Жанр: Любовные романы
Мщение или любовь?
...лях на высоких каблуках, и Доминику пришлось
выдержать настоящую схватку с самим собой, чтобы не овладеть ею так быстро и
так по-скотски, как он только что поклялся не делать. Глубоко вдохнув
ставший горячим воздух, он нетвердой рукой расслабил ворот рубахи и, сорвав
с шеи черную бабочку, бросил ее поверх платья. Ресницы Роми слегка
задрожали. Она наблюдает за ним, это ясно. И в обычных обстоятельствах,
зная, как сильно она хочет его, он с величайшим удовольствием
продемонстрировал бы свое самообладание тем, что раздевался бы как можно
медленнее. Но внезапно его самообладание испарилось, и он уже не был уверен,
что сможет показать ей настоящий стриптиз, даже если захочет. Потому что
Доминика вдруг охватило самое первобытное чувство, какое ему приходилось когда-
либо испытывать, и это чувство было сильнее разума и даже желания. Он хотел
обладать ею. Войти в нее. Насадить на жезл и оплодотворить... Доминик с
усилием подавил это чувство, и две перламутровые запонки покатились по полу,
когда он нетерпеливым рывком сдернул с себя рубашку. Роми видела по его
дьявольски красивому лицу, что а нем идет какая-то борьба. Она не знала, что
это за борьба, но прониклась глубоким сочувствием к Доминику. И не могла
дальше сопротивляться желанию сделать то, чего ей уже давно хотелось. Она
обвила руками его шею и поцеловала его. Этот поцелуй был словно ударивший в
него разряд молнии, который промчался по всем его жилам, и Доминик чуть не
взорвался от нетерпения страсти. Он потерял координацию движений, будто
мальчишка, не имеющий еще сексуального опыта. Собственные пальцы еще никогда
не казались ему такими непослушными. И тогда Роми пришла ему на помощь:
двигая пальцами ног, сбросила туфли, нагнулась и стянула черные шелковые
носки с обеих его ног, пока сам Доминик сражался с молнией на ставших вдруг
тесными брюках. Когда он оказался наконец раздетым, Роми начала сомневаться,
не лучше ли было бы подняться в спальню. Он выглядел так потрясающе —
был таким возбужденным и очарованным ею, — что все ее страхи
относительно сравнения с другими показались ей нелепыми. Он снял с нее
трусики грубее, чем намеревался, потом склонился над нею, но, должно быть,
почувствовал ее неуверенность, потому что остановился, заглянул глубоко ей в
глаза и спросил: — Что-то не так? — Если ты хочешь пойти наверх,
то я не возражаю. Какая ирония, подумал Доминик: когда она говорит вот таким
нежным, детским голоском, то совсем похожа на девственницу. Он с сожалением
покачал головой. — Потом, — сказал он. — Если я попытаюсь
нести тебя наверх сейчас, то нам придется заняться этим на лестнице. Я не
могу больше ждать, Роми, дорогая... Голос его сорвался. Он начал входить в
нее со всей необузданной, примитивной мужской силой, как вдруг на его
потемневшем от страсти и застывшем в предвкушении лице вдруг возникло
выражение ужаса. — Боже правый, Роми! — воскликнул он
прерывающимся голосом, когда ощутил, что натолкнулся на барьер, о котором
раньше лишь читал. — Какого дьявола ты мне ничего не сказала?
Глава 8 — Не останавливайся, — умоляющим голосом проговорила
Роми, не стыдясь звучавшего в ее словах отчаяния. Потому что если он сейчас
остановится, то она умрет. — Пожалуйста, не останавливайся, Доминик.
Она видела выражение нерешительности, бросившее тень на его черты, и ее тело
свело судорогой страха. Но это, казалось, возбудило его, потому что он на
секунду закрыл глаза и снова начал двигаться. На этот раз он прорвал барьер,
но при виде слезинок, выкатившихся у нее из-под крепко зажмуренных век, он
готов был выругать себя последними словами. — Я сделал тебе больно?
— шепотом спросил он. — Чуточку. — Если это боль, то пусть
она будет с нею всю жизнь. Продолжая двигаться, он смотрел на нее сверху
вниз. Роми оказалась девственницей! Доминик покачал головой, не а силах
поверить. И это была его последняя связная мысль перед тем, как он призвал
на помощь все свое искусство и приходящее с опытом мастерство. Ему никогда
еще не приходилось заниматься любовью с девственницей, но понаслышке он
знал, что женщина при первом половом акте очень редко испытывает оргазм.
