай себя вопросами о женщинах из моего прошлого. Джентльмен
никогда не станет распространяться об этом, тем более со своей собственной супругой.
- Но ты же больше не джентльмен. Ты сам так говорил.
- Люси, давай прекратим этот никчемный разговор.
- Хит, - вкрадчиво начала Люси, - почему же никчемный?
- Подумай, было бы тебе приятно, если бы я стал расспрашивать о том, чем ты
занималась с Даниэлем? Ты тоже ответила бы, что не помнишь.
- Но я-то как раз помню все слишком хорошо.
Хит приподнялся, опершись на локоть, и внимательным взглядом, в котором читались
и насмешка, и гнев, окинул жену.
- Да? Интересно, и что же ты помнишь? Прогулки при лунном свете по Мейн-стрит,
поцелуй украдкой, а может быть, целых два? Я полагаю, вряд ли дело заходило дальше
подобных невинностей.
- Да, вы правы, мистер Хит Рэйн, - с нарочитым пафосом ответила Люси. Про себя она
отметила, не без тщеславия, легкую тень беспокойства на лице мужа. - Я должна вам
признаться, что никто никогда не целовал меня так, как вы.
Уловив легкую иронию в ее словах, Хит тем не менее успокоился и принялся играть
ленточками ее ночной сорочки.
- Иного и быть не могло, ведь до меня ты Общалась только с холоднокровными янки.
- Боже мой, как ты любишь все обобщать. Между прочим, я тоже янки. Но меня-то ты
едва ли назовешь "халаднакровной", - последнее слово Люси произнесла с подчеркнуто
южным акцентом, точно воспроизводя манеру говорить Хита; затем, усмехнувшись,
добавила:
- Или это твоя заслуга?
- Ты становишься чрезмерно дерзкой, Люси Рэйн.
- Уж не собираешься ли ты умерить мой пыл?
- Я буду не я, если не сделаю этого.
Следующие несколько недель были очень напряженными: перед четой Рэйн открылось
широкое поле деятельности, и каждый из них столкнулся с массой трудностей. Оба с головой
окунулись в будничные дела, стараясь разрешить все проблемы и отовсюду выйти
победителями. Дни казались им слишком короткими и переполненными хлопотами, зато
ночами страсть выплескивалась через край. И все же стена, разделявшая их, еще не
рухнула, - они оба чувствовали это. Более того, эта стена с каждым днем становилась все
более монолитной и непреодолимой, ибо они ни разу так и не удосужились, а может, и не
осмелились заговорить на эту тему. Прошлое Хита - вот что было этой стеной, - туманное,
загадочное, а потому неопределенное и настораживающее. На разговоры о нем как бы
негласно было наложено табу. Но Люси все чаще и чаще натыкалась на стену в самые
неподходящие минуты. Когда бы она ни пыталась расспросить Хита о его жизни до войны,
он постоянно ускользал от ответа, используя дюжину всяческих уловок: он подсмеивался
над женой, занимался с ней любовью, порой намеренно затевал спор - в общем, делал все,
чтобы переменить тему разговора, так волновавшую Люси. То же самое происходило, когда
она задавала ему интимные вопросы. Он отнекивался ничего не значащими фразами или
вовсе умолкал. Мысль о том, что Хит вовсе не намерен до конца раскрыть душу перед
женой, брак с которой был освящен на небесах, что он не собирается делиться с ней самым
сокровенным, не желает посвящать ее в свои тревоги, не просто пугала Люси, она приводила
ее в трепет, терзала сердце. Да, он доставлял ей удовольствие, ухаживал за ней, оберегал ее -
но не более того! Люси было совершенно очевидно, что Хит ее не любил и не жаждал
полюбить. Почему? Она не могла найти ответа на этот вопрос. Впрочем, кто бы вообще смог
на него ответить?
