Жанр: Любовные романы
Неотразимая
... пытаясь оттащить прочь, и тогда он грубо отталкивал ее, и она
падала на пол, но он ее не замечал, не слышал ее рыданий, он не сводил глаз
со своей драгоценной Ньевес...
И другая сцена.
Она и Дэв стоят, обнявшись, у окна и смотрят, как от крыльца отъезжает
нагруженная чемоданами машина.
Элизабет навсегда покидает остров. Дэв произносит:
Скатертью дорога
, — и, повернувшись к Ньевес, говорит:
Прости меня,
дорогая, что я не сразу понял: я всегда любил одну тебя
. И заключает ее в
объятия. Тут раздается музыка, и он ее целует...
Сонно вздохнув, Ньевес открыла глаза. Вот как должно быть. Но почему тогда
все иначе? Как Дэв не понимает?
И вдруг ее осенило.
— Это потому, что он не знает! — произнесла она вслух. —
Конечно! Он не знает, что я его люблю. А если не знает, то что ему остается
делать?
Так происходило во всех романах, которые она читала дюжинами. Герой и
героиня всегда любили друг друга, но не знали об этом.... во всяком случае,
узнавали только на последних страницах. И всегда герой, держа героиню в
объятиях, произносил:
Почему ты не сказала мне раньше, любимая?
Причина же
заключалась в том, что героиня была совсем юной... ее ровесницей... и такой
же застенчивой.
— Нужно ему сказать!
Ньевес была потрясена, как просто все оказалось.
Все дело в том, что он не знает! И нужно побыстрее ему сказать. Но сначала привести себя в порядок.
Она взлетела вверх по лестнице. Кинулась в душ.
Потом вытерлась насухо, припудрилась тальком, надела свежее белье и самое
нарядное платье. Затем принялась расчесывать щеткой волосы, пока они не
заблестели, пощипала щеки и покусала губы, чтобы они стали яркими и
соблазнительными. Жаль, что тетя Хелен не разрешает ей пользоваться
косметикой... Этому учили в школе, но только в последнем классе. Зато у тети
Марджери ее полным-полно...
Перед Ньевес стояли баночки и коробочки, кисточки и тюбики, кремы и гели —
все, о чем только можно мечтать.
Руки у нее дрожали, и тушь для ресниц попала в глаз, ручьем потекли слезы, и пришлось пойти умыться.
Зато вторая попытка оказалась успешнее. В увеличительном зеркале ресницы и
впрямь были длинными... пожалуй, надо наложить погуще тени. И чуточку румян
на щеки... Помедлив над целой батареей тюбиков с губной помадой, она выбрала
светло-розовую, которая оказалась липкой, но придала ее пухлым губам
соблазнительный блеск. Вот это да! Она и в самом деле хорошенькая. Никто не
станет этого отрицать.
И, наконец, перенюхав множество пузырьков, она выбрала тот, на котором было
написано
L'Air du Temps
. Затем, любуясь собой, сделала пируэт перед
большим зеркалом. Что такого есть у Элизабет Шеридан, чего не было бы у нее,
если не считать нескольких сантиметров роста и почти тридцати килограммов
веса?
Нужно, чтобы Дэв побыстрей ее увидел. Вот он удивится!
Она знала, что он в доме на пляже. Сказал, что будет там работать. Она
приготовит ему сюрприз. Откроет дверь и встанет на пороге, а он повернет
голову и...
Ее мечты прервал шум подъехавшей машины. Она кинулась к окну — это был он!
Ньевес бросила последний отчаянный взгляд в зеркало и пулей помчалась вниз.
Когда она почти спустилась, Дэв выходил из гостиной. Он поднял голову и
увидел ее. Она остановилась, положила руку на перила и, выдержав эффектную
паузу, с загадочной улыбкой стала неторопливо спускаться по ступенькам,
рассчитывая его удивить.
— Привет, моя радость, — сказал он. — Не видела случайно
Элизабет?
Ньевес застыла на месте.
— Нет.
Услышав ее обиженный голос, он повернул голову и теперь разглядел ее как
следует.
— Что ты с собой сделала? — спросил он, на самом деле удивившись.
— Ты находишь, что я изменилась? — спросила она игриво.
— Ты стала похожа на позолоченную лилию.
Толком не поняв, что это означает, она решила счесть эту фразу за
комплимент.