Никогда еще ему не было так важно удовлетворить женщину, и никогда еще это
не было так трудно. Доминик не мог припомнить, чтобы ему приходилось
настолько сдерживать себя — даже в самый первый раз. Эмоционально он
чувствовал себя таким же неуверенным, как шестнадцатилетний юноша, но
физически был полон решимости подарить ей самое необыкновенное, самое
сказочное переживание в ее жизни. Он ощутил, как ее тело расслабилось и
приняло его. Он смотрел на нее зачарованно и сосредоточенно, замечая
физические признаки ее расцвета, наблюдая, как ее гладкая молочно-белая кожа
становится нежно-розовой. Он двигался медленно, бесконечно долго наслаждаясь
каждым глубоким, мучительно-сладким проникновением, пока наконец не
почувствовал, что она стоит у самого края. И тогда — только тогда
— он и себе позволил целиком отдаться блаженству, и никогда еще потеря
контроля над собой не была так сладка и не ощущалась так свежо и остро.
Последняя его мысль была о том, что он совершенно забыл о необходимости
предохраняться. Но он почему-то не обеспокоился этим, да и все равно
беспокоиться сейчас было уже поздно: они оба перевалили через вершину, и их
крики были единственным звуком, будившим эхо в огромной комнате.
Роми казалось, что она плывет в волнах восхитительного тепла, которое было
везде — оно и наполняло ее, и окружало ее со всех сторон. Она еще
крепче сплела руки, обнимавшие Доминика за голую спину, вздымавшуюся и
опадавшую, — он пытался снова наполнить воздухом легкие. Она слышала,
как постепенно успокаивалось его сердце, и наслаждалась, ощущая его спазмы;
постепенно затухающие глубоко у нее внутри. Но тут он приподнялся на локтях
и вышел из нее. На его лице лежала тень какого-то неведомого чувства.
Незнакомец. Роми вздрогнула от холода — ее тепловой кокон начал
рассеиваться. Она осознала, что лежит на диване почти голая, а ее ноги, по-
прежнему в чулках, широко раскинуты. Он протянул руку, поднял свою рубашку,
бросил ей и резко сказал: — Надень. Она, дрожа, повиновалась. А он
встал, натянул брюки и отошел к камину. Там он остановился, и его лицо
застыло в каменной неподвижности, словно у статуи. Живыми казались одни
лишь глаза. — Как? — коротко спросил он. Роми покачала головой.
— Разве это так важно? Его опущенные руки непроизвольно сжались в
кулаки. — Еще как важно! — бросил он; — Или ты
вообразила, будто я просто не замечу, что до меня ты не спала с мужчиной?
— Он заставил себя притушить тот восторг собственника, которым
наполняло его уже одно произнесение этих слов. — А ведь ты больше
трех лет была замужем! Роми в смятении закусила губу. Ей предстояло решить,
к кому быть лояльной — к живому или к мертвому. Доминик пристально
смотрел на нее. — Ну так как? — настойчиво спросил он. Если
рассказать ему, это не послужит гарантией счастья, а Роми слишком
перестрадала, чтобы рисковать сейчас всем. — Я уверена, Доминик, что
у тебя немало собственных идей на этот счет, — небрежно ответила она.
Мрачные, противоречивые мысли теснились в его мозгу. Неясные страхи искали
себе названия; — О, разумеется, — холодно сказал он. — В
идеях недостатка нет. — Правда? Боже, вот она лежит передо мной,
подумал он, подавив готовый вырваться стон. Такая прекрасная и такая
чертовски соблазнительная в полузастегнутой мужской рубашке, из-под которой
видны ее шелковые чулки и аппетитные полоски голой плоти над ними. —
Не потому ли Марк исключил тебя из своего завещания? — резко спросил
он. Роми вздохнула. — Он исключил меня из своего завещания, потому
что я просила его об этом. Черные брови приподнялись, придав лицу
откровенно недоверчивое выражение. — О, вот как? — Да, вот так.