Стремясь защитить себя, Люси выстроила стену и со своей стороны: если Хит не
желает открыть ей хотя бы малую частичку своего сердца, что ж, и ее сердце будет закрыто
для него. Нет, она, конечно, была мила с ним, смеялась и весело болтала, страстно отвечала
на его любовные заигрывания. Но никогда она не делилась с ним своими тайными мыслями,
ни разу не доверила ему своих сокровенных помыслов и желаний. Она установила рубеж
дозволенного и не позволяла ему перейти его.
И как ни горько было это сознавать, но для Люси и Хита любви не существовало. Она
ждала их там, за стеной; отверженная и покинутая, она боялась подойти к ним, да ее никто
особенно и не звал. Поэтому минуты, проведенные вместе, казались им пустым, зря
потраченным временем. Смех, заигрывания и даже любовные ласки - всего этого было
недостаточно для подлинной близости. Все было лишь игрой - оба понимали это, но
продолжали притворяться, ибо стена существовала реально и непоколебимо.
Хит возложил на Люси все хлопоты, связанные с ремонтом, отделкой и меблировкой
дома, а также выбор и обучение прислуги. Он открыл ей счета в "Джордан", "Марш и
Компани", "Хоуви Компани" и прочих крупных универсальных магазинах Бостона, где она
довольно быстро стала постоянной клиенткой. После того как она купила несметное
количество товаров в каждом из этих мест, стоило ей только показаться в дверях, как со всех
сторон подлетали швейцары и продавцы, а приказчики с улыбкой наперебой приветствовали
ее:
- О, здравствуйте, миссис Рэйн!
- Доброе утро, миссис Рэйн!
- Добро пожаловать, миссис Рэйн!
- Как приятно вновь видеть вас в нашем магазине, миссис Рэйн!
Следует заметить, что требовалось известное мастерство, чтобы за столь короткий срок
снискать уважение и расположение известных своей сдержанностью и скупостью на слова
бостонских торговцев. По вечерам Люси развлекала Хита своими рассказами о том, как
перед ней склонялись и трепетали все клерки и менеджеры.
Сколько раз пришлось Люси принимать ответственные решения. Ее воспитание не
позволяло бросать деньги на ветер, она не была готова тратить большие суммы - до сих пор
их просто у нее не было. Выбрать диван или купить фарфоровый сервиз - это куда ни шло,
но обставить целый дом, да еще такой огромный - задача весьма непростая! Дело
осложнялось еще и тем, что ей очень хотелось произвести своими покупками благоприятное
впечатление на мужа. Как она волновалась, когда заказывала ковры и мебель на тысячи
долларов: "Господи, совершенно очевидно, что выбрала не то; вот пуфик едва ли подходит
по стилю к спальному гарнитуру, хотя и очень мил, а этот ковер такой приятной расцветки,
но куда его положить - в гостиной или кабинете Хита?!" Консервативная бостонская
аристократия, которую предполагалось принимать в новом доме, всегда очень щепетильно
оценивала внешний вид и внутреннюю обстановку. Хит же постоянно заявлял, что не
намерен заканчивать свой век в таком мрачном доме, что его вкусы более современны, чем у
новых англичан. Всюду необходимо было искать компромисс, а это не всегда было легко.
Итак, Люси большую часть времени посвящала совершенно новому для себя занятию,
и поскольку вокруг нее не было ни единой души, кто мог бы подсказать или покритиковать
ее выбор, приходилось во всем полагаться только на собственный вкус и эстетическое
воспитание. Ей совсем не нравилась мебель пестрой расцветки, мода на которую была в
самом разгаре. Она предпочитала чистые тона и спокойные узоры без излишних украшений.
Окна Люси решила задрапировать простыми бархатными шторами, которые в теплую погоду
можно было бы менять на легкие занавески из блестящего муслина. Портьеры из шерстяной
ткани, с кисточками бахромы, должны были окаймлять дверные проемы в каждой комнате, а
в холода защищать дом от сквозняков.