— Ну что, по-твоему, я хорошенькая?
— Я всегда тебе об этом говорил.
— Да, но..'.
— Что
но
?
— Я хочу сказать... по-настоящему хорошенькая.
— Очень хорошенькая.
Он улыбался, голос звучал ласково. Она просияла.
Все шло прекрасно... Но вдруг он повернулся к ней спиной.
— Ты куда? — В ее голосе звучала паника.
— Я ищу Элизабет. — Он открывал двери и заглядывал в все комнаты.
— Для чего?
— Она пошла поговорить с Луисом Бастедо.
Ну и что? — подумала Ньевес. А я? Почему он не глядит на меня? Она
нахмурилась. Заметив это, Дав небрежно спросил:
— В чем дело, моя радость? Не с кем поиграть?
— Не смей обращаться со мной, как с ребенком! — Ее побагровевшее
лицо стало таким злым, что он отпрянул назад. — Я больше не маленькая и
не хочу, чтобы меня, погладив по головке, отсылали прочь! Меня тошнит от
этого!
Так вот почему она разоделась. И накрасилась.
Такое платье подошло бы пятнадцатилетней девочке, подумал он, осознавая
справедливость ее слов. Невинный вырез и рукава фонариком... В ее глазах
застыло настоящее отчаяние.
— Я никому не нужна, — горько пожаловалась Ньевес. — Все
бегают за ней...
— Не огорчайся, моя радость... Я думал, ты болтаешь с миссис Хокс.
— Она с Серафиной. Теперь они все время вместе.
Даже им я не нужна. — В шоколадных глазах стояли слезы. — Я здесь
никому не нужна....
Бедняжка, подумал Дэв. Ревность и уязвленное самолюбие. Черт бы тебя побрал,
Дейвид...
— Хочешь, поищем Элизабет вместе?
Нет, не хочу, взбунтовавшись, подумала Ньевес, хочу, чтобы ты искал меня.
Меня! Почему ты не смотришь на меня, не хочешь замечать? Нужно показать ему,
что она уже не ребенок. Показать, что она женщина..
Дэв отмечал малейшие изменения живого, выразительного лица, на котором было
слишком много неумело наложенной косметики. Но тело под детским платьем было
телом женщины. Беда в том, что ее эмоциональное развитие отстало от
физического, вернее, было искусственно задержано. Она сейчас переживает
опасный возраст и особенно нуждается в поддержке и утешении.
К кому ей еще пойти, как не к нему?
— Хорошо, — угрюмо произнесла Ньевес, — поищем ее вместе.
Он ласково ей улыбнулся и взял за руку.
— Зачем она тебе понадобилась? — спросила она удрученно.
— Она отправилась к Луису Бастедо. Он должен сообщить ей... не слишком
приятные вести.
— О тете Хелен? — догадалась она.
— Обо всем, — он посмотрел нанес. — Я понимаю, тебе кажется,
что все бросили тебя, но здесь происходят... не совсем обычные вещи.
— Я знаю!
Они задержались на террасе, и Дэв посмотрел сверху на парк, где белой лентой
вилась дорога. Она была пуста.
— С тех пор, как она появилась, все пошло не так, — возмущенно
начала Ньевес. — Это из-за нее все переменилось.
Надеюсь, изменилась и она сама, подумал Дэв. Но объяснять это Ньевес
бесполезно. Она видела — чувствовала, — что все вокруг рушится, и, не
вдаваясь в рассуждения, нашла в Элизабет виновницу всех несчастий.
— Пойдем к берегу, — предложил он, — навстречу машине.
Ньевес молча поплелась за ним, лихорадочно соображая, как привлечь его
внимание. Времени было в обрез: вот-вот на дороге могла появиться машина. Но
как это сделать? Как? Она вспомнила романы, которые служили ей путеводителем
в мир взрослых. Там всегда имелась сцена, в ходе которой героиня вдруг
оказывалась на руках у героя, и все заканчивалось страстным поцелуем...
Иногда героиня, споткнувшись, подворачивала ногу, а иногда им обоим грозила
опасность, и герою приходилось ее спасать. Но об опасности не могло быть и
речи, а вот если бы она упала... Нужно сделать так, чтобы он ее обнял,
ощутил ее тело, понял, что она не девочка! И с этого момента все пойдет, как
и положено в романах: он возьмет ее на руки, она поднимет на него глаза, он
поцелует ее и потом...
