Жанр: Любовные романы
Навек с любимым
...твовать себя крайне неуютно.
— Хорошо, — сказал Поппи и встал из-за стола.
— Трэвис, а мы сегодня покрасили домик Красотки! — сообщила
Грэтхен. Она схватила Трэвиса за руку. — Пойдем, посмотрим, какой он
стал красивый!
— Иди, пусть она тебе покажет, — обратился к Трэвису Поппи. —
А я принесу кофе.
Трэвис и Грэтхен исчезли за дверью, а Фрэнсин занялась мытьем посуды. Они с
Поппи заключили соглашение, что будут по очереди готовить и мыть посуду
после вечерней трапезы. Сегодня была ее очередь.
— Этому парню самому пора иметь детей, — заметил Поппи.
Фрэнсин пристально поглядела на него: ей показалось, что он пытается дать ей
понять, что знает о ее секрете. Он стоял в дверном проеме и смотрел на
Трэвиса и Грэтхен, и Фрэнсин решила, что это было лишь простым невинным
замечанием.
— Если верить Бетти Джин, то половина женщин в городе желают соединить
с ним судьбу, — ответила Фрэнсин.
— Может быть, но он, похоже, никем не интересуется. — Он отошел от
двери и налил две чашки кофе. — А почему бы и тебе не налить себе кофе
и не посидеть с нами, когда ты все здесь закончишь?
Фрэнсин удивленно посмотрела на него.
— Может, и посижу несколько минут, — согласилась она.
Он кивнул, а потом исчез за дверью. Фрэнсин поглядела ему вслед. Неужели дед
захотел побыть в ее обществе?
Трэвис говорил, что Поппи, вероятно, изменился за эти пять лет. Фрэнсин даже
думать об этом не желала. Для меня, что бы он ни предложил, будет слишком
поздно и слишком мало. Разве не так?
Она быстро покончила с посудой и вышла с чашкой кофе на крыльцо. Поппи сидел
в качалке. Трэвис растянулся в шезлонге. Грэтхен играла с Красоткой, пытаясь
научить щенка приносить палку.
Фрэнсин опустилась на верхнюю ступеньку крыльца и прижалась головой к
перилам. Был прекрасный вечер. Свежий ветерок разогнал дневной жар и принес
ароматы цветущих растений.
Грэтхен, очевидно устав бегать за палкой, присела рядом с матерью на
ступеньке.
— Что скажешь, крошка? — Фрэнсин смахнула прядь темных волос со
лба дочурки.
— Мамочка, ты поиграешь со мной?
— Во что? — спросила Фрэнсин.
— Не знаю. — Грэтхен задумчиво насупилась. — В какую-нибудь
смешную игру. — И тут ей в головку пришла идея, и личико ее
загорелось. — Я знаю... почему бы нам не поиграть в прятки?
— О, милая, я не думаю, что кто-нибудь захочет играть в прятки, —
ответила Фрэнсин.
— Но ведь это так весело. Ну пожалуйста! — принялась упрашивать
Грэтхен.
Поппи поставил рядом с собой кружку.
— Я думаю, что у меня хватит силенок поиграть с вами в прятки.
Грэтхен вскочила и обняла старика.
— О, Поппи, я знала, что ты — самый лучший дедушка во всем мире! —
воскликнула она.
Поппи нахмурился и прочистил горло.
— Ты просто замучишь нас до смерти, пока мы не начнем с тобой играть.
Трэвис встал и непринужденно улыбнулся.
— Я должен предупредить тебя, Грэтхен. Я самый лучший прятальщик в
мире. Много лет назад, когда мы с твоей мамой играли в прятки, у нее уходило
много часов, чтобы отыскать меня.
Грэтхен широко раскрыла глаза.
— Вы с мамой играли в прятки?
Трэвис кивнул, задержав взгляд на Фрэнсин, и в его глазах она заметила
воспоминания о тех беспечных детских забавах. Фрэнсин улыбнулась ему в
ответ, на миг позволив и себе насладиться ушедшим прошлым.
— Если мне не изменяет память, я тоже не была растяпой, когда дело
доходило до поиска укромных мест, — ответила она ему.
— О, нам будет так весело! — Грэтхен подпрыгивала и хлопала в
ладоши от возбуждения. — Ну ладно. Я буду водить и стану считать до
ста, а вы, ребята, прячьтесь.