Семейная гостиная была выдержана в голубых и розовых тонах, на окнах висели
кружевные гардины. Но истинную гордость Люси составляли стены, задрапированные
парчой с романтическим названием "Замок у моря": по кремовому полю распустившиеся
розы и зеленые гирлянды из листьев и нежных орхидей. Небольшая зала для приемов
смотрелась куда ярче: сверкающая полированная мебель из ореха на смешанном фоне из
ярко-синего, изумрудно-зеленого и ярко-красного цветов.
Со спальней Люси возилась дольше всего. Из цветовой гаммы она отдала предпочтение
замысловатому сочетанию слоновой кости, бледно-голубого и нежно-персикового.
Старомодную, с высокими стойками кровать украшал свисающий с потолка балдахин,
сделанный из той же ткани, что и занавески на окне. Люси купила целый набор шелковых
ниток и множество разнообразных узоров для вышивания диванных подушек, ковриков под
ноги и ламбрекенов - украшений из ткани на дверных и оконных проемах. Рукоделие,
безусловно, отнимало у нее массу времени, но зато какой вид приобрела спальня,
украшенная орнаментами и узорами ручной работы, - настоящее уютное семейное
гнездышко. Оставшаяся на память о матери статуэтка, та самая, которую Люси чуть было не
оставила впопыхах в отцовском доме, заняла видное место на каминной полке. Теперь,
проходя по дому, Люси испытывала безмерное удовлетворение, любуясь каждой вещицей,
обращая внимание на мельчайшую деталь. Да, она наконец ощутила себя хозяйкой
собственного дома: здесь, среди этих роскошно убранных комнат, от которых веет покоем и
уютом, она намерена провести не год и не два.
Обосновавшись в офисе "Экзэминер", Хит сразу же взялся за работу и довольно
быстро пришел к выводу, что избранный им путь вывода газеты из кризиса оказался куда
более сложным и извилистым, чем он ранее предполагал. Консервативные по своей натуре
бостонцы относились к новым идеям и веяниям с крайней настороженностью, если не
сказать с подозрительностью. Для Хита это означало одно - необходимо найти золотую
середину: пробивать дорогу своим новшествам, но при этом не переступать определенной
черты и не возноситься со своими планами слишком высоко. В общем, чтобы и волки были
сыты, да и овцы целы. Не склонному к конформизму южанину приходилось нелегко. То, что
он считал либеральным, другие принимали за крайний радикализм, - это он хорошо осознал.
Приходилось учиться искусству общения с новыми англичанами у Дэймона, прислушиваться
к его суждениям и советам.
Дэймон, урожденный янки, нутром чувствовал сущность своих соплеменников и хотя,
как и Хит, рвался вперед, но всегда вовремя улавливал момент, где и когда следовало
остановиться в реализации новаторских прожектов, чтобы вовсе не разрушить их. Он
слишком хорошо знал этот край и живущий здесь народ. Его статьи, как правило, были
блестящими - всегда к месту, честные, открытые, но благоразумные. Ко всему прочему
Дэймон оказался превосходным редактором, практически никогда не совершал ошибок с
точки зрения профессионализма. Однако его отношения с сотрудниками оставляли желать
лучшего. Чтобы газета смогла наконец стать на ноги, следовало в первую очередь убедить в
возможности успеха рядовых исполнителей, но особой популярностью в редакции Дэймон
как раз и не мог похвастаться. Он был малообщителен, нетерпим к промахам коллег, к тому
же слишком непреклонен. В душе Хит называя это типичной заносчивостью новых
англичан.
Хит, напротив, воспитывался в обществе, где личное обаяние вкупе с
взаимопониманием почиталось как жизненно важное условие существования, как пища,
воздух и сон. В любой ситуации южанин находил способы уладить ссору и успокоить
обиженных. С помощью самых различных ухищрений он добивался от сотрудников того, что
хотел. Целыми часами он мог беседовать с наиболее талантливыми журналистами, обсуждая
их статьи, идеи, исподволь окольными путями подводя их к собственной точке зрения, даже
если первоначально эти люди не до конца воспринимали ее. Хорошо зная истинную цену
похвале, Рэйн старался быть справедливым к работникам, но не льстил им и скорее был скуп
на одобрения.