Она решилась. Так и нужно сделать. Но как? Как?
Спустившись с террасы, Дэв свернул на газон, чтобы пройти коротким путем
через розарий. Там, где розарий подходил к дороге, стояла мраморная скамья —
с нее можно было любоваться пейзажем, вдыхая аромат роз.
Но Ньевес знала, что розарий разбит в низине, чтобы уберечь усыпанные
цветами кусты от резкого ветра.
Если бы только она смогла поскользнуться на ступеньках из красного кирпича!
Темнело, таинственно алел закат. А после будет совсем легко, сославшись на
больную ногу, опереться на него, почувствовать, как его руки поддерживают
тебя, поднимают...
Она мечтала об этом так страстно, что, едва они приблизились к лестнице, все
именно так и произошло: она действительно поскользнулась на стертой верхней
ступеньке и, громко вскрикнув, полетела вниз, раскинув руки.
Реакция Дэва была мгновенной. Полуобернувшись, он поймал ее на лету, но,
потеряв равновесие, стал пятиться вниз по ступенькам, испуганная Ньевес
обхватила его за шею, так что ему пришлось ее обнять, и, наконец, на
последней ступеньке ему удалось остановиться.
Ее лицо оказалось напротив его лица, и, быстро облизав губы, чтобы они
выглядели соблазнительнее, она прошептала:
Поцелуй меня, Дэв! Скорее!
—
она старалась, чтобы голос звучал сексуально, но получилось так, словно она
охрипла, — и прежде, чем Дэв успел открыть от изумления рот и
расхохотаться, ее губы прижались к его плотно стиснутым губам. Она с такой
силой обхватила его за шею, что он не мог пошевелиться.
Отпрянув от него, чтобы перевести дух, она слабо улыбнулась — и увидела, что
по другую сторону дороги стоит Элизабет. Должно быть, она появилась на
вершине холма, когда Ньевес целовала Дэва. Что ж, тем лучше!
— К чему таиться? — громко сказала Ньевес. — Признайся, что
ты любишь меня .. Хватит молча страдать? — Едва Дэв открыл рот, как она
закрыла его своей ладонью. — Дай мне сказать... Я люблю тебя, —
воскликнула она звенящим голосом. — Теперь ты это знаешь... Мне
хочется, чтоб ты знал... Я люблю тебя!
Тебе не нужно больше притворяться, честно! Не бойся нарушить мой покой...
признайся же, что любишь...
Я это знаю, но теперь скажи мне это сам.
Она прижала губы к его губам с такой силой, что он покачнулся.
Ему пришлось поднять ее на руки и спуститься с нижней ступеньки на газон,
где он мог твердо стоять на ногах. Ньевес крепко прижалась к нему. Когда она
снова посмотрела на дорогу, Элизабет там уже не было.
Поставив Ньевес на ноги, Дэв сдержанно произнес:
— Что все это значит? — Он старался, чтобы в его голосе звучало
негодование.
— Я же сказала тебе! — Она топнула ногой. — Я тебя люблю!
— Я знаю это. Я тебя тоже люблю. — Он произнес это прежним
покровительственным тоном, без положенной в подобных случаях страсти.
— Я говорю не о такой любви!
— А о какой?
— О настоящей любви, — со страстью заявила Ньевес. — О такой!
Она снова потянулась к нему, обвила его шею руками и прижалась губами к его
губам.
— Ax, — сказал Дэв, как только она его отпустила. — О такой
любви! — В его голосе проскользнула насмешливая нотка.
— Не смейся надо мной! — произнесла она обиженно. — Тебе не
полагается надо мной смеяться.
— А что мне полагается? — спросил он спокойно.
— Признаться, что и ты меня любишь!
— Но я же только что тебе сказал!
— Не так! — Она топнула ногой. — Ты должен сказать мне по-
настоящему... Теперь ты знаешь, что я тебя люблю, и можешь признаться мне в
любви, а раньше ты сомневался, потому что думал, что я слишком молода, но я
уже взрослая...
На этот раз Дэв не мог удержаться от смеха.
— О Господи! Ты опять начиталась романов... я говорил Хелен, что тебе
пора переходить в чему-нибудь другому.
— Не смейся! — страстно воскликнула Ньевес. Ты не должен надо мной
смеяться! Я не ребенок, я уже взрослая! — В опровержение своих слов она
расплакалась.