Она забежала за большое дерево в саду, плотно зажмурила глаза и начала
считать. А взрослые, не теряя времени, бросились врассыпную с крыльца. Поппи
направился в сарай, Фрэнсин же, оглядевшись, пыталась найти более подходящее
место. Неподалеку рос большой дуб, но, побоявшись, что на него в первую
очередь обратит внимание Грэтхен, Фрэнсин продолжила поиски.
Кукурузное поле — вот то, что надо! Зная, что высокая кукуруза — отличное
место, где почти невозможно друг друга найти, она быстро побежала по узким
междурядьям, пока не исчезла из виду. Девочка пропускала некоторые числа и
уже добралась до сорока.
— Сорок два... сорок восемь... — считала Грэтхен, и Фрэнсин
подумала, что ей надо бы позаниматься с девчуркой, чтобы та лучше запомнила
цифры.
— Великие умы всегда мыслят одинаково.
Она подпрыгнула: Трэвис стоял рядом с ней. Макушку его украшали шелковистые
волоски кукурузы. Она, усмехнувшись, сняла у него с головы шелковистую
прядь.
— Сдавайся, халтурщик. Я первая прибежала сюда.
— Поле большое, здесь наверняка хватит места для нас обоих.
Однако, когда он приблизился к ней, Фрэнсин почувствовала, что поле как-то
неожиданно сжалось, став совсем маленьким. Он стоял настолько близко, что
она ощущала его запах: запах свежести, аромат мятного мыла и легкого
терпкого одеколона.
Она хотела убежать, найти другое место, где нельзя было бы ощущать близость
его тела.
— Спрятались вы или нет... я иду! — закричала из-за дерева
Грэтхен, и Фрэнсин, поняв, что, если сейчас она тронется с места, Грэтхен
заметит движение в кукурузе, вместо этого опустилась на землю.
Трэвис сделал то же самое и улегся так близко к ней, что она ощутила
исходивший от его тела жар. Фрэнсин тут же села, пытаясь хоть как-то
отдалиться от него. Она нахмурилась, а Трэвис между тем сел рядом, тесно
прижав бедра к ее ногам.
— Ты помнишь ту ночь, когда мы спрятались на кукурузном поле, а Поппи,
проклиная тебя, бушевал из-за твоих отметок? — спросил Трэвис.
Несмотря на то что ее смущала его близость, Фрэнсин не могла удержаться от
улыбки при этом воспоминании.
— Ты помнишь, как он был зол? Я думала, он поймает меня и спустит с
меня шкуру!
— Он знал, что ты достаточно умна, чтобы учиться гораздо лучше, —
заметил Трэвис, глядя на нее добрыми глазами.
— Так оно и было, — легко согласилась она.
Он нагнулся к ней ближе и обдал ей щеку своим теплым дыханием.
— Тогда я в первый и единственный раз увидел, как ты плачешь. —
Кончиком пальца он нежно, — как перышком, провел у нее по щеке. —
По лицу твоему стекали большие, прозрачные слезы, и я хотел закричать,
наорать на Поппи за то, что он заставил тебя так плакать.
У Фрэнсин быстро забилось сердце, а во рту пересохло. Она понимала, что ей
лучше бы сбежать от Трэвиса, не позволять ему трогать ее, да еще так ласково
и откровенно. Но она не могла. Она словно застыла на месте, плененная его
близостью.
— Ты так боялась, что Поппи отошлет тебя обратно. И часами плакала у
меня на руках.
Фрэнсин слегка кивнула головой, мечтая о том, чтобы он убрал с ее щеки руку,
и одновременно желая, чтобы он этого не делал.
— Я подумала, что в конце концов слишком сильно оттолкнула его от
себя. — Фрэнсин закрыла глаза, припоминая, какие чувства овладевали ею
в ожидании вспышки гнева Поппи.
В такие моменты она понимала, что, хотя и ненавидела свою жизнь здесь, с
Поппи, сама мысль о том, что ей пришлось бы жить где-нибудь в другом месте,
казалась ей еще более ужасной. А иногда она думала, что, если ей придется
жить без Трэвиса, она погибнет. Теперь она знала, что это не так.
— Фрэнсин. — Голос его прозвучал тихо, и когда она открыла глаза,
то сразу поняла, что он собирается ее поцеловать. Но да поможет мне Бог, я
сама этого хочу!
Губы его коснулись ее губ, сначала робко, а потом все более страстно.
Сладкие, знакомые ощущения ворвались в нее, пробуждая страсть и желание.