Сильные, понятные и своевременные репортажи, в основе которых лежали личный
опыт и мастерство, - вот что должно было стать залогом успеха "Экзэминер". Хит
намеревался изменить периодичность выхода газеты, добавив воскресный выпуск. Кроме
того, он хотел изменить структуру макета самого издания таким образом, чтобы все
рекламные материалы печатались бы на внутренних, а не на внешних полосах. И еще он
задумал увеличить размеры заголовков не просто на один-два пункта, а в два, а то и в три
раза. Тогда бы газета выгодно отличалась и от "Геральд", и от "Джорнэл", поскольку
крупными, броскими заголовками "Экзэминер" сразу привлекала бы внимание читателей. До
появления реальных результатов его усилий требовались месяцы кропотливой работы, но
уже сейчас компаньонам удавалось поддерживать стабильный тираж и, более того, чуть
увеличить его. Медленно, но верно все они учились работать единым коллективом; Редмонд,
который ранее выказывал независимость с норовистостью чистокровного жеребца, и тот
поостыл и стал вести себя мягче.
В дверь кабинета главного редактора "Экзэминер" постучали.
- Войдите, - крикнул Хит, узнав Дэймона Редмонда по характерному озабоченному
стуку. Рэйн занимал единственную отдельную комнату на всем этаже, а компаньону был
отведен уголок в большом помещении, где работали остальные сотрудники редакции. Такая
расстановка преследовала две цели: во-первых, Редмонд становился менее замкнутым и
более доступным для всех работников; во-вторых, он, как выпускающий редактор, имел
возможность непосредственно контролировать рабочий процесс. У Дэймона была странная
привычка каждые полчаса вставать из-за стола и разминать ноги. Он медленно прогуливался
по бухгалтерии, редакционному отделу, наборному цеху, цепкий взгляд его черных глаз
подмечал каждую деталь, каждую мелочь.
- Что-нибудь новенькое? - спросил Хит, не отрываясь от рукописи, лежавшей перед
ним.
- Еще один ответный удар по ратификации Четырнадцатой поправки. По телеграфу
передано сообщение о землетрясении в Сан-Франциско. На питьевом бачке в углу
редакционной появилась новая вмятина.
- Дэймон, я испытаю неимоверное облегчение, если ты перестанешь сваливать в одну
кучу землетрясения и вмятины на бачках.
На лице Редмонда возникла одна из редких улыбок.
- Но я-то знаю, последствия которой из двух новостей мне придется незамедлительно
испытать на себе.
- Всегда удивляюсь, откуда в тебе столько сострадания?
- Возможно, мой характер изменится к лучшему, если я не буду вынужден
просиживать в редакции до трех часов утра, чтобы подготовить номер в печать.
- Когда у тебя появится жена, к которой ты должен будешь спешить после работы, я
начну чувствовать себя виноватым... по отношению к ней.
- В таком случае я сразу же поставлю тебя в известность, как только появится
подходящая кандидатура на это место.
- Уверен, что где-то тебя поджидает красавица, - сухо ответил Хит. - Но ты найдешь
ее гораздо быстрее, если станешь обращать свое драгоценное внимание сначала на женские
достоинства, а уже потом на родословную, а не наоборот.
- Мне с детства привили здоровое уважение к хорошей родословной и знатному
генеалогическому древу. Ты сам знаешь, плохая кровь не замедлит сказаться на потомках.
- Не собираюсь переубеждать тебя, но, по-моему, не так уж и важно, кем был
прапрапрадедушка твоей избранницы. Ведь не с ним ты будешь ложиться в постель каждую
ночь, не так ли?
- Я полагаю, что нет, - ответил Дэймон. Хит мгновенно изменил тему разговора:
- Так зачем ты пришел?