— Прости меня, моя радость, — теперь голос Дэва звучал совершенно
серьезно. Ньевес затихла и, шмыгая носом, подняла на него глаза. — Я
виноват. Мне нужно было заметить это раньше.
Ее лицо просияло.
— Ты любишь меня! Любишь! Я так и знала!
Она снова бросилась к нему, но он остановил ее, взяв за кисти.
— Я уже взрослая, — лихорадочно бормотала Ньевес. — Неужели
ты не видишь?
Дзе вздохнул. Этого ему хотелось меньше всего.
И именно теперь... Он поднял голову и посмотрел на дорогу. Никого.
— Не жди ее! — вспыхнула Ньевес. — Смотри на меня! Ты любишь
меня, а не ее!
— С каких это пор? — спросил Дэв.
Его голос испугал ее. Ньевес опустила голову. Она хорошо знала этот тон.
— С тех пор, как умер твой дедушка? — спросил Дав. — Или с
тех пор, как приехала Элизабет?
Он был прав, но от испуга она ринулась в атаку.
— Это не имеет значения. Я знаю об этом, и все.
Дэв покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Не все.
Он взял ее за руку, подвел к скамейке. Она заметила, что он еще раз бросил
взгляд на дорогу. Затем решительно усадил ее рядом с собой.
— Я люблю тебя, — с несчастным видом сказала Ньевес. — Многие
мои ровесницы любят мужчин старше... Мне скоро восемнадцать! Многие в этом
возрасте выходят замуж!
— Тебе пока семнадцать, и ты пока недостаточно взрослая, чтобы понимать
смысл того, что говоришь.
— Я понимаю! Я хочу принадлежать тебе!
— Ты ошибаешься, — произнес Дэв тоном, не терпящим
возражений. — Ты хочешь, чтобы тебя любили, я понимаю, но вот
так. — Он ласково обнял ее за плечи, как прежде. Он не сжимал ее
могучими руками, как это полагалось в романах. Он обнимал ее не страстно, а
заботливо.
— Я знаю, что ты меня любишь, — сказал он мягко. — Но это
совсем не то же самое, что
быть влюбленной
...
Я тоже люблю тебя, но я в тебя не
влюблен
.
— Нет, я влюблена, влюблена!
Он посмотрел ей в глаза. Она затравленно глядела на него.
— Прекрасно, тогда докажи мне это.
— К-как д-доказать? — запинаясь, произнесла она.
— Очень просто. Поцелуй меня как следует. Как целуют возлюбленных.
— К-как с-следует? — Она растерялась. — Что ты имеешь в виду?
Есть только один способ целоваться: ты касаешься губами чьих-то губ.
Ньевес всю жизнь так рьяно опекали и оберегали, что она не имела ни
малейшего представления о поцелуях, которые получают и раздают в порыве
страсти. Ей было позволено читать романы, не имеющие к реальной жизни
никакого отношения. Даже фильмы, которые она смотрела, тщательно отбирались.
Она никогда не ходила на свидание с мальчиками. Она брела с завязанными
глазами по улицам и переулкам сексуальных приключений Марджери. Матти Арден
была для нее Другом Семьи. Монахини не дремали. Мадам Лоран тоже.
Ее воспитанницы покидали пансион девственными в мыслях, словах и поступках.
Девственность всегда была в цене, а разве ее подопечные предназначались не
для продажи? Родители хотели, чтобы они попали в постель к своим мужьям
неискушенными в любви, им предстояло учиться, а не учить. А после того, как
они производили на свет наследника — а лучше нескольких, — им
позволялось переключиться на любовников.
Но не раньше. Секс не должен был поднимать свою уродливую голову, но даже
если бы это произошло, то опасаться было нечего: ни одна из воспитанниц
мадам Лоран не знала его в лицо.
Поэтому Ньевес была в полной растерянности. Она не имела ни малейшего
понятия, о чем говорит Дэв.
— А я-то думал, ты меня любишь.
— Люблю... люблю!
— Тогда докажи.
Ньевес была в панике. Что делать? В романах поцелуи назывались сладкими,
страстными, тайными, но более подробно не описывались.
Ее замешательство не укрылось от опытных глаз Дэва.
— Ты мог бы научить меня...
— Если ты меня и в самом деле любишь, тебе ни к чему уроки.
Ньевес была на грани слез.