Последние пять лет она провела, пытаясь забыть его жаркие поцелуи,
обжигающие прикосновения. Но один-единственный поцелуй перевернул в ней все,
возвратив прежние ощущения. Ее затопили воспоминания о той незабвенной ночи,
когда они любили друг друга.
Он теребил пальцами ленточку, что связывала ее волосы. Наконец ему удалось
их распустить; густые пряди рассыпались по спине. Зарыв в них лицо, он
вдыхал этот сладостный аромат.
— Поппи, я тебя нашла! — как сквозь туман до сознания Фрэнсин
долетел восторженный смех Грэтхен, и она отшатнулась.
Взгляд Трэвиса был переполнен жадной, ненасытной страстью, как тогда, много
лет назад. Ее испугало, что страсть по-прежнему не оставляла их, несмотря на
расстояние и время. Они и тогда не могли насытиться любовью, и, уж конечно,
не могли позволить себе этого сейчас.
— Поппи водит, Поппи водит! — вопила Грэтхен.
— Не надо тебе было этого делать, — тихо произнесла Фрэнсин,
подняв руку и коснувшись своих губ.
В темных, бездонных глазах Трэвиса промелькнули задорные искорки.
— Я знаю. — Потом он поднялся и побежал к крыльцу, где уже стояли
Грэтхен и Поппи.
Фрэнсин еще несколько мгновений сидела в зарослях кукурузы, пока сердце ее
не успокоилось и дыхание не восстановилось. Она заметила на земле свою ленту
и поспешно стянула волосы в привычный хвост.
Обретя наконец душевное равновесие, Фрэнсин поднялась и медленно пошла туда, где ее ждали остальные.
Они еще три раза сыграли в прятки. Фрэнсин уже более осторожно выбирала для
себя укромные места, чтобы не столкнуться ненароком с Трэвисом. Тут
наступили сумерки, и дальше играть стало невозможно.
— Пора мыться и спать, — сказала Фрэнсин Грэтхен.
— Да, и мне уже надо домой, — спохватился Трэвис.
— До свиданья, Трэвис, — сказала Грэтхен и потянула его вниз,
чтобы поцеловать в щеку. — Мы еще будем играть, и я найду тебя, где бы
ты ни спрятался.
Он засмеялся и нежно коснулся кончика ее носа.
— До свиданья, дорогая. Крепко спи, и пусть не кусают тебя комары!
Грэтхен засмеялась. Трэвис выпрямился и посмотрел на Фрэнсин.
— Доброй ночи, Фрэнни.
Она кивнула; он вышел, забрался в свой пикап. Фрэнни! Никто, кроме Поппи и
Трэвиса, не называл меня так, с тоской в сердце подумала Фрэнсин. Она
следила за огнями его грузовика и оставалась на крыльце, пока он не вошел в
дом и в гостиной не зажегся свет.
Думает ли он сейчас обо мне? О нашем поцелуе? Почему, ну почему он поцеловал
меня? И почему я позволила ему сделать это? Она повернулась и вошла в дом.
Поппи уже исчез в своей спальне, а Грэтхен готовилась к купанию.
Час спустя Фрэнсин уложила приятно пахнувшую, чистенькую Грэтхен в постель.
Потом присела на край кроватки и погладила дочку.
— Спокойной ночи, дорогая, — сказала она.
Грэтхен взглянула на маму сквозь полуопущенные ресницы.
— Как здорово было играть в прятки, правда, мамочка?
— Очень здорово, — ответила Фрэнсин.
— А мы можем остаться здесь навсегда, мамочка? Мне здесь нравится. Я
люблю Поппи и дядю Трэвиса.
— Дядю Трэвиса?
Грэтхен хитро улыбнулась.
— Я решила притвориться, что он — мой дядя. Мне он ужасно нравится.
— А ты не будешь скучать по Нью-Йорку и всем твоим друзьям в детском
саду?
Гретхен задумчиво сморщилась.
— Да, я буду по ним скучать, но мне здесь нравится больше, чем в Нью-
Йорке.
Фрэнсин нагнулась и поцеловала ее.
— Теперь засыпай. Уже поздно. Мы завтра с тобой поговорим.
Грэтхен кивнула и закрыла глаза. Фрэнсин вышла из комнаты. Ее смутил этот
разговор. Я не хотела бы, чтобы Грэтхен здесь понравилось. Ведь это только
все осложнит.