- Транспорт. У подъезда дежурит всего один извозчик, который должен обслуживать
репортеров, выезжающих на специальное задание. Но в основном им распоряжается Рэнсом,
часами дежуря в этой коляске у подъезда городского полицейского управления. Получается,
что другие просто не могут воспользоваться наемным экипажем. А мы постоянно твердим
им, что они должны сами разыскивать новости, а не ждать информации из вторых рук.
Репортера кормят ноги... лошади. Когда происшествие случается далеко отсюда, разве мы
вправе требовать от них оперативности, если...
- Хорошо, я понял. Мы наймем еще одного извозчика.
- И еще, - вежливо продолжал Дэймон. - Ко мне тут подходили представители разных
отделов, пожелавшие остаться неизвестными. Они просили поговорить с тобой о том, что
есть у всех членов бостонской газетной братии, у всех, кроме "Экзэминер".
- Какого черта им еще недостает?
- Швейцара.
- Швейцара? - скептически переспросил Хит.
- Да, швейцара, чтобы собирать визитные карточки у посетителей.
- Черт побери!
- Таково соображение престижа.
- Передай им, - ответил Хит с угрожающим спокойствием в голосе, - что мы
обязательно поставим у дверей швейцара, едва они начнут выпускать газету, которую можно
будет использовать не только в уборной.
Заканчивалась отделка дома Рэйнов. Легкая паника охватила Люси, когда привезли
новую мебель, и она очутилась посередине прихожей в окружении рулонов обоев,
развернутых прямо на полу. Хозяйка кружилась как белка в колесе; со всех сторон на нее
сыпался град вопросов.
- Миссис Рэйн, куда прикажете поставить этот стол?
- Миссис Рэйн, это обои для первой комнаты на втором этаже или для второй комнаты
на первом?
- Извините, мэм, вы хотели поставить этот диван у стены или по центру?
- Миссис Рэйн, вы просили покрасить лепнину в столовой в голубой или кремовый
цвет?
- Стоп! - выкрикнула Люси, схватившись руками за голову. Сделав глубокий вздох,
она медленно посмотрела в глаза каждому из вопрошавших и быстро выдохнула:
- Этот стол нужно поставить между двумя бархатными креслами в гостиной. Обои -
первая комната, второй этаж. Диван должен стоять у стены. Лепнину покрасить в кремовый
цвет.
Едва получившие ценные указания рабочие рассеялись по дому, как в дверях прихожей
возникла очередная пара посыльных, обвешанная множеством пакетов.
- Миссис Рэйн...
- Миссис Рэйн...
Если бы еще хоть один человек произнес в это мгновение ее имя, Люси, наверное,
сошла бы с ума...
- Мистер Рэйн, вы хотели меня видеть?
- Да, - сказал Хит и, отшвырнув перо, облокотился руками о стол. - Садитесь, Бартлет.
- Спасибо, сэр.
- Вы припоминаете наш разговор двухдневной давности по поводу персональных
интервью?
- Конечно, сэр.
- Так как это относительно новая область деятельности в журналистике, никому до сих
пор не удавалось написать что-нибудь приличное по данной теме. Исключение составляет
чикагская "Сан" и, пожалуй, нью-йоркская "Трибюн". Однако интервью очень важны и для
нашей газеты, Бартлет. Жизнь известных людей интересует читателей.
- Я помню, вы говорили мне...
- Когда вы настраиваетесь, Бартлет, и собираетесь с мыслями, у вас получаются
довольно... сносные работы. А посему именно вам я и поручил взять интервью у мэра города
Шортлефа.
Пристальный взгляд голубых глаз Рэйна буквально пригвоздил к стулу молодого
репортера. Тот тревожно заерзал на месте. У главного редактора "Экзэминер" был
разработан собственный метод руководства, и он старался придерживаться избранного
курса. Сочетание свирепого, пронизывающего взгляда и мягкой манеры речи способно было
выбить из колеи даже очень дерзкого, нахального сотрудника.
- Сэр, позвольте мне объяснить, почему...
- Бартлет, вы, кажется, позабыли, что я вам когда-то говорил.
