Жанр: Любовные романы
Яванская роза
...ика.
Но в ту самую минуту, когда я собирался обнять Флоранс за плечи и разбудить
жадным поцелуем, она медленно приподнялась на подушках и прошептала
спокойным и вместе с тем страстным голосом, голосом, в котором странным
образом смешались сон, радость и уверенность:
— Я знала, жизнь моя, что ты тоже не можешь дождаться, когда мы
отплывем на нашем судне.
Я хотел закончить свой жест, поцеловать ее в губы. Флоранс остановила меня,
слегка отстранившись, и сказала:
— Сначала я хочу тебя увидеть. Иногда мне было так страшно. Я не могла
вспомнить твое лицо.
Она нажала на выключатель: резкий свет ударил мне в лицо. На мгновение я
вынужден был зажмуриться. Но Флоранс, долго находившаяся в темноте, тем не
менее осталась с открытыми глазами, и в глубине ее темных блестящих глаз,
обычно пустых и отсутствующих, я увидел вспыхнувшую такую неподдельную,
огромную радость, такое откровенное сияние, что вопреки своему помутнению и
опьянению почувствовал себя в страшном смущении.
— Он ничего о тебе не знает, любовь моя! — сказала Флоранс с
презрением, указывая на соседнюю комнату движением своей красивой гибкой
шеи. — А я была уверена, что ты придешь.
Я немедленно решил изменить ход беседы, прекратить выражение благодарности,
возмущавшее внутри меня все, что было во мне лояльного, честного.
— Сэра Арчибальда нет? — спросил я.
Гримаса невыразимого отвращения исказила лицо Флоранс. Она сказала:
— Он играет или пьет где-нибудь. Вернется к полудню, как всегда
грязный, дрожащий, старый, и начнет плакать. Потом отправится спать, чтобы
начать все снова ночью.
— А Ван Бек?
— Я его не видела. Я не хочу его видеть.
— Но тогда же? Ты одна... ты одна целый день?
— К счастью!
— Ты не выходишь?
— Я никого не знаю в этом городе.
— Но чем же ты занимаешься?
Флоранс посмотрела на меня долгим взглядом, словно на ребенка, неспособного
понять очевидное.
— Я думаю о тебе и все глубже впускаю тебя в свое сердце.
Ответ Флоранс лишь усилил мою неловкость. И неловкость стала совсем
невыносимой, когда, подчиняясь женской рабской сущности, метиска попросила:
— Позволь мне раздеть тебя?
В ее просьбе было столько естественности и серьезности, что я не осмелился
возражать.
Флоранс расшнуровала мои сапоги, сняла портупею. Ее длинные руки, выточенные
с невыразимой изящностью, нежно освободили мое тело, и я вновь познал с ней
в постели ее наивную греховность.
Затем сразу, как доверчивое животное, она заснула возле меня.
Сколькими бессонными ночами заплатила она за этот абсолютный, похожий на
смерть отдых? Какой лабиринт тоски, одиночества и отчаяния испытала эта
дикая девочка, чью неподвижную и нежную грудь ощущал я на своем боку? Какую
ношу бездумно и непредусмотрительно возлагал на себя?
Некоторое время я пытался организовать заранее, продумать свои отношения с
Флоранс. Но усталость сумасшедшей недели прервала ход моих мыслей. Вскоре,
как и Флоранс, я стал бессознательной массой.
Не знаю, кто из нас двоих сделал жест первым, не осознавая, что делает, но
мы вышли из состояния сна сплетенные друг с другом.
Когда конвульсии удовлетворения, еще крепче слившие нас в объятиях, затихли,
а наши тела, внезапно оторвавшись друг от друга, вновь получили способность
ощущать себя, меня охватило нечто вроде паники.
Я проспал столько, сколько не спал со времени прибытия в Шанхай. Истощение,
опьянение больше не защищали меня от мыслей. Предельная ясность, которой не
было в течение всей сумасшедшей недели, позволила мне точно оценить позицию,
в которую я поставил себя по отношению к Флоранс. И я вздрогнул. Я
собственными руками выковал свои цепи.
Пока я ее не видел в Шанхае, я мог приписать неожиданности и неведению мое
отношение к ней. Ложь сэра Арчибальда, загадки на судне, вызов Ван Бека,
желтый туман, наконец, — все способствовало тому, что я снял с себя
ответственность. Чаяния Флоранс, ее безрассудная любовь — я чувствовал себя
свободным от этого, я мог переложить это на нее.