— Презрительный тон Доминика задел ее гораздо меньше, чем задело бы
его безразличие. Ведь эта потаенная внутренняя борьба, отражавшаяся на
холодном и прекрасном лице, определенно показывала, что ему не все равно.
Неужели для нее еще не все потеряно? — Делить там, в сущности, было
нечего, — спокойно сказала она ему. Недвижимость так или иначе должна
перейти к будущим поколениям. Ее унаследует племянник Марка. А остальное
— весьма скромная сумма наличными и драгоценности —
потребовалось для оплаты ухода за матерью Марка. Она очень слаба здоровьем
и нуждается в круглосуточном уходе... — Да, я знаю, — мрачно
сказал он, и взгляд его серебристых глаз снова обратился к ней. —
Твой поступок, Роми, заслуживает всяческого восхищения, но я так и не
приблизился к пониманию того, почему... — Мы физически не выполнили
наших супружеских обязанностей? — Роми посмотрела на свои ничем не
украшенные руки. — Вот именно. Роми думала о Марке и о том, как
старалась утешить и ободрить его. О том, как долгими, темными ночами
держала его руку в своих, пытаясь отогнать его страхи. Хотя бы в этой малой
степени она давала ему то, чего он не мог получить от нее никаким другим
путем... Она подняла на Доминика внезапно увлажнившиеся глаза; ее лицо
выражало полнейшее смятение — Это история Марка, — сказала она.
— А Марк мертв! — Он почти со злобой хлестнул ее словами.
— Да. — Марк был мертв. И Марк любил ее — в той степени,
в какой был вообще способен любить кого бы то ни было. Последнее, что он
сказал ей перед смертью, были слова: "Будь счастлива, Роми. Обещай мне". И
она ответила сквозь едва сдерживаемые слезы: "Обещаю". — Я не спала с
Марком до того, как мы поженились, — медленно заговорила она. —
В чем мы только что убедились, — резко бросил он; его полуприкрытые
веками глаза смотрели подозрительно. Роми сглотнула. — Он объяснил
это тем, что любит и уважает меня и поэтому хочет подождать до свадьбы.
— Продолжай. — Я знала, что в наше время большинство людей
ведет себя иначе, но почему-то и сама была рада подождать. — Роми
снова сглотнула. — Мне казалось, такое решение доказывало, что он
очень меня любит. И потом... Уловив дрожь у нее в голосе, Доминик
нахмурился. — Что потом? — Я уверилась, что на самом деле
хотела подождать. Что у меня не было желания немедленно прыгнуть к нему в
постель. Что я не такая легкомысленная, как.., как... — Как твоя
мать? — вдруг догадался он, и словно какая-то пелена спала у него с
глаз. — Да. — Роми почти машинально застегнула еще одну
пуговицу на рубашке, не замечая, что глаза Доминика неотступно следят за ее
движениями. — Потом я встретила тебя. В лифте. Ну, а дальше.., дальше
ты сам все знаешь. Она стала яростно тереть глаза тыльной стороной сжатой в
кулак руки, и Доминику пришлось подавить в себе желание пересечь комнату и
снова заключить ее в объятия. — Да, — сказал он суровым тоном.
— Я знаю, что было дальше. Это воспоминание с тех пор преследует меня
повсюду, Роми. — И меня тоже! — зло откликнулась она. —
Или ты и впрямь думаешь, что я вела себя таким образом с каждым симпатичным
встречным мужчиной? Ну? Ты думаешь так или нет? — Нет, — не
медля ни секунды, ответил он. — Я так не думаю. Она торопливо
смахнула со щеки слезу. — Когда я в тот день вернулась к себе в
номер, я не знала, что мне делать. Может быть, я бы даже поговорила с
матерью, да только она валялась на кровати мертвецки пьяная. А потом пришел
Марк, и я... — Она подняла голову, и Доминик, прочитавший правду в ее
темных глазах, отшатнулся, будто она его ударила. — Ты рассказала
ему? — недоверчиво спросил он. — Ты рассказала Марку? —
Конечно, я рассказала ему. — Что конкретно ты ему рассказала? —
Его глаза угрожающе сверкнули. Роми сглотнула. — Я сказала ему, что
мы позволили себе.., интимные ласки. Что при других обстоятельствах мы,
вероятно, занялись бы любовью. В конкретные подробности я вдаваться не
стала. — Слава Богу! — негромко произнес Доминик. — Я
дала ему возможность отменить свадьбу, но он и слышать об этом не захотел.