- А что именно, сэр?
- Людей не интересуют старые новости. - Хит замолчал и неожиданно громко хлопнул
ладонью по столу, заставив Бартлета подскочить на стуле. Главный редактор не упускал
случая воспользоваться театральными эффектами в общении с подчиненными. - Черт
побери, всем уже давно известно, что Шортлеф ездил в Гарвард. Все давным-давно знают о
его намерениях построить несколько новых улиц в городе. Каждая собака в округе может
вам рассказать, что мэр состоит членом практически всех исторических обществ в штате.
Скажите мне ради всего святого, есть ли смысл в сотый раз писать обо всем этом?! Даже
последнему дураку после прочтения так называемого интервью с мэром стало бы ясно, что
вы не задали ему много нужных вопросов. Почему он тратит столько времени на свои
упражнения в области истории, вместо того чтобы организовать нормально работающую
пожарную службу города? Почему его не волнует проблема городских парков? Каково
мнение главы города по поводу Закона о тарифах, принятого с подачи сенатора Морилла?
Что делается для помощи бедным? Что он думает об отношении бостонской общественности
к новому законодательству о Реконструкции? И последний, главный вопрос, Бартлет, теперь
уже вам: почему вы не задали мэру все эти вопросы?
- Но, сэр, когда я брал интервью, в приемной мэра было полно народу...
- Ну и что? - Терпение Хита стремительно падало к нулевой отметке. - Какое это
имеет отношение к вашему заданию?
- Джентльмен не может позволить себе докучать кому бы то ни было вопросами в
присутствии посторонних.
- Бартлет, - простонал Рэйн. - Боже милостивый! Это же ваша работа! Вы не
понимаете? Нет, вы не понимаете. - Он тяжело вздохнул, подумал несколько секунд и вновь
обратился к репортеру, который очень напоминал ему барана:
- Ладно, сформулируем задачу таким образом, чтобы вы ее наверняка поняли.
Отправляйтесь к Шортлефу и попросите его кое-что уточнить...
- Но...
- Если он будет возражать, скажите ему в лоб, что вряд ли дурная слава пойдет на
пользу мэру Бостона. А когда будете брать интервью, понимаете, Бартлет, брать интервью, а
не выдавливать из себя никчемные вопросы, спросите у него о пожарной команде или о
тарифах. Единственное условие - вопросы должны быть свежие, спорные, понимаете? И
если вы сумеете привезти мне ответ хотя бы на один из них, всего на один, Бартлет, я
увеличу вам жалованье на десять процентов. Сразу. Вам все ясно?
- Да, сэр.
- Дерзайте, Бартлет. Постарайтесь задать мэру побольше каверзных вопросов, потому
что за десятью процентами идут пятнадцать, потом двадцать и так далее...
Новый дом четы Рэйн был почти готов, набран полный штат прислуги, включая кучера,
повара, двух горничных и привратника. У миссис Рэйн появилось много свободного
времени. Одна дама, с которой Люси познакомилась в магазине, пригласила ее в Клуб
новоанглийских женщин, проводивший по пятницам лекции и совместные ленчи. Чтобы
как-то развлечь себя, Люси завела множество новых знакомств и стала посещать
общественные собрания и салонные дискуссии. О как они отличались от тех клубных
заседаний, на которых она присутствовала в Конкорде! В салонах Бостона и словом не
упоминалось о модных нарядах, мелких городских скандалах и любовных похождениях.
Местные светские дамы предпочитали обсуждать вопросы политики, литературы, слушать
лекции известных политиков и деятелей просвещения. Но самое главное - они спорили!
Конечно, вежливо, но спорили - о преимуществах и недостатках, о будущих переменах.
Люси с восхищением внимала всему: как выступал иностранный государственный деятель,
как спорили два заслуженных профессора из Гарварда.
Люси жадно впитывала в себя новые сведения и свежие идеи. А в какой восторг
приходила она, ког
...Закладка в соц.сетях