Но теперь...
Я неожиданно только что дал поручительство, дал Флоранс право надеяться.
Признаюсь ли я перед этим нежным и взволнованным лицом, перед этим лицом,
светящимся благодарностью и гордостью, что только под парами алкоголя и
гонимый плотским вожделением, обманутый другими жертвами, я оказался у нее?
Если среди всех удовольствий и занятий, которыми, как Флоранс догадывалась,
была наполнена моя жизнь в Шанхае, если, несмотря на предостережения сэра
Арчибальда, я пришел к ней, значит, я любил ее. Так думала, чувствовала
Флоранс и не могла думать иначе.
В эту минуту я понял с такой отчетливостью, ощутил с такой потрясшей меня
остротой, нет, не жалость к ней, а страх за себя.
Я увидел, что моей свободе угрожает гибель, моей свободе, ради которой я
готов был даже на преступление.
Чисто физическое ощущение страха заставило меня вскочить с кровати. Мне
казалось, что каждая минута, проведенная возле Флоранс, наполняла
материальным весом оковы, которые и так уже были слишком тяжелы.
— Ты покидаешь меня, любовь моя? — спросила метиска. — Жизнь
моя!
Эти два слова, на которые до сих пор я не обращал внимания, показались мне
вдруг невыносимыми.
— Почему ты меня так называешь? — спросил я, наполнившись яростью,
что было, знаю, отвратительно, но мне надо было ее излить.
И я ожидал, что ответ Флоранс даст мне для этого повод, хотя бы ничтожный и
несправедливый.
Ее простота, ее искренность не дали мне никакого повода.
— Как я могу тебя называть иначе? — ответила метиска. — Разве
ты не в самом деле моя жизнь? У меня нет никого на свете, кроме тебя. Я
хотела бы, чтобы все мужчины, кроме тебя, умерли.
На мгновение мне послышалось безжалостное звучание голоса Флоранс, когда она
крикнула
Иди!
старому куруме на пороге его смерти.
На секунду я измерил степень возмущения, ненависти к миру, в который ее
привели обстоятельства кровосмешения, внебрачного рождения, детство,
проведенное в ледяном монастыре, ее ненужная красота, ее бедное
существование. И я догадался, что сила ее любви ко мне вызывалась не мною, а
ее потребностью в радости, тепле, освобождении и что она была переполнена
этим, необратимо доведена до исступления.
И я испугался еще больше и подленько искал защиты.
— Это неправда, — воскликнул я, — ты не одна! У тебя есть сэр
Арчибальд, твой отец. Он любит тебя, он говорил мне.
— Да, но еще больше он стыдится меня. Если бы ты только знал, как он
прятался, чтобы встретиться со мной, когда я была маленькой. А там, у
сестер, не он говорил со мной, а Ван Бек, всегда Ван Бек. А мой отец дрожал
и отворачивал лицо.
— Ты знала, что авансом была продана Ван Беку?
Зачем я задал этот вопрос Флоранс и выбрал эти грубые слова, такие гнусные?
Хотел ли я попросту унизить ее, напомнить, в каком состоянии я ее встретил,
и тем самым лишить ее всякой попытки быть требовательной?
Или же доказать самому себе, что я ничего не был должен женщине, которой
нечего терять?
Должно быть, я подчинился и тому и другому мотиву.
Когда мужчина хочет сохранить полную свободу, отказываясь пожертвовать хотя
бы чем-нибудь из своих удовольствий и страстей, он вынужден пойти на
подобные извороты.
Впрочем, эта уловка не помогла.
Флоранс сумела найти в своей искренней наивности, в неподкупности своего
сердца слова, которые опрокинули мои жалкие увертки, отговорки, мою
осмотрительность и предосторожности, так как она этого не понимала.
— Ван Бек и мой отец, — сказала Флоранс, — никогда не ставили
меня в известность о своих сделках. Но я догадалась сама: я была уверена,
что Ван Бек овладеет мной.
— И тогда? — спросил я.
— Тогда... — повторила Флоранс, не понимая.
— Что ты думаешь делать?
Флоранс взглянула на меня с мягким удивлением и ответила:
— Что могу я сделать, жизнь моя? Согласиться. Это все.
— Что? Ты не стала бы сопротивляться?
— Сопротивляться? Как? У меня нет семьи, профессии, я никого не знаю...