Он во всем винил себя, говорил, что сам поставил меня в такое положение,
потому что... — она с трудом перевела дыхание, — потому что не
занялся со мной любовью. Он сказал мне, что ты относишься к тому типу
мужчин, у которых всегда сотни любовниц, и что даже если я отменю свадьбу,
то буду тебе нужна не дольше, чем на одну ночь. — Вот как? —
спросил Доминик тихим, бесстрастным голосом. Она сложила вместе побелевшие
в костяшках кулаки. — Он просил и умолял меня остаться с ним и выйти
за него замуж. — И ты согласилась? — спросил он, словно не веря
услышанному. — Ты согласилась? Ее глаза были странно пусты. —
Да, я согласилась, — печально сказала она. — Но я была очень
молода, Доминик. Мне было страшно, я чувствовала себя виноватой и
запутавшейся. И я хотела вырваться из той обстановки, которая меня
окружала. Марк это знал, он играл на моих слабостях, а я, надо признаться,
позволяла ему... Да и оптимизма у меня было хоть отбавляй. Я убедила себя,
что в нашу брачную ночь моей любви и привязанности к Марку будет
достаточно, чтобы стереть всякую память о тебе. — Но этого не
произошло? Роми покачала головой. — Нет, не произошло. Мы не
занимались любовью ни в брачную, ни в какую-либо другую ночь. — Марк
не захотел? — Марк не мог, — сказала она бесцветным голосом.
— Марк страдал импотенцией. Доминик шумно вздохнул. Боже правый, с
горечью сказал он про себя. — И когда ты это обнаружила, Роми? г Она
сглотнула. — Фактически в нашу брачную ночь. Он тогда мне и сказал об
этом. Глаза Доминика сузились от едва сдерживаемого гнева. — Он
заранее был готов сделать с тобой такое? Вступать в брак.., без брачных
отношений? Роми уставилась на него округлившимися глазами. Ей раньше ничего
подобного и в голову не приходило.. — Марк сказал мне, что секс
никогда не вызывал у него интереса, но он боялся проконсультироваться по
этому поводу у врача. А когда все-таки сделал это, вскоре после нашей
свадьбы, то выяснилось, что у нас осталось очень мало времени. — И,
конечно, ты не могла в тот момент бросить его, верно? — высказал он
свою догадку. — Разумеется, не могла, — сказала Роми. — И
он этого не хотел. — Эмоциональный шантаж, — медленно произнес
Доминик. — Ну, все было гораздо сложнее, чем ты сформулировал,
Доминик. Я некоторым образом ощущала, что это самое малое, что я могла
сделать после того, как предала его.., да еще с его лучшим другом. На мне
лежала по крайней мере часть вины за то, что вашей дружбе пришел конец. И
все было не так уж плохо, как сейчас кажется. Марк мне нравился. Всегда
нравился. Нет, жизнь с ним не была какой-то ужасной тюрьмой. Я радовалась,
что могла ему помочь. И потом, — грустно закончила она, — мне
просто больше некуда было идти. Они долго молчали. Наконец Доминик как-то
странно, тоном приговора, сказал: — Понятно. И Роми решила, что
уйдет, не теряя лица. Прежде чем он ее вышвырнет. Она неловко поднялась,
намереваясь скорее пойти наверх и переодеться. Надетая на ней белая рубашка
хранила его запах и вызывала у Роми невыносимо ясные воспоминания о том,
как потрясающе прекрасно он занимался с ней любовью. — Я, пожалуй,
пойду, — сказала она. Он нахмурился, — Куда? — Домой.
Куда угодно... Во всяком случае, подальше отсюда. Он принял настороженную
позу человека, решающего, как ему лучше всего справиться с молодой,
необъезженной лошадью. Она направилась к двери, чувствуя, что определенно
выглядит смешно в рубашке до середины бедер и туфлях на высоких каблуках.