Она вышла на крыльцо, где уже полностью царствовала ночь. Сев на кресло-
качалку, она поднесла пальцы к губам, вспоминая поцелуй, которым они
обменялись с Трэвисом. Нельзя, чтобы это повторилось вновь. Не хочу, чтобы
Трэвис проник в мое сердце. Больше, чем когда-либо, она понимала, как важно
для нее сейчас собрать деньги и уехать... уехать прежде, чем сердце ее снова
будет разбито.
Трэвис соскочил с дивана и схватил трубку звонившего телефона.
— Алло?
— А, ты дома. Я пыталась дозвониться раньше, но никто не брал
трубку. — Голос Сьюзи доставил ему несказанное удовольствие.
— Я был у Поппи, — объяснил Трэвис. Он перенес на диван телефон и
уселся поудобнее.
— О, да, я слышала, Фрэнсин приехала в город.
— Да.
— Итак?
Трэвис почувствовал в голосе сестры нетерпеливые нотки.
— Что
итак
? — раздраженно спросил он.
После своего недавнего замужества сестра, похоже, назначила себя его личной
свахой.
— Итак... ты уже видел ее? Остались ли между вами какие-нибудь искорки
чувства?
Искорки? — усмехнулся про себя Трэвис. Черт побери, я почувствовал
шквальный огонь, а не искорки, когда целовал Фрэнсин. Однако он никому не
собирался в этом признаваться, особенно своей доброй, чрезмерно любопытной
младшей сестренке.
— Сьюзи, это все в прошлом. Фрэнсин и я — мы были просто чокнутыми
детьми.
Сьюзи так громко вздохнула, что было слышно даже по телефону.
— Я просто подумала... понадеялась...
— Да ну, не надо, — перебил ее Трэвис. — Фрэнсин приехала
сюда ненадолго, отдохнуть. Она занята карьерой. У ее ног весь Нью-Йорк. А в
этом городе, я уверен, полно всевозможных умных, респектабельных мужчин,
которые могут повести ее в модные рестораны, на постановки на Бродвее. И ей,
конечно же, никакого дела нет до простого фермера. — Почему-то от одной
мысли об этих городских пижонах, встречающихся с Фрэнсин, сердце у него
болезненно сжалось.
— Трэвис, для меня ты всегда будешь больше, чем простой фермер, —
мягко пожурила его Сьюзи. — Для меня ты всегда был героем.
Он улыбнулся, от слов сестры по всему телу растеклось тепло. Уж я-то никогда
не считал себя героем. Я просто человек, который занимается своим делом,
делает то, что считает нужным для своей семьи и для тех, кого любит. Однако
мне ясно одно: я буду настоящим глупцом, если забуду, что я — простой
фермер, довольный своей неприхотливой жизнью. Этого было недостаточно для
Фрэнсин пять лет назад... и уж тем более мало будет сейчас.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Фрэнсин протерла стойку и посмотрела на часы. Девять тридцать. Еще тридцать
минут, и можно будет повесить на дверь табличку
Закрыто
и поехать домой.
Бетти ушла двадцать минут назад, объявив, что здесь слишком мало народа,
чтобы торчать тут обеим. Весь вечер в ресторане практически не было
посетителей, и Бетти объяснила Фрэнсин, что так всегда бывает по средам.
Когда всё столы и стойки были протерты, Фрэнсин налила себе чашку кофе,
усевшись на табурет в конце стойки.
Из кухни доносился шум: там повар Бенни Уолтон мыл посуду. Он несколько
минут назад закрыл гриль, сказав Фрэнсин, что если вдруг кого-то принесет в
столь поздний час, то ему придется довольствоваться десертом и напитками.
Она медленно потягивала кофе. Ей трудно было поверить в то, что вот уже две
недели она находилась дома. Работа в ресторане и занятия с Грэтхен занимали
все ее время, и дни пролетали так быстро, что даже становилось немного
страшно.
Иногда в ресторан приезжали ее бывшие одноклассники, которые удивляли
Фрэнсин своим дружелюбием. Очевидно, в их глазах она сделала большую
карьеру, стала известной актрисой. О ее незначительной роли в мыльной опере
они говорили с забавной смесью зависти и благоговения.
Все это казалось Фрэнсин странным: она до сих пор помнила, как многие из них
жестоко преследовали ее:
ноги-зубочистки
,
тощая сиротка
. Больше, чем кто-
либо другой, Фрэнсин знала, как жестоки могут быть дети по отношению друг к
другу. Она была среди них белой вороной. Отчасти по причине того, что у нее
одной в классе не было родителей. А всевозможные различия всегда разъединяют
детей. Другая причина заключалась, видимо, в том, что Поппи обладал
репутацией брюзгливого, неуживчивого человека и все городские дети
побаивались его.