я всего лишь метиска.
Я воскликнул, на этот раз искренне и с ребяческим пафосом:
— Лучше смерть!
— Я не хочу умереть, — сказала серьезно Флоранс. — Я еще не
начала жить...
Внезапно она замолчала, глубоко, сильно вздохнула, отчего ее голые груди
всколыхнулись чудесным волнообразным движением. Затем она продолжала с таким
жаром, что я вздрогнул:
— Это неправда. Это неправда. Я начала жить с тобой. Ты пришел, жизнь
моя, и ты меня освободишь навсегда, навсегда.
Несмотря на все мои жалкие усилия, я чувствовал, как путы, словно смола, все
больше схватывали меня. Я попытался освободиться в последний раз.
— Послушай, — сказал я почти сурово, — не строй иллюзий. Я
взялся довезти тебя до Марселя и больше ничего.
Флоранс, улыбаясь, встряхнула головой. Я редко чувствовал себя так неловко,
как перед мужеством и нежностью этой улыбки.
— До Марселя! — сказала Флоранс, как во сне. — Шесть недель
вместе на одном судне. Возможно ли это? Это слишком... слишком прекрасно!
У меня не хватило слов, чтобы ответить. Я пошел в ванную.
И, только попрощавшись с Флоранс, я увидел, как надломились ее душевные
силы, которые, казалось, ничто не могло надорвать.
Когда я торопливо поцеловал ее, нечто вроде животного страха, детского ужаса
исказили лицо метиски. Она судорожно прижалась ко мне, прошептав:
— Ты скоро придешь снова?
— Ну, разумеется, — ответил я с твердым убеждением не приходить к
Флоранс, прежде чем
Поль Лека", на который мы должны сесть в конце месяца,
покинет Шанхай.
Я собирался подать знак нанятому шоферу, когда понял, что меня зовут:
— Господин лейтенант!.. Господин лейтенант!
Я с радостью узнал юнгу с Яванской розы", но он, казалось, не был доволен
встречей со мной. Вместо того, чтобы расцвести как это было при моем
приближении на судне, его маленькое неподвижное лицо выражало опасение и
странный гнев.
Мальчик отошел от скопища тележек рикш, за которыми он стоял, и направился в
переулок.
Коротким жестом он велел мне следовать за ним: любопытство побудило меня
подчиниться.
— Ну и к чему столько таинственности? — спросил я, догнав его.
Маленький малаец вперил в меня полный упрека взгляд.
— Я говорил тебе, — прошептал он, — оставить девушку-метиску.
— Это не твое дело! — ответил я нетерпеливо.
— Это мое дело! — сказал юнга, и упрямая морщинка появилась на его
грязном лбу. — Это мое дело! Я хочу тебе добра, ты знаешь.
— Да, да, это так. Ты всегда был мне другом. Но я не понимаю...
— Ты никогда ничего не понимаешь! — сурово прервал меня
юнга. — У тебя глаза ребенка, у которого нет кормилицы. Ты не
понимаешь, что я здесь для того, чтобы следить за метиской и сказать Ван
Беку, приходишь ли ты к ней.
Слова сэра Арчибальда снова вспомнились мне: Ван Бек не покупает вслепую".
Я молчал, а юнга продолжал:
— Тебе повезло! Первую половину месяца матросы свободны. Они тратят
свое жалованье. Они ходят к женщинам, курят опиум. — Он вздохнул от
зависти. — Я самый маленький, поэтому мне нечего сказать. Но потом
перед отелем буду не я. Не приходи больше, прошу тебя, не приходи больше!
— Это я тебе обещаю, старина!
Маленький малаец, конечно, не мог понять, почему мои слова сопровождались
невольной ухмылкой.
XVII
Однако пять дней спустя я снова оказался в Астор-хаусе
. Стоит отметить,
что я не сознавал этого.
В самом деле, после свидания с Флоранс более безрассудно, чем когда-либо, я
бросился в разгул развлечений. Одна ночь сна восстановила мои силы.
Когда сегодня я вспоминаю эти часы беспрерывного пьянства, одурманивания
наркотиками, игры, сластолюбия, этот адский безостановочный бег, я испытываю
некое наводящее ужас неверие.
Какое абсурдное расточительство, какое преступное презрение к разуму,
чувствам, нервам, внутренним побуждениям!