— Ну я тебя прошу... пожалуйста, покажи мне...
Дело в том, что... — она вспыхнула, — я никогда ни с кем не целовалась.
— Я знаю, — Дэв произнес эти слова таким тоном, что у нее из глаз
брызнули слезы.
— Так я никогда не научусь, — в отчаянии всхлипывала она.
— Научишься, но не у меня.
— Но я хочу научиться у тебя... пожалуйста, Дэв... пожалуйста!
Лицо у Дэва вдруг стало совершенно чужим. Глаза смотрели на нее совсем не
так, как раньше. Сердце Ньевес испуганно забилось.
— Ты в этом уверена? — спросил он.
— Абсолютно! Прошу тебя, Дэв, покажи мне, как целуются влюбленные.
— Что ж, ничего не поделаешь... — вздохнул Дэв. — Ты в самом деле
выросла.
И вдруг он крепко обнял ее, и она с ужасом почувствовала его язык у себя во
рту, а руку у себя на груди!
Она была в шоке! Стала вырываться, брыкаться и, оттолкнув его, отскочила на
другой конец скамейки, с остервенением вытирая губы ладонью.
— Какая мерзость! Так люди не целуются!
— Так целуются любовники, — ответил Дэв, и она внезапно поняла,
что он говорит правду. — Взрослые люди, которые понимают, что такое
любовь и что такое быть любовниками. Ты отдаешь мужчине не только душу, но и
тело.
Ньевес судорожно вздохнула.
— Если бы я попросил тебя об этом, смогла бы ты заниматься со мной
любовью? Раздеться? Лежать обнаженной в моих объятиях?
Испуганно вскрикнув, Ньевес вскочила со скамьи.
Это не Дэв! Милый, доброжелательный, заботливый Дав никогда не произнес бы
таких ужасных слов!
— Любовь не похожа на роман, моя радость. Любовь — это множество вещей,
одна из которых секс!
Ньевес молчала.
— Мы говорим о любви, — продолжал он мягко, — но секс — это
то, что мы делаем, когда любим и любимы... мужчины и женщины. Ты любишь меня
именно так? Ты готова заняться со мной любовью?
Ньевес заткнула уши руками.
— Ты ведешь себя отвратительно! Ты не должен говорить таких вещей!
— Но ты же сказала, что любишь меня, — Дэв был мягок, но
неумолим. — По-настоящему меня любишь.
Ньевес залилась слезами. Затем она почувствовала, что сидит на знакомых
коленях, знакомые руки обнимают ее по-старому, в его прикосновениях уже не
было ничего отвратительного. Он дал ей платок.
— Я в самом деле люблю тебя, — всхлипнула она. Но по-другому...
— Знаю, моя радость. И мне пришлось тебе это продемонстрировать.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Поэтому ты так себя вел?
— Да. Потому что, когда ты созреешь для такой любви, когда встретишь
мужчину, в которого будешь
влюблена
, тогда все будет по-другому... это
будет просто изумительно.
Широко раскрыв глаза, еще с сомнением, но уже с надеждой, она спросила:
— Правда?
Она ничего об этом не знала. В романах никогда не говорилось о физической
стороне любви. О том, как это страшно. Но глаза, которые глядели на нее, уже
не пугали ее, его руки не сжимали ее, словно тиски, сидеть у него на коленях
было удобно и спокойно, и сам он пах знакомым испанским одеколоном. Она с
облегчением вздохнула. Он снова был ее милым, надежным, заботливым Дэвом.
— Ты разыграл меня, — сказала она с довольной улыбкой.
— Нет, — ответил он, и его голос звучал серьезно. — Если бы
ты любила меня так, как говоришь, ты бы сама этого хотела... и ждала этого
от меня.
Она встревоженно посмотрела в его уверенные голубые глаза.
— Ты не шутишь?
— Нет. Так будет.
Она слишком поздно поняла, что зашла на чужую территорию. Слишком поздно
догадалась, что романы — это одно, а любовь — совсем другое.
— Но ведь ты не ждешь этого от меня, верно?
Она молча покачала головой.
— Ты ждешь от меня вот этого. — Он усадил ее поудобней у себя на
коленях и ласково, как в детстве, обнял ее.
— Ты ищешь ласки и утешения, моя радость, потому что вдруг ни у кого не
оказалось для тебя времени. И это очень грустно. Но тебя все любят: я, тетя
Хелен, Касс и твой отец.