Однако теперь эти дети выросли и жаждали стать доверенными
телезвезды
из
Нью-Йорка. Фрэнсин с трудом сдерживала раздражение. Они остались такими же
детьми.
Зазвенел колокольчик. Фрэнсин подняла голову и, увидев, что в ресторан
входит Трэвис, мгновенно напряглась. Они не встречались с того времени, как
поцеловались на кукурузном поле.
Пару дней после этого она провела, прилежно стараясь не думать о
случившемся. Но едва поздоровалась с ним, как губы ее защипало, словно они
вспомнили все удовольствие и весь жар того поцелуя.
— У тебя такой вид, словно ты погрязла в работе, — тепло улыбнулся
ей Трэвис.
— Ты хочешь сказать, что у меня такой вид, будто я вообще не
работаю, — парировала она, затем встала и обошла стойку.
Он опустился на табурет напротив нее.
— Можно выпить чашку кофе?
— Конечно, хотя из кухни уже ничего заказать нельзя. Мы
закрываемся. — Она повернулась, чтобы взять чашку и кофейник.
— А как насчет кусочка яблочного пирога?
— Нет проблем, — ответила Фрэнсин и налила ему кофе, а потом
принесла требуемый десерт.
— Фрэнсин, я ухожу! — закричал из дальней комнаты Бенни.
— Хорошо, Бенни. Доброй ночи, — отозвалась она.
— А почему бы тебе не присесть и не допить свой кофе, пока я буду есть
пирог? — предложил Трэвис.
Фрэнсин помялась немного, потом кивнула головой.
— Хорошо. — Она взяла свою кружку и обошла стойку, чтобы сесть
рядом с ним.
— Никто не готовит яблочный пирог лучше Бенни, — заметил Трэвис,
отправив в рот кусок фруктового пирога. В уголках глаз его появились лукавые
морщинки, а рот расплылся в улыбке. — Помнишь тот пирог, что ты
испекла, когда первый раз пришла в старшие классы?
Фрэнсин разразилась хохотом.
— О, как я могу забыть? Мы оба потом проболели целую неделю.
— У меня никогда так не схватывало живот.
— Я думала, что яблоки для пирога должны быть обязательно
зелеными, — улыбнулась ему Фрэнсин.
Он еще шире улыбнулся, воодушевленный их общими воспоминаниями.
— А ведь иногда мы хорошо проводили время, правда, Фрэнсин?
— Прекрасно.
Они надолго затихли, но это не было неловким молчанием. Скорее, это было
молчание двух друзей, вспоминающих хорошие времена.
Трэвис еще откусил немного пирога, отпил кофе, потом снова взглянул на нее.
— Расскажи мне о Нью-Йорке, Фрэнни.
Она удивленно посмотрела на него.
— А что ты хочешь узнать?
— Я хочу узнать о том, где ты живешь, о твоей работе... оправдались ли
твои ожидания? — Он не сводил с нее пристального взгляда.
— У нас хорошая квартира на Западной стороне. Ничего особенного, но это
наш дом. — Она поглядела на кружку, будучи не в силах выдержать его
взгляд. Она не могла сказать ему, что потеряла эту квартиру, что не могла
вносить квартплату даже за крошечную студию, хотя работала по две
смены. — Сам город просто невероятный, — продолжала она. —
Все время там чувствуешь какое-то волнение, все живут в каком-то бешеном
ритме, и это так заразительно... — Она не стала говорить о страхе, о
холоде, который таил в себе столичный город, о том, как часто она
чувствовала себя одинокой, несмотря на толпы людей вокруг. — Это такой
замечательный город! — закончила она, а про себя добавила: я хотела бы
сказать ему, что не добилась того, о чем мечтала... по крайней мере, пока.
Жить в Нью-Йорке, найти там работу — все это оказалось намного труднее, чем
я думала. Однако гордость не позволяла ей признаться в таких вещах. — А
как ты? Расскажи мне о своей жизни. Что ты делал все эти пять лет? —
спросила она, пытаясь изменить тему разговора.
Трэвис пожал плечами.
— Мне не о чем особенно рассказывать. Я веду простую жизнь. Работаю на
полях, навещаю Поппи, иногда понемногу рыбачу, иногда смотрю фильмы. Я
уверен, тебе это покажется скучным по сравнению с твоей жизнью.
— Неправда, — возразила она.