Я цепенею при мысли, что молодой здоровый человек, которому открылся мир
своей самой необычной чарующей стороной, был озабочен одной лишь
потребностью разрушить себя, не видя прекрасного настоящего, которое судьба
бросила к его ногам.
Но так уж было. И я ничего не мог поделать.
Я пребывал в состоянии, близком к галлюцинациям, сомнамбулизму. Я действовал
благодаря одним лишь физическим рефлексам. И когда группа неизвестных
друзей, взявшихся заботиться обо мне в течение двух суток, решила
отправиться на большой, благотворительный праздник, организованный
англосаксонской колонией, я присоединился к ней, не зная, куда иду и зачем.
Праздник включал ужин и костюмированный бал. Он состоялся в Астор-хаусе
.
Но моя усталость и опьянение были уже такими глубокими, что, даже
преодолевая крыльцо отеля, я не узнал место, куда привела меня затея друзей.
Это были американцы, возвращающиеся из коммерческой поездки по центральным
провинциям. Они привезли оттуда всевозможные тряпки всех времен и стилей;
это пригодилось им для переодевания.
Что касается меня, они решили, что я, будучи французом, должен одеться по-
французски, а именно в костюм апаша, такого, каким его изображали гравюры
1900 года. Поэтому я был в широченных брюках, тельнике и с красным платком
вокруг шеи.
Преимущество моей одежды было в том, что она позволяла свободно двигаться и
дышать, — ценное преимущество, так как стояла удушливая жара.
Большие залы Астор-хауса
оказались слишком тесными для пестрой,
беспорядочно теснившейся в них толпы. Там я увидел, как сквозь облако, как
во сне, сумасшедшее богатство белого населения Шанхая и его страсть к
детским увеселениям.
Мужчины ради одного вечера удовольствий искромсали, испортили прекрасные
ткани.
Продавцы-ювелиры старого Китая и ювелиры двух частей света, казалось,
опустошили свои лавки ради женщин, которые объединились или, вернее,
столкнулись под предлогом благотворительности. Алмазы, жемчуга, нефрит,
камни из Индии и Бирмы сверкали, горели, вспыхивали, переливались на
великолепных или увядших шеях, на руках, уже стареющих или предназначенных
для любви.
Роскошь, блеск, богатство, жара, шум, крепкие духи и скрытое опьянение
людей, живших в одном из городов мира, где пили больше всего, — всего
этого с лихвой хватило, чтобы моя голова, уже лишенная основной субстанции,
закружилась.
Я начал с долгого сидения в баре. Я ощущал необходимость почерпнуть
искусственные силы в алкоголе — настоящие уже подорвались, — чтобы быть
на уровне в предстоящую ночь.
Водка и коктейли, джин и виски — я проглатывал все это пойло с яростной
жадностью. Я пытался вернуть равновесие, хотя бы деланное, нестойкое. На
смену ему пришло опьянение в своем крайнем проявлении.
Не помню уже, каким я предавался сумасбродствам. Мой костюм способствовал
его разгулу.
Я переоделся в бродягу. Очень быстро одежда оказала влияние на личность.
Позже мне рассказали о моих глупых подвигах, дерзких выходках, жестах и
площадных изречениях. Я с трудом этому поверил, словно речь шла о ком-то
другом.
Но именно я увлек остальных кромсать занавеси, изображать ярмарочную борьбу,
похищать в бурлескных танцах женщин, которые истерично хохотали.
И буйство разнузданной обезьяны вызывало аплодисменты толпы, находившей в
этом выход своим подсознательным желаниям.
Я чувствовал, что публика меня поддерживает. Мне захотелось удивить ее еще
больше. Она послушно следовала за мной. Тогда я решил, что мне позволительно
все.
Оторвав от мужа одну гречанку, красота которой на какое-то мгновение
остановила мое безумство, я схватил женщину на руки и принялся кружить на
месте, целуя, кусая ее плечи и шею.
К какому еще безумству привел бы меня мой эротический дервишизм? Чем
закончилось бы мое головокружение? Не осмеливаюсь даже подумать об этом.
Но в эту минуту чье-то лицо, оказавшееся у моего, заслонило весь свет в
зале, и хриплый, дикий голос крикнул:
— Не хочу... Довольно! Не могу... Я убью ее.
Если я и выпустил свою добычу, то вовсе не из страха или совестливости. Я
был вне сферы нормальных чувств. Я подчинился изумлению, которое охватывает
человека, когда два мира непонятным образом смешиваются в поле его зрения.