— Нет, он меня не любит!
— Да, и он тоже.
— Мне нужно, чтоб ты меня любил, — Ньевес прижалась к Дэву.
— Я и люблю, и всегда буду любить. Этого ничто не изменит. — Он
снова улыбнулся. — Так значит, друзья?
Ньевес порывисто обняла его.
— Да, да... самые близкие, любящие друзья.
— Вот кто мы такие, ты и я. Любящие друзья. — Он бережно отвел
прядь волос с ее лица. — В этом доме и так не хватало любви. И ты
почувствовала, что теряешь последнее. — Он широко улыбнулся. — Но
это не так.
Ничего не изменилось, моя радость.
— Это мне и хотелось знать, — сказала робко Ньевес. — Что...
— она осторожно подбирала слова, — что ей не удалось все изменить.
— Больше всего изменилась она сама, — ответил Дав спокойно. —
Вот почему я ее искал. Ты говоришь, что тебе одиноко. А каково ей сейчас?
Предположим, не она, а ты узнала, что все, что ты думала о себе до этих пор,
оказалось не правдой... что твой отец вовсе не твой отец и кто твоя мать —
непонятно...
Ньевес зябко повела плечами. Она не подумала об этом.
— Ты нуждаешься в утешении, а тебе не приходило в голову, что Элизабет
тоже в нем нуждается? Вот почему я хочу ей помочь.
Ньевес молча кивнула, ее отзывчивое сердце сжалось от сострадания. Теперь
она еще лучше поняла, какой Дэв добрый.
— Тогда давай поищем ее. Пройдемся вниз по дороге.
И не успела Ньевес открыть рот, чтобы сказать:
Я только что видела ее
, как тут же в испуге закрыла.
Если она все расскажет, то Дэв ужасно на нее рассердится. Ее сердце
затрепетало от страха. Она этого не выдержит, только не сейчас, когда им так
хорошо вдвоем.
О Господи, подумала она, что я наделала! Она понимала, что должна во всем
признаться, но одна мысль об этом приводила ее в ужас. Она скажет позже...
Объяснит Элизабет, что все это глупая шалость. Но едва представив себе
взгляд этих холодных зеленых глаз, она перепугалась еще больше. Лицо,
глядевшее на них с дороги, ничего не выражало. Оно было каменным. Элизабет
просто повернулась и ушла. Если б она любила Дэва, она наверняка так этого
бы не оставила. Она потребовала бы объяснений. Но тут Ньевес вспомнила, что
в романах героине нередко приходилось видеть, как герой целует другую
женщину, и она делала из этого совершенно не правильные выводы. Но разве Дэв
не сказал, что настоящая любовь не имеет с романами ничего общего? Она
окончательно запуталась. Не знала, что думать, как поступить...
Она украдкой взглянула на Дэва. Тот хмурился. Конечно, он ужасно на нее
рассердится...
И вдруг они заметили далеко внизу огни машины.
— Наверное, это она, — сказал Дэв.
Он ее любит, подумала Ньевес, не в силах подавить пронзившую ее острую боль.
И вот уже яркий свет фар ударил им в лицо. Дэв стоял посреди дороги,
раскинув руки. Но это была не Элизабет. Это был Дан Годфри за рулем своего
астона мартина
.
— Что вам от меня нужно? — крикнул он весело. — Жизнь или
кошелек?
— Я думал, это Элизабет. Ты не видел ее?
— Нет, не видел. А почему вы ее ищете? Она что, исчезла? Или что-нибудь
случилось? — спросил он с надеждой.
— Нет, но она пошла к Луису Бастедо. Поговорить о Хелен.
— А... — Дан улыбнулся. — Надеюсь, ты не вообразил, что она
собралась покончить с собой решив, что с нее довольно... — проворчал он.
От этих слов Ньевес стало еще хуже, но она ничего не могла сказать в
присутствии Дана Годфри.
— Возможно, она решила пройтись пешком, — заметил Дан. — Вы
же знаете, какой она ходок. Влезайте, я отвезу вас домой. Наверное, она уже
там. Тебе придется сесть к Дэву на колени, — предупредил он Ньевес,
открывая дверцу. — Но ты ведь не против, верно? Стараясь не глядеть на
Дана, она забралась в машину и замерла. Она чувствовала себя предательницей,
безмоз
...Закладка в соц.сетях