— Если ты сейчас выйдешь отсюда, Роми Солзбери, то знай, что навсегда
выйдешь и из моей жизни, — послышалось у нее за спиной. Роми резко
обернулась, ища у него на лице какого-то знака. — А какая у меня
может быть альтернатива? — Альтернатива состоит в том, что ты
остаешься. Но что он ей предлагает? Чудесное любовное приключение? Будет ли
ей этого достаточно? Готова ли она принять такое предложение, если хочет
гораздо, гораздо большего? — Но остаться ты сможешь лишь при одном
условии, — продолжал он все тем же невозмутимым, почти бесстрастным
тоном. А вот и расплата. Интересно, подумала Роми, как он это сформулирует.
Будет настаивать на том, чтобы обговорить основные правила с самого начала?
Будет добиваться, чтобы она от него ничего не требовала? Чтобы просто
всегда была у него под рукой? Роми внутренне ощетинилась. Вот пусть и
оставит при себе все эти условия! Она наклеила на лицо сладенькую улыбочку.
— - И что же это за условие? — Чтобы в один прекрасный день ты
попыталась найти в своем сердце силы полюбить меня почти так же сильно, как
люблю тебя я, — мягко сказал он. Долгие секунды они оба молчали.
— О, Доминик! — вскрикнула она и залилась слезами. — Да я
же люблю тебя — с самого начала! Со дня нашей встречи я только о тебе
одном И думала! А ты ничегошеньки не понимал — глупый, бестолковый ты
человек! говорила она сквозь рыдания. Он притянул ее к себе и дал
выплакаться. Она рыдала, орошая слезами его голую грудь, потом он нашел
платок в верхнем кармане сброшенного пиджака и ласково вытер ей лицо. И
только когда она перестала всхлипывать, он позволил себе улыбнуться и
поцеловать кончик ее носа с той глупой сентиментальностью, которую обычно
презирал в других людях и которой теперь — что было чрезвычайно
странно — захотел предаваться до конца дней своих! — Я правда
бестолковый? — тихо спросил он. — Правда! — Значит, надо
полагать, о супружестве не может быть и речи? Роми подозрительно воззрилась
на него. — Если ты так думаешь, Доминик Дэшвуд, — заявила она,
— то ты действительно тупой! Он опять усмехнулся — на этот раз
ошеломляющему отсутствию у нее всякой логики. — Когда? — Когда
хочешь. Мне все равно, лишь бы сразу жить вместе. — Тогда надо как
можно скорее, — сказал он ей строгим голосом. Потому что мы только
что занимались любовью без малейшей предохранительной меры. — Кошмар!
— У Роми голова пошла кругом. — И в самом деле! — Потом
она нахмурилась. — Ты всегда так неосторожен? Доминик спрятал улыбку.
Он не привык, чтобы его отчитывала женщина. И нашел, что это ему нравится.
— Никогда, — честно признался он. — Но я думал, что ты на
пилюлях. Пожалуйста, Роми, не делай такое лицо. Ты должна признать, что,
учитывая все обстоятельства, с моей стороны было вполне логично сделать
подобное предположение. — Может быть. — Она вздохнула и
поцеловала его колючий подбородок. А если бы у меня до тебя были миллионы
партнеров? Он глубоко заглянул ей в глаза. — Ты знаешь, мысль о
предохранении в целях профилактической защиты от тебя даже не приходила мне
в голову. А ведь раньше я никогда не подвергал себя такому риску. —
Почему же ты поступил иначе со мной? Ведь в моем случае защитные меры с
твоей стороны были бы в порядке вещей — учитывая прошлые
обстоятельства! — Потому что я забыл обо всем! Я следовал инстинкту,
— ласково сказал он. — Может, в глубине души я знал, что рискую
только остаться с разбитым сердцем! Ну, уж это тебе никак не грозило,
подумала Роми. — Вообще-то, — вслух размышлял он, — если
уж говорить о неосторожности, мне было бы интересно услышать, почему ты не
предупредила меня, что ты девственница?.. — Его темные брови
вопросительно поднялись. Роми вздохнула. — Наверное, хотела отплатить
тебе. Ты же считал меня нимфоманкой, вот я и решила доказать тебе, что это
не так. — Месть в самой сладкой ее форме? — спросил он. —
Можно и так сказать. — Но уж очень драматически обставленная. —
Ты пробуждаешь во мне все самое отрицательное, Доминик, пробормотала Роми.