Флоранс!
Флоранс в этом вихре, среди этой разнузданной толпы?
Она потеряла рассудок.
Она потеряла чувство реальности...
Я глупо ощупал ее, чтобы убедиться в ее существовании.
— Убирайся! Убирайся немедленно! — сказал я, глядя сквозь нее, изгоняя ее как привидение.
Но она взяла меня за руку и прошептала:
— Идем со мной!
Только тогда я понял, что она живая. Я даже отметил, что она была одета
очень просто и не имела никаких драгоценностей. Мне это показалось
неприличным, намеренным, словно вызов.
Я грубо отбросил ее руку, державшую мою, и крикнул:
— Убирайся!
Вокруг нас уже поднимался ропот, в котором я разобрал лишь одно слово:
— Метиска... метиска.
Флоранс взглянула на всех, кто нас окружал, с испугом и ненавистью. Свой
взгляд преследуемого животного она перевела на меня, чтобы попросить о
помощи. Но я еще раз сказал:
— Убирайся!
— Нет, — шепнула Флоранс. — Нет, я не оставлю тебя этим
женщинам!
— Значит, ты считаешь, — начал я, дрожа от ярости, — ты,
значит, считаешь...
Я не закончил. Моя ярость нашла достойную цель. Прорвав толпу своей массой,
ко мне направлялся Ван Бек.
Ван Бек и его молчаливый ход, Ван Бек и его рот в форме слизняка, Ван Бек,
сила которого свела меня на судне к сущности куклы в его руках! Ван Бек
провоцировал меня перед всем светом в Шанхае.
Дикая сила, швырнувшая меня к нему, подсказала форму атаки, достойную моего
костюма. Я употребил, не отдавая себе в этом отчета, способ, которым
пользуется в притонах человек роста и веса меньшего, чем у противника.
Я схватил Ван Бека за плечи и, опираясь о его собственные кости, нанес ему
удар головой в подбородок со всей силой своей ярости и опьянения.
Не успев сделать ни одного движения, он упал.
Я тоже.
Я увидел у своего изголовья сэра Арчибальда. Он держал бокал спиртного и,
как только я пришел в сознание, дал мне глотнуть добрую половину даже
раньше, чем увидел, что я стал воспринимать окружающее.
— Нет, вы не умерли! — воскликнул он лихорадочно, словно я хотел
доказать ему обратное. — Я сразу это сказал. Я никогда не сомневался в
вас, мой дорогой молодой друг. Вы не умерли.
Я ничего не понял из его слов: ни почему лежал в незнакомой мне комнате, ни
почему вокруг моей головы был мокрый красный платок.
Стон сэра Арчибальда внезапно пробудил игру моей притупленной памяти.
— Если вы не умерли, — вздохнул старый англичанин, — Ван Бек
тем более.
Ван Бек... костюмированный бал... удар, который я нанес колоссу своей
головой, сумасбродство метиски.
Снова во мне вспыхнула ярость. Я встал, несмотря на острую боль, пронзившую
всю мою черепную коробку, и крикнул:
— Что эта скотина, что ваша дочь делали на празднике? Не для них было
это место, ни для него, ни для нее.
Сэр Арчибальд неверно истолковал смысл моих слов. Я увидел это, прежде чем
он смог сформулировать свой ответ. По нервному тику, исказившему его лицо,
по нездоровой красноте, выступившей на висках.
— Я... я хорошо знаю, — пролепетал он, — что метиска... на
подобном празднике... Но... но... я не думал, что вы... как бы это
сказать... вы тоже... вы тоже упрекнете ее в происхождении.
— Вы ничего не понимаете! — крикнул я. — Поскольку она могла
меня встретить, вы не должны были бы...
Но сэр Арчибальд был не в состоянии слушать меня.
Когда человек в течение всей своей жизни страдает от тайного порока, все,
что кажется ему намеком на его позор, вызывает в нем болезненную реакцию,
которую ничто не может успокоить.
— Это я, никто другой... клянусь вам, захотел... — прервал меня
сэр Арчибальд. — Вы понимаете, такое прекрасное общество, такой
элегантный бал, голова моя закружилась, так мне захотелось там быть... Все-
таки это мой мир, мир, которому я принадлежу! Ради Флоранс... да... да...
да... Я лучше знаю, чем вы... Она не должна была соваться к белым... да...