Потом встала, обошла стойку и взяла кофейник, чтобы снова наполнить их
кружки.
— Не сомневаюсь, Поппи рад, что ты ему здесь помогаешь, — сказал
Трэвис.
Фрэнсин снова села на место.
— Честно говоря, мне нравится работать. Да и вообще, я никогда не
возражала против работы здесь. — Она усмехнулась. — Тут как-то
заходила Гленда Снайдер. У меня едва сердце не разбилось, когда я увидела,
что наша главная заводила набрала лишние пятьдесят фунтов, у нее такой
задерганный вид, и она все время суетится со своими тремя ребятишками...
Трэвис засмеялся.
— Сердце чуть не разбилось, говоришь? Держу пари, нет. Ты же такая
злючка, Фрэнсин.
— Злючка? — Она покачала головой. — Нет, я простой человек.
Гленда была самой противной девчонкой в старших классах. И я не могу
удержаться от того, чтобы не почувствовать удовлетворения при мысли, что она
уже не та прежняя красотка.
— Я полагаю, ты ей сполна отомстила, когда подала ей пирог с мороженым.
Фрэнсин засмеялась, догадавшись, о чем он говорит. Однажды днем, после
занятий, Гленда и несколько ее поклонников зашли в ресторан. Как обычно, их
обслуживала Фрэнсин, они же вели себя грубо и отвратительно. Фрэнсин,
которой они надоели до смерти, умудрилась, якобы
случайно
, уронить
заказанный Глендой пирог, а вдобавок большой шарик мороженого, который с
размаху плюхнулся Гленде на колени.
Она перестала смеяться и посмотрела на Трэвиса, припомнив дополнительные
подробности этой истории.
— Она так разозлилась, что бросилась домой и рассказала все своему
старшему брату, а тот пригрозил отлупить меня.
Трэвис кивнул.
— А я сказал ему, что, если он тронет хотя бы волосок на твоей голове,
я размажу его по асфальту. — Он не сводил с нее глаз.
— Да, мы были подходящей парочкой, — произнесла Фрэнсин, печально
покачав головой. Потом, склонив голову набок, она пристально поглядела на
него. — Не знаю, как сложилась бы моя жизнь, не будь тогда рядом
тебя, — искренне призналась она, понимая, какими одинокими были бы ее
детские годы без Трэвиса.
— Думаю, мы просто защищали друг друга против целого света. А потом
выросли.
— Да. Выросли. — Фрэнсин соскочила со стула и обошла стойку.
Слишком много чувств нахлынуло на нее, слишком много преследовало
воспоминаний. Опасно ходить по этим закоулкам памяти!
— Ты знаешь, что у Поппи случился сердечный приступ после твоего
отъезда?
При этих словах Фрэнсин едва не уронила кофейник.
— Что?!
Трэвис покончил с пирогом и отодвинул в сторону тарелку.
— Он целую неделю провалялся в больнице. Вот тогда-то я и начал
работать на его полях.
Фрэнсин почувствовала, как рушится весь ее мир, вся окружающая реальность.
Поппи болел? Я не припомню, чтобы он когда-нибудь просто неважно себя
чувствовал. Сердце ее сжалось, когда она представила его себе на больничной
койке, одинокого, без близких, которые могли бы ему помочь.
— Но теперь с ним все в порядке? — тревожно спросила она.
— Похоже, в порядке, — согласился Трэвис. — Не беспокойся, он
не заставит тебя остаться, спекулируя на твоем чувстве вины.
Фрэнсин напряглась.
— Ты пытаешься заставить меня почувствовать себя виноватой? — Она
наполнила раковину мыльной водой, потом погрузила стеклянный графин в
пену. — Поэтому ты рассказал мне о его сердечном приступе? Или ты
пытаешься заставить меня и на сей раз остаться здесь?"
— Ничего я не пытаюсь, — ответил Трэвис, и в голосе его прозвучала
нотка раздражения. — Я просто подумал, что тебе следует узнать, что
Поппи было плохо.
— Мне жаль, что Поппи болел, однако его здоровье не остановит меня: я
все равно уеду в Нью-Йорк, вернусь к моей прежней жизни. — Она протерла
тряпкой кофейник внутри. — Он пять лет жил без меня и переживет, если я
снова уеду. — И добавила про себя: а кроме того, Поппи сейчас себя
неплохо чувствует.
— Правильно. Да помогут небеса любому, кто встанет на пути у Фрэнсин
Уэбстер и помешает ее мечтам стать киноз
...Закладка в соц.сетях