Но он покачал головой. — Все самое положительное. Что ж, с этим она
спорить не собиралась. — Кроме того, — призналась она, —
я ужасно боялась, что если ты узнаешь, то обязательно захочешь поступить
благородно. — "Благородно" — это как? Роми пожала плечами.
— Ну, ты настаивал бы на том, что я должна оставаться чистой и
незапятнанной. И не стал бы заниматься со мной любовью. Он ухмыльнулся.
— Во мне могут быть благородные черты, дорогая, но я не полный идиот!
— Он прищурил глаза, словно ему в голову только что пришла какая-то
мысль. — Это.., гм.., божественное приключение в саду... Как
девственница могла научиться такому, скажи на милость? — Просто
заставила работать свое воображение, — самодовольно ответила Роми.
— Видишь ли, Доминик, у меня очень живое воображение! Его глаза
потемнели. — А не пойти ли нам сейчас в постель? — прорычал он.
— О да, да! — счастливо выдохнула она. — А можно будет
опять заняться этим? Доминик громко рассмеялся. Он уж и не помнил, когда
еще смеялся с таким легким сердцем. — В любой момент, когда захочешь,
дорогая. — Тут он заметил телефонную трубку, валявшуюся на полу возле
дивана. — Вот черт — кто-то из нас, должно быть, сшиб трубку
ногой, — сухо заметил он и восхитился тем, как мило она покраснела.
Он опустил трубку на рычажки, и почти сразу же телефон пронзительно
зазвонил. Роми слушала, как он говорил: — Ммм. Когда? Хорошо. Это
здорово! Да. Да, она здесь. — И наконец: — Я женюсь. Да!
Конечно, на Роми. Мы все тебе расскажем. Завтра? — Он широко
улыбнулся Роми. — Ну, завтра, пожалуй, нет. Я подозреваю, что в
ближайшие несколько дней у нас будет очень напряженно со временем. Я тебе
позвоню. — Он положил трубку со слегка озадаченным видом. — Это
была Трисс, — объяснил он. — Арчи пытался нам дозвониться, но
не смог и тогда позвонил ей и Кормэку. Они с Долли приехали в больницу как
раз в тот момент, когда их невестка произвела на свет девочку. Малышка
крошечная, но абсолютно нормальная! И обе чувствуют себя хорошо. — О,
Доминик! — У Роми перехватило дыхание. — Ведь это же просто
чудесно, правда? — Правда. — Он блаженно улыбнулся. —
Вообще все чудесно. — Да, вот еще что. — Она поджала губы,
когда он подхватил ее на руки. — Ммм? — Откуда Трисс могла
знать, что ты собираешься жениться на мне? Он усмехнулся. — Перед
приемом я сказал ей, что хочу.., как бы это сказать.., очиститься от тебя.
— Поэтому ты и пригласил меня сюда? — тихо спросила она.
— Боюсь, что так. — Вид у него был покаянный, а глаза
отсвечивали серебром, как лунная дорожка на поверхности пруда за окнами.
— Но дело не только в этом. Ты попала в самую точку, когда
заподозрила, что я хочу заставить тебя влюбиться в меня, дорогая.
Признаться, было такое намерение. Но я не слишком скрупулезно анализировал
свои мотивы. Видишь ли, Роми, я думал, что по истечении приличествующего
времени траура после смерти Марка ты захочешь меня разыскать. А когда этого
не случилось, то я.., я... — Что ты? — прошептала она, думая о
том, какое бесчисленное множество раз она снимала телефонную трубку, чтобы
позвонить ему, и снова опускала... Она боялась, что он с презрением
отвергнет ее. — Почувствовал себя использованным, — признался
он. — Именно кобелем, от которого ты получила дешевое удовольствие...
Я не мог тебя забыть. Больше того, память о тебе не давала мне жить хоть
каким-то подобием нормальной жизни. Вот я и замыслил хитростью заманить
тебя сюда, опутать и обольстить. Чтобы иметь возможность причинить тебе
такие же страдания и муки, какие сам был вынужден испытывать, когда ты была
далеко. — Месть? — спросила Роми. — Месть, — эхом
отозвался он, и его лицо потемнело. — Но на сей раз мне не хватило
ума, и я не понял, что это я сам все еще околдован тобой. Он смотрел на нее
открытым взглядом, чуть улыбаясь одним уголком рта. — И я никогда не
Закладка в соц.сетях