да... Но бедная малышка так хотела. Она никогда не видела ничего подобного.
Она все время одна. Тогда я подумал, и Ван Бек тоже, так как я должен был
ему сказать об этом... Мне нужны были деньги на мелкие расходы, вы
понимаете... я... попытал счастья здесь... и теперь у меня ничего нет. Но мы
держались в стороне, клянусь вам... довольно далеко. Я бы не допустил, чтобы
Флоранс поступила некорректно и смешалась бы с европейцами.
Я видел, что сэр Арчибальд собирался говорить до бесконечности на тему,
которая была мне отвратительна, что он готов оскорблять и еще больше
отрекаться от своей плоти. Чтобы вырвать его из этого наваждения, я решил
направить его мысли по другому, не менее мучительному пути.
— Все эти басни мне не интересны! — сказал я грубо. —
Единственное, что меня интересует, это чувство Ван Бека.
Я не ошибся. Сэр Арчибальд резко оборвал свою жалкую защитную речь. Он
принялся шептать, как поступал всегда, когда говорил о колоссе:
— С этой точки зрения, все к лучшему. Он знает, что вы не приходили к
Флоранс. Он видел, что в тот вечер встреча была чисто случайной, и манера, с
которой вы обращались с Флоранс, его успокоила.
— А как же сцена, которую она мне устроила? — воскликнул я.
— Что это доказывает, мой дорогой молодой человек? Что она доказывает?
Что Флоранс вас любит? Ван Бек знает это еще с момента вашего пребывания на
судне и рассчитывает отомстить. И это не может не доставлять ему
удовольствия. Чего он не допустит — от этого меня бросает в дрожь, —
так это того, что... если узнает о... о вашей... словом, о том, что между
Флоранс и вами... В самом деле, уверяю вас, с этой стороны все в порядке!
— Тогда до свидания, — сказал я.
Когда я открыл дверь, сэр Арчибальд робко прошептал:
— Вы не хотите ее увидеть? Она просила меня об этом. Она в своей
комнате рядом... никто не узнает. Вы можете пройти к ней отсюда через ванную
комнату.
Я вышел, не ответив, и хлопнул дверью.
Я закончил ночь в матросском баре.
Несомненно, один из матросов неловкой рукой нацарапал мне адрес, который я
обнаружил на следующий день в своем кармане на смятом клочке бумаги.
После некоторых усилий я вспомнил, что он указывал курильню опиума в
китайском городе. Я тут же решил туда отправиться.
Поколебавшись какое-то время, я принял в некотором роде фатальное решение и
кинулся в места, находившиеся в противоположной стороне той, где я был
накануне. Как контраст
Астор-хаусу
и его голубятне, мне требовался кабак,
притон.
Опиум в этом желании не был основным элементом. Я мог найти наркотики, и
лучшего качества, в самых изысканных домах. Но я искал, главным образом,
убежища в норе, где собирается для забвения и счастья самый бедный и грязный
человеческий скот.
Было около полудня, когда я проходил по холлу клуба.
— Здесь одна дама, она ждет вас уже два часа, — сказал мне
посыльный. — Она не захотела, чтобы я вас разбудил.
— Я встречусь с ней в другой раз, — ответил я в страстном
нетерпении добраться до приюта полумертвеца.
Но, обернувшись, я увидел Флоранс.
Не дав мне прийти в себя от удивления, она спросила:
— Почему ты отказался зайти ко мне? Ты пошел на встречу с этой
женщиной?
Я не узнавал ни лица Флоранс, ни ее голоса, или, вернее, я вновь увидел в
ней человека, которого встретил в самом начале, но которого заставила забыть
ее любовь ко мне.
Да, этот упрямый взгляд, отсутствующий, непреклонный, эта интонация, суровая
и жестокая, эта дикая воля дойти до конца любой ценой — ценой смерти старого
изнуренного человека — метиска вновь предстала передо мной с таким лицом.
Внезапно, сам того не желая, не ведая, я вызвал у этой дикарки всех дьяволов
ревности. Они соответствовали ее страсти. Я почувствовал это и испугался.
В то время, когда никакая драка, ни самая опасная, ни самая позорная, не
пугала меня, я приходил в ужас от публичной сцены с женщиной, если только не
был пьян. Ничто не казалось мне более опасным. Я не знал, что ответить, что
делать... ощущение, что я смешон и отвратителен, угн
...Закладка в соц.сетях
